Сосед. Босс. Враг.

Он медленно откидывается на спинку кресла. Складывает руки на груди. Смотрит на меня так, будто я — подопытный кролик, который вдруг заговорил. И заговорил убедительно.

— Хорошо, — говорит он.

Я выдыхаю.

— Тридцать процентов снимаем, — добавляет он.

Что?

— Простите?

— Тридцать процентов бюджета, — повторяет он спокойно, будто речь идёт о чаевых в ресторане. — На непредвиденные расходы. Остальное утверждаю.

У меня внутри всё закипает.

Тридцать процентов — это полтора миллиона вместо двух. Это сокращение команды. Это отказ от части функционала. Это убитая идея, которую он только что своими руками добивает.

— Это убьёт проект, — говорю я, и голос всё-таки дрожит. Чуть-чуть. Но я слышу это сама.

— Значит, проект был слишком хрупким, — пожимает он плечами.

И вот здесь внутри что-то обрывается.

Я смотрю на него и вижу не начальника. Я вижу соседа сверху. Человека, который пылесосит в час ночи. Который пишет записки про дисциплину. Который вчера стоял в дверях в кашемировом свитере и почти улыбался.

И сейчас он сидит и спокойно убивает мою работу.

— Если вы хотите экономить, — говорю я, и голос звучит громче, чем планировалось, — можно начать с более очевидных расходов.

Тишина становится ещё гуще.

Он медленно поднимает взгляд от бумаг. Смотрит на меня. В упор.

— Например?

И вот здесь я делаю глубокий вдох.

Потому что сейчас будет либо победа, либо увольнение.

Но я уже не могу остановиться.

— Например, — говорю я, и мой голос звучит в тишине как выстрел, — с кризис-менеджеров, которые приходят в компанию и начинают ломать то, что ещё работает. Просто чтобы доказать свою нужность.

В комнате можно резать воздух.

Лена из бухгалтерии прикрывает рот рукой. Серёжа перестаёт дышать окончательно. Генеральный поднимает голову и смотрит на меня с ужасом и восхищением одновременно.

Я сказала это.

Вслух.

При всех.

Человеку, который теперь мой начальник.

Человеку, который живёт у меня над головой.

Человеку, с которым у меня теперь личные счёты.

Он молчит.

Секунда.

Две.

Три.

Он просто смотрит на меня. Изучает. Сканирует. Просчитывает.

В его глазах — что-то новое. Не злость. Не обида. Что-то другое, чему я не могу подобрать названия.

Четыре.

Пять.

— Продолжайте, — говорит он.

Я замираю.

Что?

— Продолжайте работать над проектом, — поясняет он. — В рамках нового бюджета. Через месяц жду промежуточные результаты. Цифры. Не эмоции.

Он закрывает папку и переводит взгляд на следующего выступающего.

— Следующий.

Я стою у экрана и не верю. Он не злится. Не кричит. Не вызывает охрану. Он просто... перешагнул через меня как через надоевшее препятствие, как через муху, которая слишком громко жужжит. Я сажусь на место. Ноги не слушаются. В ушах шумит.

Он только что срезал мой бюджет. Публично. Унизительно. И даже не удостоил меня нормальным ответом на мою выходку. Коллеги отводят взгляды. Лена смотрит в стол. Серёжа делает вид, что очень занят своими бумагами.

Я сижу и смотрю на него.

А он спокойно слушает следующий отдел, делает пометки, кивает.

Как будто ничего не случилось.

Глава 9

Совещание заканчивается через час. Я выхожу последней — специально задержалась, делая вид, что собираю бумаги. На самом деле просто ждала, когда все уйдут.

Он остаётся в переговорной. Стоит у окна, спиной ко мне, и смотрит на улицу. Свет падает так, что чёрный силуэт кажется вырезанным из бумаги. Я делаю два шага к двери. Останавливаюсь. Разворачиваюсь.

— Вы любите порядок, да? — мой голос звенит в тишине пустой комнаты.

Он медленно поворачивается. В этом движении нет неуверенности, только расчёт.

— Предпочитаю эффективность, — отвечает он.

— Даже если ради неё нужно испортить чужую работу?

— Если работа не выдерживает пересчёта — значит, она не работа, а хобби.

Он говорит это абсолютно спокойно. Без злости, без раздражения, без тени эмоций.

И это бесит сильнее, чем если бы он кричал.

— Значит, это вы.

Он чуть прищуривается. Теперь в его взгляде появляется что-то новое — интерес? Любопытство? Осторожность?

— Простите?

— Ничего, — я улыбаюсь самой своей невинной улыбкой. — Вы не любите шум.

Пауза.

Совсем крошечная. Та, которая длится долю секунды, но вмещает в себя целую вселенную.

— А вы не любите ограничения, — отвечает он.

И вот это уже не про бизнес. И не про музыку.

Мы смотрим друг на друга слишком долго для обычного рабочего разговора. В комнате вдруг становится очень тесно, хотя между нами не меньше пяти метров.

— Тогда нам будет интересно работать вместе, — произносит он наконец.

Работать.

Конечно.

Только работать.

— Несомненно, — киваю я. — Всегда мечтала о начальнике, который знает, как правильно пылесосить.

Его взгляд меняется. Совсем чуть-чуть — но я успеваю заметить. В уголках губ дёргается что-то, похожее на усмешку.

— Увидимся на планерке, — говорю я и выхожу, не дожидаясь ответа.

В коридоре я позволяю себе остановиться и прислониться спиной к стене.

Сердце колотится где-то в горле.

Мой сосед сверху. Человек, с которым я воюю уже неделю. Теперь он — мой начальник. Тот, кто будет резать мои бюджеты, оценивать мои идеи и, судя по сегодняшнему совещанию, методично сводить меня с ума.

Я делаю глубокий вдох. Потом ещё один.

Мне нужно узнать его имя. В суматохе я его не расслышала.

Я захожу в отдел, подхожу к Леночке — нашей всеведущей секретарше.

— Лен, а как зовут этого... нового?

Она поднимает на меня глаза и округляет их до размеров чайных блюдец.

— Ты что, не слушала? Дмитрий Алексеевич Воронцов. Тот самый Воронцов, из московского офиса. Говорят, он за полгода два отдела оптимизировал до полного исчезновения. Марина, ты как, жива?

Дмитрий.

Я иду к своему столу, так и не ответив, сажусь, открываю ноутбук.

На экране — та самая презентация, бюджет которой он только что сократил на тридцать процентов.

Рабочий день тянется бесконечно. Я пытаюсь работать, но мысли разбегаются, как тараканы от света. Каждые пять минут я ловлю себя на том, что смотрю в одну точку и прокручиваю в голове сцену в переговорной.

Его взгляд. Его спокойный, убийственно спокойный голос. То, как он сказал: «А вы не любите ограничения».

Будто он уже всё про меня знает. Будто у него есть какой-то план.

Бред. Марина, это просто работа. Просто совпадение. Просто новый начальник, который оказался твоим соседом.

Ничего личного. Только бизнес.

К шести вечера я собираю вещи и выхожу из офиса. В голове — пустота и усталость. Хочется только одного: добраться до дома, залезть под одеяло и никого не видеть.

Особенно одного конкретного человека.

Я захожу в подъезд, нажимаю кнопку лифта. Двери открываются. Кабина пуста. Я захожу, нажимаю свой этаж, прислоняюсь к стенке и закрываю глаза.

И вдруг — в последнюю секунду, когда двери уже почти закрылись, чья-то рука просовывается в щель.

Я распахиваю глаза.

Створки разъезжаются обратно. В лифт заходит человек, которого я надеялась не видеть до завтрашнего утра.

Он в том же костюме, только пиджак расстёгнут, а галстук чуть ослаблен — впервые за весь день я вижу в нём что-то человеческое. В руке — портфель из тёмной кожи. Под глазами — тени, которых утром не было.

Он поднимает взгляд, видит меня.

И на секунду — всего на секунду — в его лице мелькает что-то, похожее на растерянность.

Потом маска возвращается.

— Добрый вечер, — говорит он ровно.

Двери закрываются.

Лифт трогается.

Мы едем вверх вдвоём.

В кабине становится очень тесно. И очень тихо. Только жужжание мотора и моё собственное дыхание, которое почему-то отказывается подчиняться.

Я смотрю на его отражение в зеркальной двери.

Он смотрит на табло с этажами.

Четвёртый.

Пятый.

Шестой.

Седьмой.

Восьмой.

Лифт замедляется.

Мой этаж.

Двери открываются.

Я делаю шаг к выходу и вдруг слышу за спиной:

— Марина.

Я замираю.

Он назвал меня по имени. Я не представлялась. На совещании меня представляли, но он запомнил. Конечно запомнил. Он всё запоминает.

Я медленно оборачиваюсь.

Он стоит в лифте, придерживая рукой дверь, чтобы не закрылась. Смотрит прямо на меня. В его глазах — что-то новое. То, чего я не видела ни утром, ни в записках.

— По поводу бюджета, — говорит он. — Я хочу обсудить это ещё раз. Завтра. Лично.

— В рабочее время? — мой голос звучит на удивление ровно.

Пауза.

Слишком длинная.

— Посмотрим, — отвечает он.

И в этом «посмотрим» вдруг проскальзывает что-то такое, от чего по спине бегут мурашки.

Он убирает руку. Двери лифта начинают закрываться.

Я смотрю, как створки медленно съезжаются, скрывая его лицо.

И в последнюю секунду, когда остаётся только узкая полоска, я вижу.

Он улыбается.

Глава 10. Шкаф

Иногда жизнь проверяет, насколько ты независимая женщина.

Например, когда ты почти затащила шкаф в подъезд.

Почти — это когда половина конструкции уже стоит на ступеньке, а вторая половина пытается утащить тебя обратно на улицу, как будто шкаф внезапно понял, что его хозяйка — женщина, которая принимает импульсивные решения, и решил сбежать, пока ещё не поздно.

— Давай… ещё… чуть-чуть… — пропыхтела я, упираясь плечом в коробку.

Коробка молчала, но сопротивлялась достойно.

Если честно, я до последнего была уверена, что справлюсь. В конце концов, в рекламе мне регулярно приходится продавливать людей на решения, которые они принимать не собирались. Поднять шкаф на один этаж — что может быть проще? Оказалось, примерно всё. Например, переговоры сразу с тремя клиентами одновременно.

Коробка скользнула обратно на ступеньку, и я едва не поехала следом.

— Великолепно, — пробормотала я, переводя дыхание. — Просто блестящая идея, Марина. Тащить шкаф в одиночку. Может, в следующий раз попробуешь сразу рояль?

— Вы разговариваете с мебелью?

Голос за спиной прозвучал спокойно и совершенно без сочувствия.

Я медленно обернулась.

Разумеется.

Вселенная никогда не упускает возможности посадить зрителей в первом ряду именно тогда, когда ты выглядишь максимально нелепо.

Дмитрий Воронцов стоял на лестничной площадке этажом выше, опираясь рукой на перила и наблюдая за мной с тем самым выражением лица, которое обычно появляется у него на совещаниях, когда кто-то приносит гениальную, но абсолютно провальную идею.

— Это не разговор, — сказала я, переводя дыхание. — Это переговоры.

Он перевёл взгляд на коробку.

— И как проходят?

— С переменным успехом.

Воронцов спустился на пару ступенек ниже, остановился рядом со шкафом и слегка толкнул коробку носком ботинка, словно проверяя, не оживёт ли она. На секунду мне даже показалось, что он пытается не улыбнуться.

— Вы собирались поднять это одна?

— Да.

— Это смело.

— Это называется независимость.

— Это называется ортопедическая травма.

Я выпрямилась и скрестила руки.

— Спасибо за наблюдение, но я почти справилась.

— Я вижу.

И снова этот спокойный взгляд. Человек, который явно никуда не торопится и прекрасно понимает, что ты проигрываешь.

Я снова упёрлась плечом в коробку.

— Три… два… один…

Коробка даже не шевельнулась.

Позади послышался тихий вздох.

— Отойдите.

— Я не…

— Марина.

Я замерла.

Он редко называл меня по имени. Если честно, я вообще не была уверена, что слышала это раньше. Почему-то это звучало опаснее, чем его обычное холодное «вы».

Я нехотя сделала шаг в сторону.

Воронцов взялся за край коробки, приподнял её с такой лёгкостью, будто внутри лежали не детали шкафа, а пачка рекламных буклетов, и одним движением поставил её на следующую ступеньку.

Я моргнула.

Потом ещё раз.

И решила, что, возможно, немного ненавижу его за эту демонстрацию физического превосходства.

— Это было оскорбительно для моих мышц.

Я не стала уточнять, что мои мышцы видели физическую нагрузку примерно раз в год — весной, когда вдруг становится тепло и мне приходит в голову, что я недостаточно стройная и пора бегать по вечерам. Обычно это заканчивается через две недели.

— Это было эффективно, — спокойно сказал он.

Через пару минут шкаф стоял у моей двери.

Я открыла квартиру и распахнула её шире.

— Можете оставить его здесь. Дальше я справлюсь.

Он занёс коробку внутрь и остановился.

Воронцов никогда не был у меня дома. Мы жили в одном подъезде, но это был первый раз, когда он переступил порог моей квартиры. И я вдруг поймала себя на том, что внимательно наблюдаю за его реакцией.

Квартира у меня была яркой. Не хаотичной — я ненавидела хаос — но определённо не минималистичной. Жёлтый диван, тёмно-зелёное кресло, несколько странных постеров на стенах, книжные стопки на столе и рабочий угол, который выглядел так, будто идеи там размножаются быстрее, чем я успеваю их записывать.

Воронцов медленно огляделся. Его взгляд прошёлся по дивану, по полкам, по столу, на котором лежали блокноты, ноутбук и чашка с надписью: «Я не спорю. Я объясняю, почему я права».

Он задержал на ней взгляд.

— Полезная позиция, — сказал он.

— Она экономит время.

— Кому?

— Мне.

Я фыркнула.

— Отлично. Тогда наблюдение окончено. Спасибо за доставку шкафа.

Он уже направился к двери, когда я разорвала коробку и начала вытаскивать детали.

Через минуту пол был покрыт досками, винтами и чем-то, что, по всей видимости, когда-нибудь должно было стать задней стенкой шкафа. Я вытащила инструкцию, мельком взглянула на неё и, не задумываясь, бросила на диван.

— Серьёзно? — спокойно спросил Воронцов.

Я подняла голову. Он всё ещё стоял в дверях и наблюдал за происходящим с тем же выражением лица, с которым обычно слушал презентации на совещаниях.

— Что?

— Вы выбросили инструкцию.

— Я её не выбросила. Я её… проигнорировала.

— Разница?

— Огромная. Игнорирование — это осознанный выбор.

Он несколько секунд молча наблюдал, как я прикручиваю первую панель. В его взгляде читалось явное сомнение в том, что осознанный выбор — хорошая стратегия при сборке мебели, но вслух он ничего не сказал. Я продолжила работу с максимально уверенным видом человека, который точно знает, что делает, даже если это было не совсем правдой.

Через десять минут шкаф стоял.

Я торжественно закрыла дверцу и повернулась к нему.

— Видите? Жива. Мебель тоже.

Воронцов слегка склонил голову.

— Поздравляю.

— С чем?

— Вы собрали шкаф.

Я уже собиралась принять комплимент, когда он спокойно добавил:

— Только планка у вас всё-таки вверх ногами.

Я медленно повернулась к шкафу.

И увидела её.

Планку.

Вверх ногами.

Когда я снова посмотрела на него, он уже открывал дверь.

— Спокойной ночи, Марина.

— Вы знали.

Он остановился.

— С самого начала.

— И молчали?!

— Вы же сделали осознанный выбор игнорировать инструкцию.

Дверь закрылась.

Я посмотрела на шкаф, потом на планку, потом на инструкцию, которая всё ещё лежала на диване. И вдруг поняла две вещи: во-первых, планку придётся перекручивать, а во-вторых — теперь Воронцов будет помнить об этом всю оставшуюся жизнь.

Глава 11. Сидеть рядом — это пытка

Есть вещи, к которым невозможно привыкнуть.

Например, к соседу, который ставит будильник на шесть утра и считает это нормальным временем для забегов по моему потолку. Или к кризис-менеджеру, который режет твой рекламный бюджет с таким выражением лица, будто у него личная вендетта против всего красивого и креативного в этом мире.

Но самое ужасное открытие последних дней — это когда понимаешь, что сосед и кризис-менеджер — одно лицо.

И сегодня это лицо сидело слишком близко.

Я поняла, что день не задастся, в тот самый момент, когда вошла в переговорную и увидела таблички с именами.

Они стояли на столе, аккуратные, напечатанные на принтере, и смотрели на меня с невинным видом, за которым скрывалось предательство.

«Романовская М.»

И рядом, на расстоянии вытянутой руки:

«Воронцов Д.А.»

Я уставилась на них, как приговорённый смотрит на приговор.

Это шутка?

Чья-то больная шутка?

— Проблема? — раздался за моей спиной голос.

Низкий. Спокойный. С лёгкой, едва уловимой насмешкой, которая уже успела въесться мне в подкорку. Я медленно обернулась.

Дмитрий Воронцов стоял слишком близко.

Я бы даже сказала — неприлично близко для человека, который вчера публично уничтожил мой бюджет и сделал это с таким видом, будто подписывал документы на выгул собаки.

Слишком высокий. Слишком уверенный. Слишком… раздражающий во всех смыслах этого слова.

— Никакой проблемы, — сказала я максимально холодно, насколько позволяли приличия. — Просто интересно, это новая политика компании? Сажать сотрудников рядом с людьми, которые пытаются их профессионально уничтожить?

Он посмотрел на таблички.

Потом на меня.

Потом снова на таблички.

— Если вы называете «проверкой эффективности расходов» уничтожение, Романовская, — произнёс он всё тем же убийственно спокойным тоном, — то мне страшно представить, как вы реагируете на реальные проблемы. Наверное, вызываете полицию?

Я улыбнулась.

Очень мило.

Так мило, что у любого нормального человека побежали бы мурашки.

— А вы, видимо, считаете, что, если отрезать все бюджеты до нуля, маркетинг чудесным образом начнёт работать на силе мысли и энтузиазме?

Он слегка наклонил голову. Жест, который я уже ненавидела всем сердцем, потому что он означал, что Воронцов сейчас скажет что-то умное.

— Иногда, — ответил он спокойно, — полезно проверить, может ли идея выжить без дорогих украшений. Выживает сильнейший, Романовская. Это закон природы.

Я поставила ноутбук на стол с громким стуком.

— Иногда полезно сначала понять, как работает идея, прежде чем пытаться её «спасать» своими топорными методами.

Он не ответил.

Просто отодвинул стул.

И сел рядом.

Слишком рядом.

Я почувствовала это сразу.

Его плечо почти касалось моего плеча. Расстояние между нами было таким ничтожным, что я физически ощущала тепло, исходящее от него.

Его локоть лежал на столе — в опасной близости от моего ноутбука.

Он даже не пытался сделать вид, что ему неудобно. Ему было удобно. И это бесило.

Но самое раздражающее во всей этой ситуации было даже не это. Самое раздражающее было то, что от него приятно пахло. Я ненавидела себя за то, что вообще это заметила. Но заметила.

Не резким одеколоном, от которого полчаса слезятся глаза и хочется открыть окно, как от половины мужчин в нашем офисе. А чем-то холодным, чистым, едва уловимым. Древесные ноты, немного морского воздуха и что-то ещё, чему я не могла подобрать названия.

Опасный запах.

Потому что от него хотелось дышать глубже.

Я резко открыла ноутбук и уставилась в экран.

Ненавижу.

Ненавижу этот запах.

Ненавижу его голос.

Ненавижу то, как он сидит рядом с этим своим невозмутимым видом, будто не развязал сегодня утром маленькую корпоративную войну.

В переговорную начали заходить коллеги.

Оля из аналитики — та самая, которая знает всё про всех и никому не скажет, но при этом каким-то чудом все узнают. Саша из продаж — вечно с кофе и вечно с историей о том, как он вчера закрыл очередную сделку. Лена из бухгалтерии, которая смотрит на меня с выражением лица, какое бывает у людей, наблюдающих за хождением по тонкому льду.

Кто-то принёс кофе. Кто-то раскладывал бумаги.

И, конечно, Оля не могла пройти мимо.

Она остановилась рядом с нашим столом, посмотрела на таблички, потом на нас, и в её глазах загорелся тот самый огонёк, который обычно предвещает неприятности.

— О, — сказала она с придыханием. — Вы теперь рядом сидите? Как мило!

Я даже не повернулась.

— Похоже, компания решила устроить реалити-шоу, — сказала я сухо, глядя в экран. — «Офисные войны». Серия первая: маркетолог против кризис-менеджера.

— Тогда надеюсь, рейтинги будут высокими, — спокойно добавил Воронцов. — Я всегда мечтал о славе.

Я повернула голову. Он смотрел на экран своего ноутбука. Абсолютно невозмутимый.

Идеальный.

Безупречный.

Невыносимый.

Молодой и красивый. Мечта миллионов, блин!

— Вы всегда такой спокойный? — спросила я, не скрывая раздражения.

Он наконец оторвался от экрана и посмотрел на меня.

— Только когда уверен, что прав, Романовская. В остальное время я мечусь в панике и рву на себе волосы. Иногда даже на груди. Хотите как-нибудь застать?

Я фыркнула.

— Как удобно — всегда быть уверенным в своей правоте.

— Это не удобство, — ответил он. — Это результат анализа. Вы бы попробовали.

— Я предпочитаю доверять интуиции.

— О, я знаю, — он чуть заметно улыбнулся. — Ваша интуиция — это нечто. Особенно в выборе музыки для ночных прослушиваний.

Я сжала зубы и отвернулась к экрану.

Совещание ещё не началось, а я уже была на пределе.

И вот тогда я заметила следующее. Он начал постукивать ручкой по столу. Тихо, ритмично, равномерно.

Тук.

Тук.

Тук.

Звук был едва слышным — наверное, со стороны никто бы и не обратил внимания.

Но я сидела рядом. И каждый удар отдавался где-то в затылке.

Тук.

Тук.

Тук.

Я сжала зубы. Мой стоматолог может заработать на мне миллионы после одного такого совещания.

Он что, издевается?

Тук.

Тук.

Тук.

Я медленно повернула голову.

Он смотрел в свои бумаги и делал вид, что ничего не происходит.

— Вы специально? — спросила я максимально ровным голосом.

Он поднял взгляд.

— Что именно?

— Это.

Я кивнула на ручку в его руке.

Он посмотрел на неё. Потом на меня.

— Это нервирует?

Я мило улыбнулась.

— Безумно. Каждый удар отдаётся в моём черепе и медленно убивает мои нервные клетки. Если я сегодня умру, виноваты будете вы и эта ручка.

Он секунду молчал. Смотрел на меня. И в его глазах мелькнуло что-то — опасное, весёлое, предвкушающее.

А потом…

Он снова начал постукивать.

Тук.

Тук.

Тук.

Медленнее, чем раньше.

Более выразительно.

С чувством.

Я глубоко вдохнула.

Нет.

Нет.

Нет.