Сосед. Босс. Враг.

— Вот ведь… — пробормотала я и перевернулась на спину, уставившись в потолок уже с другим выражением лица.

Потолок молчал. Он вообще в последнее время подозрительно много молчал.

Через десять минут я уже стояла перед зеркалом в ванной, собирая волосы в высокий хвост. Процесс требовал концентрации: кудри, как назло, вились в разные стороны, отказываясь подчиняться расчёске.

Сегодня был важный день. В агентстве намечалось совещание по оптимизации расходов, что на корпоративном языке означало одно: будут искать, кого можно сократить без ущерба для бизнеса. А поскольку маркетинг обычно считается статьёй расходов, а не инвестиций, мы с отделом чувствовали себя как овцы на бойне в ожидании ножа.

Я выбрала строгий костюм. Бежевый, минималистичный, с идеально выглаженными стрелками на брюках и пиджаком, который сидел как влитой. Макияж — скульптурирование, чтобы лицо выглядело старше и серьёзнее. Туфли — на каблуке, хоть и убийственном, но внушающем уважение.

В нашем агентстве свои законы джунглей: если ты выглядишь моложе своих двадцати шести, тебя непременно примут за стажёрку и будут снисходительно похлопывать по плечу. А я не для того пять лет пахала, вкалывала ночами, выгрызала проекты зубами и доказывала, что креатив — это не просто «ой, придумала красиво», чтобы сейчас какие-то дяди в дорогих костюмах решали, достойна ли я остаться в команде.

— Дисциплина, значит… — пробормотала я, глядя на своё отражение и вспоминая вчерашнюю записку. — Посмотрим, кто кого, мистер Идеальный Порядок.

Я подмигнула себе, подхватила сумку и вышла.

В подъезде было тихо и светло. Лампочки горели ровным жёлтым светом, создавая обманчивое ощущение домашнего уюта. Я нажала кнопку лифта. Двери разъехались с лёгким шелестом, открывая кабину.

И я замерла.

Внутри уже стоял мужчина.

Высокий. Очень высокий — мне, даже на каблуках, пришлось бы задирать голову, чтобы посмотреть ему в глаза. В тёмном пальто, которое сидело на нём так, будто его не в магазине купили, а шили лично по индивидуальным меркам в мастерской. Рукава — идеально по запястью, ни миллиметра лишней длины. Часы — дорогие, но без дурацкой показухи, когда циферблат размером с блюдце кричит на весь автобус: «Посмотрите, сколько я стою, и завидуйте молча».

Взгляд спокойный. Внимательный.

Слишком внимательный для восьми утра, когда нормальные люди ещё не проснулись и смотрят на мир сквозь пелену недосыпа.

Он чуть кивнул, приветствуя. Движение было экономным, без лишних жестов — ровно настолько, чтобы соблюсти приличия, но не потратить лишней энергии.

— Доброе утро, — сказал он.

Голос ровный. Низкий. С той особенной бархатистой глубиной, от которой у некоторых барышень, наверное, подкашиваются коленки и сами собой возникают глупые мысли. Но я не некоторые барышни. У нас в агентстве такие голоса — раз плюнуть, особенно на переговорах с заказчиками, когда они пытаются давить авторитетом.

— Доброе, — ответила я коротко и шагнула в лифт.

Двери закрылись.

Лифт дрогнул и поехал вниз, отсчитывая этажи с мягким, убаюкивающим жужжанием.

Я смотрела на сменяющиеся цифры над дверью. Пятый… четвёртый… третий… Краем глаза, чисто автоматически, я изучала своего случайного попутчика. Профиль — отдельная песня. Чёткая линия лба, прямой нос, волевой подбородок с лёгкой ямочкой. Такие профили рисуют на античных монетах или чеканят на памятниках полководцам. Губы — тонковатые, но это даже хорошо, потому что пухлые губы на таком мужском лице смотрелись бы странно. Тёмные волосы, коротко стриженные, но не наголо — аккуратно, с достоинством. Никаких выбритых висков или молодёжных экспериментов. Всё строго, но при этом видно, что за волосами ухаживают — они блестят на утреннем солнце, уложены, но без фиксации, как будто, так и должно быть.

И тут в голову пришла мысль.

Теория вероятности.

Сколько процентов, что этот мужчина — тот самый сосед сверху? Тот, чьи записки уже неделю лежат у меня в ящике стола? Тот, кто пишет про дисциплину каллиграфическим почерком без единой помарки?

Дом немаленький. Два подъезда, по пятнадцать этажей в каждом, на каждой площадке по четыре квартиры. Математически шанс встретить именно своего соседа сверху в лифте в случайное утро — примерно один к… даже считать не хочу. Мизерный.

Но совпадение по времени. По тому, что он живёт явно выше. По этому дурацкому чувству, которое вдруг зашевелилось где-то под ложечкой, как будто внутренний радар уловил что-то знакомое.

Он слишком аккуратный. Слишком собранный. Слишком… идеальный для живого человека. И от него пахнет. Чисто, свежо, без агрессии. Какой-то сложный, дорогой аромат, в котором угадываются ноты бергамота, древесной коры и ещё чего-то неуловимого, что заставляет втягивать воздух глубже, чем хотелось бы.

Я мысленно дала себе подзатыльник.

— Ненавижу ранние подъёмы, — пробормотала я скорее себе, чем ему. Просто чтобы заполнить тишину, которая становилась какой-то слишком напряжённой.

— Это вопрос привычки, — спокойно ответил он.

Я внутренне напряглась.

— Или дисциплины, — добавил он.

Вот тут я замерла.

Слово.

То самое слово, которое он вчера написал в записке. Которое стало лейтмотивом всей нашей переписки. Медленно, стараясь не делать резких движений, я повернула голову и посмотрела на него в упор.

Чёткая линия подбородка, которую не скрывала даже лёгкая утренняя небритость. Сдержанная мимика — ни одной лишней эмоции на лице, ни намёка на улыбку или хотя бы вежливую заинтересованность. Глаза тёмные, внимательные, изучающие — они смотрели на меня с тем же холодным любопытством, с каким я, наверное, рассматривала его.

Не улыбается — но и не холодный. Просто… контролирует. Каждый мускул, каждое движение, каждое слово. Как человек, привыкший держать всё под контролем.

Слишком идеальный для того, кто пылесосит в 00:07.

Или — идеально подходящий?

— Вы всегда так философствуете по утрам? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и даже чуть насмешливо.

Он слегка приподнял бровь — движение было едва заметным, миллиметра на два, но я уловила. У меня вообще хорошая наблюдательность, профессиональное.

— Только если есть повод, — ответил он.

Лифт замедлил ход. На табло загорелась цифра «2». Лифт мягко остановился на первом этаже.

Двери открылись с тихим шипением.

Он вышел первым — естественно, так выходят мужчины, которых учили, что в лифт женщина заходит первой, а выходит последней, но при этом придерживать дверь и пропускать вперёд в других ситуациях. На секунду задержался, придерживая створку рукой в тёмной перчатке.

— Хорошего дня, — сказал он.

Я прошла мимо. Совсем близко — буквально в нескольких сантиметрах. Ветерок от движения донёс до меня его запах уже отчётливее. Чистый, спокойный, без сладости и тяжести. Что-то древесное, с оттенком морской свежести и едва уловимой пряностью. Я не разбираюсь в мужских ароматах, но этот вдруг захотелось вдохнуть глубже.

Опасный, вот какой. Опасный для спокойствия.

— Постараюсь выжить, — буркнула я и вышла в подъезд.

На улице я машинально обернулась. Он шёл к чёрной машине, припаркованной у обочины. И теперь, при дневном свете, я наконец смогла его как следует рассмотреть.

Высокий. Очень. Метр восемьдесят пять, наверное, а может, и все девяносто. Широкие плечи, которые идеально держат посадку пальто — не как у качков, которые перекачались и теперь ходят как шкафы, а естественно, спортивно.

Он шёл к чёрной машине, припаркованной у обочины. Автомобиль был такой же, как он сам — дорогой, но без показухи. Не навороченный спорткар и не представительский лимузин, а что-то среднее, солидное и уверенное в себе. Двигался он спокойно, без суеты, но с той внутренней грацией, которая бывает у людей, привыкших, что мир под них подстраивается, а не наоборот.

Он или не он?

Если это он — то он слишком нормальный. Слишком человеческий. Таким не пишут записки про децибелы и баланс. Такие носят с собой обаяние и лёгкую улыбку, а не секундомер и блокнот для записей нарушений.

Если не он — то я только что устроила мысленный допрос невиновному человеку, приписав ему чужие грехи, и теперь чувствую себя законченной параноичкой, которая видит врагов в каждом случайном попутчике.

Я села в такси и поймала себя на том, что улыбаюсь.

Идиотская ситуация.

И почему я улыбаюсь?

Глава 6

День был адским. Таким адским, что даже вспоминать не хочется, но придётся, потому что это важно для понимания моего вечернего состояния.

В офисе с самого утра объявили, что в компанию вводят ту самую кризисную оптимизацию расходов. Это слово — «оптимизация» — в современном бизнесе звучит так же зловеще, как «уплотнение» в коммунальных квартирах советского времени. Никто не знает, что именно будут оптимизировать, но все подозревают, что первыми под нож пойдут именно маркетологи. Потому что, видите ли, «креатив сложно измерить в деньгах», а «пилить бюджет на производстве проще, когда понятны цифры».

В отделе повисло напряжение. Густое, липкое, как патока. Кто-то нервно шутил про «работу мечты, с которой не выгоняют, а оптимизируют», кто-то уже втихаря обновлял резюме на профильных сайтах, а наша секретарша Леночка, самый осведомлённый сотрудник во всём агентстве, шепнула мне в курилке, что «сокращать будут по-тихому, но сильно». И фамилии уже якобы есть в списке, но она, конечно, не скажет, потому что не сплетница.

Я смотрела на неё и думала, что если бы не сплетница, то откуда бы она знала про список.

К концу дня голова гудела, глаза слезились от монитора, а внутри поселилась тяжёлая, вязкая тревога, которая не отпускала даже после третьей чашки кофе.

Я вернулась домой поздно. Часы показывали начало двенадцатого, за окном было темно, и только редкие окна в соседних домах горели жёлтым уютным светом.

В квартире было тихо и холодно. Я включила ноутбук, открыла презентацию по новому жилому комплексу — надо доделать визуализацию, чтобы завтра было чем крыть, если начнутся вопросы по эффективности моей работы. И в этот момент интернет исчез. Просто взял и исчез. Без предупреждения, без системной ошибки, без стандартного «произошёл сбой подключения».

Я моргнула.

Нажала F5. Потом ещё раз. Потом с силой, будто от этого что-то зависело. Ничего.

Проверила роутер. Лампочки горели ровным зелёным светом, как новогодняя гирлянда. Подключение к сети есть, сигнал отличный.

Интернета — нет.

— Только не это, — простонала я, откидываясь на спинку стула и закрывая глаза.

Перезагрузила роутер. Подождала положенную минуту. Пощёлкала пальцами в воздухе, как заклинание, призывающее высшие силы техники сжалиться над простым маркетологом.

Ноль.

Я достала телефон. Мобильная сеть работала отлично, даже YouTube грузился без задержек. Зашла в настройки, открыла список доступных Wi-Fi сетей.

Моя собственная сеть — «Marina_R» — была на месте, с отличным сигналом, но подключение к ней почему-то не давало доступа в интернет. Как будто кто-то перекрыл шлюз, но оставил табличку с названием.

И ещё одна сеть. Новая. «6_00_Это_Норма»

Я замерла.

Сначала я подумала, что мне показалось. Что глаза от усталости играют со мной злые шутки. Что такого просто не может быть, потому что не может быть никогда.

Я протёрла глаза и посмотрела снова.

«6_00_Это_Норма».

Сигнал — максимальный, все палочки горят. Значит, источник совсем близко. В пределах квартиры. Или этажом выше. Или у соседей слева.

Но судя по названию, источник был ровно один.

Я медленно выдохнула сквозь зубы.

— Ты серьёзно? — прошептала я в пространство. — Ты назвал свою Wi-Fi сеть в честь нашего конфликта?

Интернет по-прежнему не работал.

Я посидела минуту, собираясь с мыслями. Потом встала, накинула худи поверх футболки (потому что в подъезде всегда прохладно), сунула ноги в тапки — и только выйдя, ужаснулась: на тапках были мордочки зайцев. Розовые, с ушами и глупыми глазами. Да и плевать! Поднялась на этаж выше. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь пульсом в висках. Остановилась перед знакомой дверью — чистой, строгой, без намёка на индивидуальность.

Постучала.

Тишина.

Я постучала ещё раз, настойчивее.

Шаги. Тяжёлые, уверенные, знакомые по утреннему топоту — только сейчас они звучали не надо мной, а рядом, за тонкой деревянной дверью.

Дверь открылась.

И передо мной стоял ОН.

Тот самый мужчина из лифта.

Спокойный. Собранный. В домашнем свитере — тёмно-сером, мягком на вид, из кашемира или чего-то подобного. Свитер делал его чуть менее идеальным и чуть более… живым. Домашним. Почти уютным.

Без улыбки.

С абсолютно нейтральным выражением лица, за которым, я чувствовала, скрывается целый океан мыслей.

— Да? — спросил он.

У меня внутри всё перевернулось.

Это он.

Я стояла перед ним, сжимая в руке телефон, на котором не работал интернет, и понимала, что обратного пути нет.

— У вас… интернет работает? — спросила я.

Шедеврально. Марина, ты гений коммуникации. Ты могла бы спросить что-то умное, например, «вы случайно не знаете, почему моя сеть вдруг перестала работать именно после того, как рядом появилась сеть с провокационным названием?». Но нет, ты спросила про интернет. Как последняя домохозяйка.

Он посмотрел на экран моего телефона. Потом на меня. В его глазах мелькнуло что-то — смешинка? Изумление? Узнавание? — но лицо осталось невозмутимым, как у статуи.

— Работает, — ответил он.

Пауза.

Его взгляд чуть задержался на моём лице, будто он тоже что-то вычислял, сопоставлял, анализировал.

— Проблемы?

Я прищурилась.

— А у вас нет привычки… вмешиваться в чужие сети?

Его бровь дрогнула — на этот раз заметнее, почти на полсантиметра.

— Я предпочитаю прямые переговоры, — ответил он.

Я смотрела на него и чувствовала, как между нами, на этой лестничной клетке, зазвенело напряжение. Тонкое, как паутинка, и прочное, как стальной трос. Воздух между нами, казалось, сгустился, стал почти осязаемым.

— Ясно, — сказала я как можно равнодушнее. — Тогда извините.

Я развернулась, собираясь уйти с достоинством, насколько это вообще возможно в ситуации, когда ты стоишь перед незнакомым мужчиной в тапках с зайцами, с дурацким вопросом и с чувством, что проиграла какую-то важную партию.

— Соседка.

Голос за спиной — низкий, спокойный, но с какой-то новой интонацией. Тёплая насмешка? Любопытство?

Я замерла, не оборачиваясь.

— Да?

— Пароль на роутере лучше не оставлять стандартным, — сказал он. — Это небезопасно.

Я медленно, очень медленно повернулась.

Он стоял в дверях, скрестив руки на груди. Свитер задрался на запястьях, открывая тонкую полоску кожи. На его губах — нет, не улыбка. Но что-то, очень на неё похожее. Лёгкое движение, которое делало его идеально выверенное, сдержанное лицо почти человеческим. Почти тёплым.

— Спасибо за заботу, — сказала я ледяным тоном, каким обычно разговариваю с наглыми заказчиками, которые просят «сделать подешевле, но чтоб выглядело как за миллион».

И гордо, насколько позволяли тапки, спустилась вниз.

Закрыла дверь.

Прислонилась к ней спиной и выдохнула так, будто пробежала стометровку.

Интернет вернулся через минуту. Сам. Без объяснений, без перезагрузок, просто значок соединения загорелся, и всё заработало.

Я медленно сползла по двери на пол и уставилась в одну точку. Я открыла на телефоне список доступных сетей.

«6_00_Это_Норма» исчезла. Как не бывало. Растворилась в эфире, будто её и не было.

Сверху было тихо. Абсолютно, подозрительно, зловеще тихо.

Я подняла голову к потолку и впервые за всё время поняла: эта война перестаёт быть просто войной. Она становится опасно, смертельно, невероятно интересной. И, кажется, я только что проиграла первый раунд личной встречи. Но Марина Романовская так просто не сдаётся.

Я встала, отряхнула штаны, подошла к ноутбуку и включила музыку. Тихо. Фоном. Чтобы он знал: я здесь. Я помню. Я никуда не делась. И самое главное — я теперь знаю, как он выглядит. Знаю, что у него есть тёплые свитера и почти улыбка. Знаю, что он пахнет древесиной и морем.

Посмотрим, мистер «6:00 — это норма», кто кого.

Я выключила свет и легла в кровать.

Перед глазами всё ещё стояло его лицо — спокойное, сдержанное, с этой едва заметной усмешкой в углах губ.

— Чёрт, — прошептала я в темноту. — Кажется, я влипла.

Потолок молчал.

Но я готова поклясться, что надо мной кто-то не спал.

Глава 7. Добро пожаловать в ад

Если ад и существует — а я, прожив двадцать шесть лет в маркетинге, в этом почти не сомневаюсь, — то его врата открываются фразой, которую наш генеральный директор произносит с утра пораньше, даже не дав нам допить кофе:

— Коллеги, с понедельника у нас новый кризис-менеджер.

Я даже не поднимаю головы от ноутбука.

Во-первых, у меня дедлайн по туристической кампании, и если я сейчас отвлекусь, то потеряю мысль, которую выстраивала последние два часа. Во-вторых, кризис-менеджеры — это такая же неизбежность в жизни агентства, как смена сезонов или повышение цен на кофе в автомате. Они приходят, устраивают показательные выступления, сокращают пару человек для острастки, режут бюджеты, портят людям нервы и уходят через полгода, оставляя после себя запах переработанного воздуха и лёгкий пепел от сожжённых амбиций. Ритуал, не более.

— Его зовут Дмитрий Алексеевич, — продолжает генеральный тоном, каким обычно сообщают, что в семье ожидается пополнение.

Я машинально отмечаю, что имя мне ничего не говорит. Ну Дмитрий и Дмитрий. В Калининграде их тысячи. В бизнес-среде — сотни. Это ничего не значит.

— Он уже здесь. Прошу любить и жаловать.

И вот тут я поднимаю голову.

Потому что интонация у генерального какая-то... особенная. Смесь гордости и лёгкого испуга, как у человека, который привёл в дом тигра и теперь не уверен, что тигр будет есть только предложенный корм.

Дверь в переговорную открывается.

И я понимаю, что карма — это не просто смешное слово из инстаграмных цитат.

Карма — это сука с отличным чувством юмора.

Он входит спокойно.

Без суеты, без лишних движений, без той нарочитой уверенности, которой грешат многие новички, пытающиеся с порога доказать, кто тут главный.

Серый костюм — идеально сидящий, но без намёка на показушную дороговизну. Прямой взгляд, который почему-то невозможно поймать, но при этом кажется, что он видит всех одновременно. Походка человека, который не спрашивает разрешения — он просто идёт, а мир подстраивается.

Тот самый.

Из лифта.

Из вчерашнего вечера.

Из моих снов, чёрт бы их побрал.

Мир, пожалуйста, скажи, что это просто совпадение.

Пожалуйста.

Я даже готова поверить в теорию вероятности, которую вчера высмеивала.

Он скользит взглядом по кабинету — спокойно, оценивающе, методично. Не как человек, который знакомится с коллективом. А как тот, кто уже всё просчитал, разложил по полочкам и теперь просто сверяет факты с мысленными заметками.

Когда его глаза доходят до меня — пауза.

Доля секунды, которую я бы не заметила, если бы не смотрела на него в упор.

Он меня узнаёт.

Я вижу это по едва заметному движению зрачков, по микроскопическому напряжению скул.

Я — тоже.

Но выражение его лица не меняется. Ни намёка. Ни тени улыбки, ни намёка на «о, привет, соседка».

Идеальный контроль. Как всегда.

Предатель. Мало ему быть сверху в доме, он хочет и тут доминировать!

— Рад присоединиться к команде, — говорит он ровно.

Голос тот же. Низкий, спокойный, без лишних интонаций. Тот самый голос, который желал мне спокойной ночи через дверь. Тот самый, который вчера посоветовал сменить пароль на роутере.

Ах вот ты какой, уважительный.

— Моя задача — оптимизировать процессы, — продолжает он, обводя взглядом притихший коллектив. — И сделать так, чтобы компания зарабатывала больше, тратя разумнее.

Слово «тратя» он произносит чуть чётче. С нажимом.

И снова смотрит на меня.

Прямо.

В упор.

Я мило улыбаюсь.

Улыбкой, которая на корпоративном языке означает: «Я сейчас тебя уничтожу, но культурно, в рамках субординации».

Он, кажется, понимает.

Потому что в уголках его глаз мелькает что-то, подозрительно похожее на усмешку.

Глава 8. Проверка боем

Совещание начинается ровно в одиннадцать.

Я сижу напротив него — специально выбрала это место, чтобы видеть глаза. В моём опыте, глаза говорят больше, чем любые отчёты. Особенно когда человек пытается делать вид, что он просто выполняет работу, а не ведёт личную войну.

Он листает презентации на общем экране. Молча. Без комментариев. Только иногда делает пометки в своём идеальном блокноте — том самом, из которого, подозреваю, рождаются его записки.

Очередь доходит до меня.

Мой проект — рекламная кампания для туристического сезона. Дополненная реальность, интеграция с городскими пространствами, баннерная сетка, таргет. Два миллиона бюджета, три недели работы, команда из пяти человек. Всё просчитано, всё обосновано, всё согласовано на предыдущих этапах.

— Романовская, — произносит он.

Голос ровный. Спокойный. Убийственно спокойный.

— Да, Дмитрий Алексеевич?

— Объясните, пожалуйста, почему компания должна тратить два миллиона на баннеры, которые никто не замечает?

В комнате становится тихо.

Абсолютно.

Даже кондиционер, кажется, перестаёт жужжать.

Я чувствую, как коллеги замирают. Лена из бухгалтерии перестаёт дышать. Арт-директор Серёжа, который сидит слева от меня, вжимается в кресло, будто надеется стать невидимым. Генеральный смотрит в стол и что-то старательно рисует в ежедневнике — наверное, цветочки или план побега.

Все ждут.

Ждут, что я начну оправдываться.

Ждут, что буду краснеть, заикаться, объяснять, доказывать, умолять.

Обычно так и происходит. Кризис-менеджеры давят, креативщики прогибаются, бюджеты режутся, все расходятся по углам зализывать раны. Но он не на ту напал.

Я делаю паузу.

Смотрю на него. Прямо в глаза. Тёмные, глубокие, с этим его вечным холодком.

И спокойно, очень спокойно отвечаю:

— Потому что это не баннеры.

Он чуть приподнимает бровь.

Миллиметр. Полмиллиметра. Но я вижу. Я теперь знаю все его микро-движения.

— Правда? — в голосе появляется что-то похожее на интерес.

Я встаю, подхожу к экрану, открываю свою презентацию. Руки не дрожат. Голос не срывается. Внутри — холодная, расчётливая злость, которая делает меня сильнее.

— Это часть воронки, — говорю я, переключая слайды. — Баннеры — только верхушка. Ниже — дополненная реальность в городских пространствах, интеграция с навигаторами, геотаргетинг, ретаргетинг на тех, кто уже интересовался регионом. Два миллиона — это не просто «покрутить картинки». Это полное погружение туриста в бренд с момента, когда он только начинает планировать поездку.

Я перехожу к следующему слайду. Графики, цифры, прогнозы. Всё красиво, всё убедительно.

— Конверсия в целевые действия прогнозируется на уровне пятнадцати процентов. Это выше среднего по рынку. Окупаемость — шесть месяцев. Дальше проект выходит в плюс и начинает приносить прибыль.

Я замолкаю и смотрю на него.

В комнате тихо. Все ждут его вердикта.