Сосед. Босс. Враг.

Я взрослый человек. Я профессионал. Я не ударю кризис-менеджера ноутбуком посреди переговорной. Даже если он этого заслуживает.

Я не ударю кризис-менеджера ноутбуком.

Я не ударю кризис-менеджера ноутбуком.

Я не…

— Романовская.

Я подняла глаза.

Он смотрел на меня. Спокойно. Изучающе.

— Да?

— Вы так смотрите на мою ручку, будто планируете её убийство. Я бы сказал даже — мучительную казнь с отягчающими обстоятельствами.

— Я рассматриваю варианты, — честно призналась я. — Пока склоняюсь к тому, чтобы сломать её и закопать останки в цветочном горшке на подоконнике. Под покровом ночи. Без свидетелей.

Он слегка наклонил голову.

И вдруг едва заметно улыбнулся.

Это была не добрая улыбка. Не дружеская. Не та, которой обмениваются коллеги за чашкой кофе. Это была улыбка человека, который точно знает, что вас бесит — и наслаждается каждым моментом этого бешенства.

— Дерзайте, Романовская, — сказал он. — Но имейте в виду: у меня запасная ручка. И она стучит громче.

Я отвернулась. Вот тогда я окончательно поняла. Он делает это специально. Каждое движение.

Каждое слово. Каждый, чёрт возьми, стук ручкой.

Он проверяет границы, ищет слабые места и наслаждается процессом.

Совещание началось.

Кто-то рассказывал про квартальные показатели. Кто-то показывал графики, на которые всем было плевать. Генеральный сидел во главе стола и кивал с видом человека, который уже мысленно на обеде.

Я пыталась слушать.

Правда пыталась.

Но рядом сидел он.

И каждые несколько минут я слышала его голос.

— Это неэффективно.

— Эти цифры нужно пересчитать.

— Маркетинг может работать дешевле, если пересмотреть подход.

Каждая его фраза звучала как личное оскорбление.

Он комментировал презентацию отдела продаж — и я молчала.

Он задавал вопросы бухгалтерии — и я молчала.

Но когда очередь дошла до маркетинга, я почувствовала, как внутри закипает.

— Интересно, — сказал он, когда Оля закончила рассказывать про аналитику. — А где здесь воронка конверсии?

— В следующем слайде, — ответила Оля.

— Покажите.

Оля переключила. Он посмотрел. Помолчал.

— Можно оптимизировать.

— Каким образом? — спросила Оля.

Он начал объяснять. Быстро. Чётко. По делу.

И я ненавидела себя за то, что в его словах была логика.

Он действительно разбирался в том, о чём говорил.

Это бесило ещё больше.

В какой-то момент я не выдержала.

— Воронцов.

Он повернул голову. Медленно. Плавно. Как хищник, который заметил добычу.

— Да, Романовская?

— Вы когда-нибудь пробовали не вмешиваться в проекты, которые ещё даже не разобрали?

В комнате стало тихо.

Оля замерла с открытым ртом. Саша перестал помешивать кофе. Лена из бухгалтерии посмотрела на меня с ужасом и восхищением одновременно.

Он спокойно посмотрел на меня.

— Я как раз этим и занимаюсь, Романовская. Вмешиваюсь в проекты, которые уже разобрали. Чтобы понять, можно ли сделать лучше.

— Правда?

— Правда.

— Тогда почему каждый ваш комментарий звучит так, будто вы уже решили, что всё плохо? — я говорила тихо, но в тишине переговорной каждое слово звучало как выстрел.

Он чуть наклонился ближе. Слишком близко. Я почувствовала его дыхание. И этот проклятый запах. И то, как его глаза потемнели.

— Потому что, — сказал он тихо, почти шёпотом, — хороший специалист всегда готов доказать обратное. Если вы уверены в своём проекте — докажите. Я слушаю.

Я прищурилась. Могу поклясться, мои глаза-хамелеоны, сейчас вместо зелёных —карие, как это обычно бывает, когда я крайне недовольна.

— Вы меня провоцируете?

— Нет.

Пауза.

Он смотрел на меня в упор.

И затем:

— Я вас проверяю.

Вот теперь стало интересно. Я медленно закрыла ноутбук.

— Отлично, — сказала я.

Он слегка приподнял бровь.

— Что именно?

Я улыбнулась самой вежливой улыбкой в мире.

— Тогда приготовьтесь, Воронцов.

Он смотрел на меня внимательно. В его взгляде появилось что-то новое — не насмешка, не холодный расчёт. Что-то живое.

— К чему?

Я наклонилась чуть ближе. Теперь между нами не осталось почти ничего. Сантиметры. Дыхание. Воздух, который, казалось, искрил.

— Я не люблю проигрывать, — сказала я. — Ни в работе. Ни в войне. Ни в чём.

Он молчал секунду. Две. Три. И в этот момент его взгляд изменился — стал темнее, глубже. И кажется более заинтересованным. Как будто он только что понял одну очень важную вещь. Как будто я только что сказала то, что он хотел услышать.

— Я тоже, — ответил он.

Глава 12. Коридор

Совещание закончилось так же внезапно, как начинается пожарная тревога посреди рабочего дня, когда никто не знает, где выход, а начальство уже сбежало по лестнице первым. Люди вылетали из переговорной с такой скоростью, будто Воронцов объявил не об оптимизации бюджетов, а о зачистке территории с применением тяжелой артиллерии. Воздух в комнате всё ещё вибрировал от напряжения, но стулья уже опустели, а ноутбуки исчезли в сумках быстрее, чем я успела осознать, что только что произошло.

Оля подскочила ко мне, схватила свой ноутбук и уставилась на меня глазами человека, который только что стал свидетелем публичного самосожжения на городской площади.

— Ты с ума сошла, — выдохнула она, и в её голосе слышался не столько упрёк, сколько искренний ужас за моё будущее.

— Возможно. Психиатры пока не поставили окончательный диагноз, но я работаю над этим, — пожала я плечами, стараясь выглядеть более беззаботной, чем чувствовала себя на самом деле.

— Это же Воронцов. Если верить слухам, пережил три слияния, парочку реструктуризаций и вышел из них с повышением, — прошептала она, оглядываясь на дверь, как на орудие казни.

— Я заметила. — Ответила я, с силой захлопнув крышку ноутбука. Звук получился громче, чем я планировала, и он прозвучал как точка в этом разговоре.

— Он тебя съест. Даже не прожуёт, — Оля покачала головой с видом опытного патологоанатома, констатирующего смерть.

— Подавится. У меня кости острые, — отрезала я, подхватывая компьютер и сумку.

Оля только вздохнула и выскользнула за дверь, оставив меня наедине с тишиной и ощущением, что я только что подписала себе приговор, но почему-то чувствую не страх, а злой азарт.

Я осталась последней.

Ну, почти последней. Судьба любит иронизировать надо мной с особым цинизмом.

Когда я вышла в коридор, он встретил меня вакуумной пустотой. Офис гудел где-то в отдалении — принтеры монотонно выплёвывали бумагу, телефоны надрывались в кабинетах, и где-то даже смеялись. Нормальная жизнь продолжалась, пока я чувствовала себя так, будто только что вышла с ринга после пяти раундов с тяжеловесом.

Я сделала два шага к спасительному повороту в свой отдел.

— Романовская.

Я замерла на месте.

Конечно. Куда же без этого. Как в дешёвом триллере, где маньяк всегда появляется в тот момент, когда героиня думает, что всё самое страшное позади.

Медленно, с внутренней дрожью, которую я надеялась не выдать, я повернулась.

Он стоял в дверях переговорной, опираясь плечом о косяк с небрежностью хищника, который никуда не спешит, потому что знает — жертва никуда не денется. Руки скрещены на груди, чёрная папка зажата под мышкой, словно продолжение его безупречного тела. Спокойный. Собранный. С абсолютным выражением лица человека, который только что не устроил публичную порку на глазах у всего отдела и даже не запыхался.