Крупнов Н.И. Короткое путешествие в далекое прошлое

Первыми для сдачи госэкзамена были вызваны три слушателя. Первый сдавал Виноградов, вторым был майор Щербаков, и третий билет получил я. Я видел и слышал, как безнадежно проваливается Виноградов. Он сбился в выводе формулы, стал неправильно отвечать на вопросы. Ему трудно было учиться. Щербаков был самым слабым во время учебы и тоже не мог сделать вывода формулы. Я мысленно готовился к ответу и еще раз прочитал доставшийся мне экзаменационный билет. И когда его внимательно прочитал, то пришел в ужас. Я прочитал содержание билета во множественном числе («Основные формулы расчета»), в то время как в билете было напечатано «основная формула расчета». Это означало, что я должен был сделать вывод основной формулы Ламе20[20](упругость металла ствола). Вывод ее очень сложный, длинный и требовал большого времени.

Госкомиссия, заметив мое замешательство, прервала заседание. Мне предложили стереть все, что я написал на доске, и на свободном месте писать вывод формулы Ламе. К тому времени, когда Госкомиссия приступила экзаменовать меня, я уже заканчивал вывод длинной формулы. Я ответил на все вопросы Госкомиссии. В этот день первый, самый тяжелый экзамен по теоретической части показал, что из 24-х слушателей только 4 человека смогли его сдать.

Третий, последний экзамен был по основам марксизма и ленинизма. Нервы мои окончательно сдали. Когда меня вызвали, я ничего глупее не мог придумать, как положить перед экзаменаторами все написанное мной и заявить, что я не подготовлен к сдаче экзамена. Экзаменаторы были удивлены. Вызвали начальника факультета, полковника Березина. Просмотрели мою зачетную книжку, где по основам марксизма и ленинизма стояло «хор». В итоге мне, как исключение из правил, в приказе по НКО СССР от 6 мая 1941 г. № 01230 указывалось, что я выпущен как прослушавший курс Академии с правом пересдачи госэкзамена по марксизму и ленинизму в следующую сессию. Я сразу же приступил к подготовке, не подозревая, что через полтора месяца начнется Великая Отечественная Война. 5 мая 1942 г. я получил извещение из Артакадемии, что сдача мне экзамена будет разрешена только после окончания войны.

В конечном счете, я добился основного: изучил то, чего не знал и что мне необходимо было знать для работы.

Глава 11. Личные испытания

В 1938 году я был принят кандидатом в члены ВКП(б). Семья увеличилась на одного человека. В 11 часов 50 минут 12 мая 1937 года родилась дочь21[21]. Ростом 51 сантиметр и весом 8 и 3/4 фунта. После долгих споров назвали Региной. Но радость была недолгой. Она родилась, чтобы прожить не более 9-ти месяцев. Заболела в начале января 1938 года. Лечили лучшие московские врачи. Первый диагноз — воспаление левого легкого, затем обнаружили опухоль и предполагали воспаление мозга. Состояние с каждым днем становилось хуже. Профессор Присман сделал заключение, что лечение в домашних условиях становится невозможным. Провожая профессора, я спросил его о прогнозе. Он сказал, что дочь умрет и перед смертью будут очень большие боли. На мое предложение что-то сделать, он ответил, как некогда врач Наполеона: «дело врача лечить, а не убивать».

По совету профессора Крутя, как последнюю надежду, мы положили дочь в клинику профессора Сперанского, который занимался лечением менингита. 12 января 1938 года, когда мы привезли дочь в клинику, старая няня, принимавшая ее, сказала, что с менингитом здесь не выживают, а если и останется живой, то будет уродом. В клинике делали проколы в позвоночнике, вводили сыворотку. Положение ухудшалось, началась рвота. Перед смертью она изогнулась в сторону спины. Скончалась вечером. Анатомический диагноз вскрытия показал: эпидемический цереброспинальный менингит, гнойный вентрикулит.

В тот же 1938 год, 25 октября, снова родилась дочь. Прежде чем назвать ее опять Региной, меня долго мучило сомнение, причиной которого был один из рассказов Джека Лондона о неповторимости имен. Но все обошлось благополучно.

В мае 1941 года в возрасте 74 лет скончался мой отец. Хоронили на Ваганьковском кладбище.

Глава 12. Война. Работа для фронта и эвакуация

По заданию одного из членов Правительства (Маленкова), в ГСКБ-47 был организован специальный отдел для проектирования мин для гладкоствольных минометов. Начальником отдела был назначен Зверев Александр Иванович, очень изобретательный и энергичный человек. Он хорошо организовал эту работу, и отдел вел ее до, во время и около 30 лет после окончания Великой Отечественной Войны.

В конце 1940 года мне Нарком НКБ Сергеев поручил участвовать в срочной проверке деятельности Реактивного научно-исследовательского института (РНИИ)22[22]. Поручение было дано по рекомендации Денисова, работника аппарата Совнаркома. Руководителем проверки был назначен начальник отдела кадров НКБ Погорелов Иван Семенович. Директором РНИИ был Слонимер, главным инженером — Костиков Андрей Григорьевич, а заместителем по научной части — Победоносцев Юрий Александрович. Суть проверки заключалась в том, что Слонимер обращался с письмами в Совнарком и лично к Ворошилову К.Е. с просьбой о награждении его и приближенных работников орденами и премиями за якобы отработанные и принятые на вооружение ракетные снаряды (РС). По имеющимся сведениям, это не соответствовало действительности. Моя задача заключалась в проверке состояния работ по созданию РС.

Результаты полигонных испытаний РС были неудовлетворительными. Ни один из упомянутых в письмах РС не был принят на вооружение. Главный инженер Костиков с актом проверки согласился без замечаний. Однако меня заинтересовало то обстоятельство, что Костиков также получал незаконно большие денежные премии за неотработанные РС. Когда я спросил его об этом, он открыл свой сейф и предъявил все полученные деньги, заявив, что считает их незаконными и не тратит.

Докладывать о результатах проверки пришлось мне на коллегии Наркомата, так как Погорелов заболел. На коллегии присутствовали Слонимер и Костиков. Я доложил только факты, ссылаясь на документы. В ответ Слонимер, не отвечая на вопрос наркома по существу, заявил, что комиссия собралась с сотрудниками института за столом, установленным винами, и перепилась. Заявление Слонимера не произвело на Наркома впечатления. В итоге было принято решение снять Слонимера с работы и дело передать в Прокуратуру.

Весна 1941 года предопределила судьбу коллектива. В конце весны мне поручили за 2-3 дня подготовить предложения о выборе места эвакуации ГСКБ-47 и работающих в нем сотрудников с их семьями. Всю работу я должен был сделать один, без привлечения кого-либо, даже начальника ГСКБ-47 Кулакова. Учитывая, что местом для эвакуации Наркомата Боеприпасов был определен г. Челябинск, а рядом в г. Миассе строился новый авиабомбовый завод, я без колебаний определил для эвакуации ГСКБ-47 город Миасс23[23].

22 июня 1941 года я был на даче, куда только что с детьми уехала жена. Утром из открытого окна хозяйки дачи до меня донеслись слова из выступления В.М. Молотова о начавшейся войне24[24]. Помогла субботняя интуиция: я предупредил шофера, где меня искать, и он приехал за мной. На предприятии меня ждала телефонограмма с предписанием за 24 часа подготовить бомбоубежище, в случае невыполнения — трибунал. Спустившись в убежище, я увидел, что оно по колено заполнено водой после ливневых дождей. В аварийном порядке мы откачали воду и привели помещение в готовность.

В середине октября 1941 года, когда немцы были под Москвой, руководство КБ вызвали в Кремль. Кулаков был болен, и ехать пришлось мне. В Кремле от меня требовали немедленной эвакуации ГСКБ. Я доказывал о неготовности, неясности со сроками подачи вагонов и местом погрузки. Под давлением я позвонил в КБ и дал распоряжение о демонтаже оборудования. Возвращаясь, я заехал в Наркомат и увидел, что он уже эвакуируется. В одном из кабинетов я застал Горемыкина Петра Николаевича. Он спокойно выслушал меня и спросил, на каком основании я дал распоряжение, не имея письменного приказа и вагонов. Я понял свою ошибку, позвонил в КБ и приказал прекратить демонтаж.

На следующий день приказ был категоричен: эвакуировать всю ценнейшую секретную документацию. Мне было предложено возглавить отъезд на грузовой машине с начальником I-го Отдела Головкиным. Я позвонил домой и предупредил, что скоро приеду и увезу семью. Отъезд из Москвы на открытом грузовике, под непрерывно падающим мокрым снегом, был самым тяжелым днем в жизни. В доме оставалась одна Анна Петровна, мать Жени, старая и больная женщина. По Ногинскому шоссе двигался поток машин и людей.

К вечеру второго дня мы добрались до г. Дзержинска, где находился снаряжательный завод нашего Наркомата. Дальше следовать машинами было невозможно. Мне удалось через завод получить товарный вагон-теплушку. Самое главное, я получил официальный документ, что являюсь ответственным лицом по эвакуации. В ноябре мы прибыли в г. Челябинск. Вагон отцепили. Я отправился в Наркомат к замнаркома Махневу. Он, увидев мой вид, дал указание немедленно направить наш вагон к месту назначения.

В Миассе нас уже ждал Сапрыкин Б.М., который принял меры, чтобы нас обеспечили жильем. Мы заняли здание Педагогического училища, опередив Минометное училище НКО, которое тоже на него претендовало. Секретарь горкома Петров С.К. вызвал меня для объяснений. Я сослался на решение ГОКО от 20 октября, и конфликт был исчерпан.

Прибытие основного эшелона из Москвы было радостью для многих, но не для меня и жены. Наши вещи из дома не привезли, о нас просто забыли, в том числе и Кулаков.

Глава 13. Новые задачи и старые проблемы

В первые месяцы войны на одном из участков фронта потребовалось срочно разбить толстый ледяной покров, так как фугасные АБ разбивались и не решали задачи. Пока мы изучали свойства льда и принимались за разработку, требование сняли. Требовалось в районе Керчи разрушить построенную немцами канатную дорогу. Срочно разработали варианты. Наш самолет, пролетая над дорогой, должен был спустить тонкий трос с взрывным устройством на конце. Трос, пересекаясь с тросом канатной дороги, должен был скользить по ней, пока взрывное устройство не соприкоснется с тросом и не подорвет его. Приспособление после испытаний отправили в войсковую часть, но результаты его применения нам не были известны.

Интересной была разработка по уничтожению хранилищ с горючим. Нужно было не только разрушить объекты, но и воспламенить их. Разработкой такой зажигательной АБ занимался отдел Стрелкова С.П.. Результаты превзошли все ожидания. Когда мы испытали опытный образец в хранилище с мазутом на территории Института Пожарной Охраны, после подрыва из ямы стала медленно подниматься черная огненная масса. Нижняя часть горящего мазута стала растекаться по земле, сжигая все на своем пути. Персонал института не мог справиться с огнем. Вскоре эти ЗАБы были отправлены в действующую армию и успешно применены в районе Плоешти в Румынии25[25]. Начальнику отдела Стрелкову С.П. и его сотрудникам была присуждена Сталинская премия.

Но были и неудачи. Второй случай закончился катастрофой и гибелью экипажа самолета при явной вине разработчиков и руководства ГСКБ. Мы с Кулаковым приехали на полигон ВВС, где проходили государственные испытания противотанковых АБ (ПТАБ26[26]). Только мы приехали, как в воздухе взорвался самолет, который испытывал наши ПТАБы. ПТАБы нашей разработки имели цилиндрический оперенный стабилизатор, внутри которого вращалась ветрянка. В потоке большого количества сброшенных ПТАБ, очевидно, одна из них головной частью ударила по несвернувшейся ветрянке другой. Стержень передал удар на капсюль-детонатор, и произошел взрыв всех ПТАБ. Одна шайба и наша непредусмотрительность привели к гибели самолета. На вооружение были приняты ПТАБы ленинградского конструктора И.А. Ларионова, которые имели одно из решающих значений при сражении на Курской дуге.

Глава 14. Оружие для партизан

Работа ГСКБ в эвакуации была медленной. Но вскоре добавилась совершенно новая задача, не имевшая отношения к нашему профилю. Председатель Совнаркома Белоруссии и начальник центрального штаба партизанского движения товарищ Пономаренко П.К.27[27]обратился к руководству НКБ с просьбой организовать разработку подрывных и диверсионных средств для партизанских отрядов.

Нарком Ванников Б.Л. поручил создать в ГСКБ-47 небольшую оперативную группу инициативных конструкторов. Группу возглавил Носков Н.С., талантливый конструктор, увлекающийся разработкой взрывателей. Все разрабатываемые мины и подрывные средства должны были быть, как правило, малогабаритными, чтобы можно было носить их в карманах.

В ГСКБ была разработана надежная и безопасная в обращении железнодорожная мина. В ней устанавливалось количество вагонов, которое мина должна пропустить. Позже мины были доработаны и могли пропускать порожняк и подрывать основной состав. Затем была разработана мина, которая срабатывала от вибрации почвы впереди паровоза, создавая воронку, в которую должен был уйти под откос весь эшелон.

Особенно хорошо применялась мина, замаскированная под спичечную коробку28[28]. Внутри стандартной коробки размещалась стальная оболочка с насечками для образования осколков, мощная взрывчатка, капсюль-детонатор и ударный механизм. Мина приводилась в действие при попытке поднять ее с плоской поверхности. Подобные мины-сюрпризы делали также в коробках для папирос «Казбек» и конфет29[29].

Мина-сюрприз МС-1 в корпусе спичечного коробка: осколочная оболочка, заряд и ударный механизм — всё в ста граммах. Иллюстрация из открытых источников.

В большом ходу были мины, которые мы называли «карандашами». Это были трубки из плотного картона, заполненные пиротехническим составом, с временным взрывателем. Они предназначались для поджога складов и помещений. Их можно было носить в кармане и, вынув чеку, незаметно бросить около объекта.

Глава 15. Под новым руководством

В середине 1943 года произошли существенные изменения. Нарком минометного вооружения (НКМВ) Паршин Петр Иванович обратился в Правительство с просьбой о передаче ГСКБ в его Наркомат, учитывая, что разработку мин осуществляло ГСКБ. Нарком боеприпасов Ванников к этой передаче отнесся безразлично. В июне 1943 года ГСКБ перешло в другое министерство. Приказом по Наркомату от 7 июня 1943 г. начальником ГСКБ был вновь назначен Кулаков Н.Т., а меня — его заместителем и главным инженером.

Нарком Паршин и его заместитель Кочнов Н.И. с первых же дней регулярно интересовались выполнением плана. При хорошем, внимательном и доброжелательном отношении и реальной помощи Наркомата можно было плодотворно работать.

В 1943 году, кроме авиабомб и мин, был внедрен в серийное производство на заводе «Радист» в г. Томске дифференциальный индукционный миноискатель (ДИМ). Разработка его началась, когда стало известно, что немецкая армия применяет деревянные и пластмассовые мины с минимальным содержанием металла, которые не обнаруживались существующими миноискателями. Разработка велась ГСКБ совместно с Институтом теоретической геофизики АН СССР, возглавляемым академиком Отто Юльевичем Шмидтом30[30]. От Академии наук в работе принимал участие старший научный сотрудник Иванов Андрей Гермогенович, от ГСКБ работу возглавил молодой инженер Ряплов Валентин Александрович.

За годы войны можно было убедиться, что авиабомбы, разработанные ГСКБ, качественно превосходили немецкие по боевой эффективности и безотказности в работе. Захваченные Красной Армией немецкие светящиеся АБ при сравнительном испытании показали, что они имеют значительно меньшую светосилу, чем САБы разработки ГСКБ. Большое значение в превосходстве отечественных авиабомб имели механические взрыватели, разработанные КБ НКБ. Я мог непосредственно наблюдать многочисленные отказы немецких авиабомб в работе, посещая очаги поражения после налетов на Москву.

Глава 16. Невидимый фронт: Оружие для партизан (продолжение)

Для испытания мины с кумулятивным зарядом, предназначенной для подрыва цистерн, нам дали разрешение на получение одной цистерны. Ждали ее долго. Затем сообщили, что на один из подмосковных железнодорожных узлов доставили для испытания цистерну, которая только что вышла из ремонта. Я с Носковым Н.С. отправился на место испытания. Нам указали на стоящую на рельсах в тупике цистерну, но, к нашему большому огорчению, она доверху была заполнена водой, а не горючим. Испытание цистерны, наполненной мазутом или бензином, очевидно, нам не разрешили из-за боязни пожара и разрушений.

Однако возвращаться обратно было нецелесообразно, и мы решили провести испытание, чтобы определить, пробьет ли кумулятивный заряд оболочку цистерны, чтобы воспламенить бензин или нефть, а также проверить силу гидравлического удара жидкости в замкнутом сосуде. Мы ничего хорошего не ожидали, делали испытание, чтобы использовать мину, и прилепили ее к нижней части цистерны.

Результат, полученный после взрыва, превзошел наши ожидания. Маленькая мина с кумулятивным зарядом, которая может разместиться в кармане, после взрыва произвела большой эффект. Цистерна вся осела, и из многочисленных швов потекла вода. Верхние крепления люка были сорваны от гидравлического удара. В месте, где была прилеплена мина, появилось отверстие. Вопрос воспламенения содержимого в цистерне горючего не вызывал сомнений. После этого мы изготовили серию таких мин для партизан.

Нам также было известно, что немцы из Донбасса направляют на свои сталелитейные заводы кокс и антрацит. Мы решили, чтобы в эшелонах с углем находилась взрывчатка, которую нельзя было бы обнаружить, и чтобы поступающий на немецкие заводы уголь взрывал сталеплавильные печи. У немцев было недоверие к углю, поступающему из Советского Союза. Для выполнения этой задачи мы брали куски антрацита, рассверливали их по диаметру толовой шашки с детонатором и заделывали отверстие смолой и угольной пылью. Трудность изготовления такой мины заключалась в том, что при сверлении на станках уголь рассыпался, и только очень небольшая часть поддавалась обработке. Какой эффект производили такие мины-«сюрпризы», нам неизвестно. Вообще, результаты действия наших разработок в тылу врага нам не сообщали.

Когда нами была полностью развернута работа по созданию партизанских и диверсионных средств и когда она стала давать хорошие результаты, о ней стало известно руководителям Партии и Правительства.

Глава 17. Признание и интриги

Наши работы Наркому Паршину были хорошо известны. Он по достоинству оценил их, хотя в составе его Наркомата ГСКБ находилось около года. Нарком Паршин П.И. возбудил перед Центральным Комитетом и Совнаркомом СССР ходатайство о награждении ГСКБ-47 орденом ЛЕНИНА31[31], а отличившихся в работе рабочих, конструкторов, ИТР — орденами и медалями. Самое удивительное, что он сумел добиться самого большого: 16 апреля 1944 г. во всех газетах был опубликован Указ о награждении нашей организации Орденом ЛЕНИНА. В передовой статье газеты «Правда» от 16 апреля 44 г. указывалось о роли ГСКБ-47 в создании новых видов боеприпасов. В те годы это была первая самая большая награда Конструкторского Бюро. В том же указе меня наградили Орденом «ЛЕНИНА».

У всего коллектива была радость и праздничное настроение, но не все были обрадованы. Недовольными оказались Нарком НКБ Ванников, Заместитель Председателя Госплана СССР Борисов и Зам. Наркома по вооружению Кирпичников. Указанные товарищи подписали письмо в СНК, что якобы Паршиным в представленном в Правительство ходатайстве о награждении ГСКБ указаны неправильные данные о количестве сданных образцов на вооружение.

Я об этом узнал в самый торжественный для коллектива день, когда в столовой ГСКБ проходил митинг по поводу награждения. С митинга меня срочно вызвал сотрудник СНК Денисов Д.К. и сообщил, что приехал по поводу проверки ходатайства. Мне предложили срочно представить материалы, подтверждающие количество сданных на вооружение образцов. Так как подлинники Научно-Технических Журналов (НТЖ), которыми НКО утверждает принятие образцов на вооружение, хранились у нас, это не представляло труда. Проверив и просчитав их, Денисов уехал. Через день-два нам с Кулаковым стало известно, что Борисов, которого ознакомили с результатами проверки, снял свою подпись с заявления в СНК, затем то же самое сделал Кирпичников. Когда предложили Ванникову снять свою подпись, он вначале отказался, но узнав, что остался один, выругался и снял свою подпись.

Попытка Ванникова опротестовать награждение ГСКБ не омрачила праздничного настроения, кроме руководства, никто об этом не знал. Наркомат организовал для работников ГСКБ и их семей большой концерт в Концертном Зале имени Чайковского.

Нарком Ванников, наверно, понял, что передача ГСКБ в Наркомат Минометного вооружения была ошибочной, и, как нам стало позднее известно, он не один раз возбуждал ходатайство о передаче ГСКБ обратно в НКБ. Однажды, когда я был с женой в театре Вахтангова, меня вызвали в Кремль к Заместителю Члена ГОКО Александрову. Он предупредил, что на другой день меня пригласит к себе Ванников и, несмотря на то, что ГСКБ-47 находится в НКМВ, чтобы я все ему рассказал в корректной форме. Александров информировал меня, что уже состоялось Постановление Совнаркома о передаче ГСКБ обратно в НКБ.

На другой день Ванников действительно пригласил меня к себе. Очень любезно предложил выпить чай и стал расспрашивать о работах. Когда я более подробно разъяснил ему положение с креплением стабилизатора на его конструкции ФАБ-100, он хорошо понял суть дела. Под конец приема он сообщил, что решением Совнаркома ГСКБ передается в НКБ, и резко подчеркнул, чтобы при разработке боеприпасов мы не шли на поводу у Наркомата обороны. Так, после годичного пребывания в НКМВ, ГСКБ возвращалось в НКБ.

Глава 18. Демонстрация в Кремле

Работа по созданию и обеспечению инженерных мин для партизан продолжалась. Однажды летом мне позвонил начальник Секретариата Наркома боеприпасов Хорев Иван Георгиевич и сказал, что Ванников Б.Л. приказал мне быть завтра в Кремле у Ворошилова К.Е.32[32]и доложить подробно, что мы делаем для партизан, и показать образцы. Я объяснил Хореву, что Начальником ГСКБ является Кулаков Н.Т. и удобно ли мне, как заместителю, ехать на доклад. Но второй телефонный разговор был краток: Нарком приказал быть у Ворошилова мне без всяких разговоров.

С большим волнением я отправился в дорогу. Кабинет Ворошилова находился в Правительственном здании. Ворошилов принял меня за большим столом для совещаний. Он подробно, с большим интересом рассматривал каждый образец и слушал мои объяснения. Напряженность, которую я ощущал в начале доклада, прошла, очевидно, от той исключительной простоты, с которой обращался ко мне Ворошилов. Особенно он просил каждый раз показать, как бы я в обстановке, в которой работают партизаны, действовал бы сам с миной.

Он не довольствовался моим объяснением, что «карандаш» для поджога должен быть в кармане и в кармане должен взводиться взрыватель. Он просил показать, как это делается. Я делал это быстро и легко, образцы срабатывали безотказно. Но вдруг он совершенно неожиданно спросил, уверен ли я, что в принесенных мной образцах нет боевого заряда. Такой вопрос я воспринял с обидой, как недоверие. Я объяснил, что это исключается, и в доказательство показал слесарный инструмент, который принес с собой, чтобы в случае необходимости разобрать образцы.

Но вдруг Ворошилов захотел сам попробовать работу с миной. Из всего многообразия он выбрал два «карандаша». Я струсил. В первых трех, которые я показывал, выстрелов от капсюлей не было, и я решил, что они должны быть в оставшихся двух. Если он сейчас их взведет, то через некоторое время последует пистолетный выстрел. Опасности не было, но после его вопроса о моей уверенности в безопасности образцов, я стал волноваться. Однако выстрелов не было. Последовали сухие щелчки ударника.

Ворошилов очень интересовался минами «спичечная коробка», ее устройством и считал большие возможности ее применения. Такой же интерес для него представляла железнодорожная мина, работающая от вибрации впереди поезда.

К концу моего доклада я понял, что Ворошилову все понравилось. Он мне сказал, что все доложит и что послезавтра мне придется явиться к Руководству (фамилии не назвал).

Через день я снова был в Кремле. В небольшой приемной на втором этаже, куда я зашел, стояла тишина. Точно в назначенное время секретарь раскрыл дверь и пригласил меня в кабинет. Кабинет оказался большим. В конце его за письменным столом встал человек и пошел мне навстречу. Это был не Сталин. В приближающемся человеке я узнал А.Н. Вознесенского33[33], которого знал только по портретам. В те годы он был первым заместителем Сталина. Он сказал, что ему известно обо мне по рассказам Ворошилова, и просил рассказать о работе.