Крупнов Н.И. Короткое путешествие в далекое прошлое

Осенью подал заявление в Автотракторный Институт. Приняли и сказали, чтобы приносил документы из МГУ для зачисления на 2-й курс. Когда брал документы из МГУ, меня там сочли за чудака. Не рекомендовали уходить, говорили, что МГУ — самый крупный ВУЗ страны. В случае чего обратно не примут. Появились колебания. В этот день я, наверно, 3-4 раза из-за своей нерешительности прошелся по Тверской от МГУ до Института и в последний раз, отбросив сомнения, шел с документами из МГУ.

Глава 5. Институт и заводская практика (1926-1930)

Студенты 1-го курса Московского автотракторного института им. Ломоносова на производственной практике на Сормовском заводе, декабрь 1925 г. Среди них — двадцатилетний Николай Крупнов.

В Ломоносовском Институте, так его сокращенно называли, предложили сразу зачислить меня на 2-й курс. Поступить сразу на 2-й курс я не решился, т.к. боялся тех технических дисциплин и производственной практики, которые были пройдены на I-м курсе института. Однако я настоял на своем. Может быть, это была ошибка с моей стороны, потеря одного года. Однако в дальнейшем об этом не жалел. Знания по физике и математике, полученные на физмате, были несравненно больше того, что я мог получить в институте.

Существовавший в Ломоносовском институте метод обучения — дать учащимся большую производственную практику на заводах по основным производственным процессам — имел для меня существенное значение. Не приступая к занятиям на первом курсе, сразу уехал на Сормовский завод. Работал подручным у кузнеца, затем перевели на работу в бригаду к 3-х тонному молоту и завершалась работа на листопрокатном станке. На остальных, втором, третьем и четвертом курсах института работал последовательно: на Кулебакском заводе по ремонту станков, на Орехово-Зуевской Отбельно-набивной фабрике «Пролетарская Диктатура» теплотехником, на заводе «Красный Аксай» в Ростове-на-Дону в термическом цехе рабочим по термообработке.

В 1926 году, когда я проходил производственную практику на Кулебакском заводе, мной было получено письмо, которое меня буквально потрясло. Отец сообщал, что мать без каких-либо объяснений или сообщений о себе ушла или уехала, словом, исчезла без следа9[9]. Отец остался совершенно один. Брат Александр был в Красной Армии на Востоке. Старший брат Борис — в Подольске на заводе. С 1926 года до и после Великой войны я везде в анкетах и в автобиографии стал указывать, что у меня мать умерла. Это было недалеко от правды, т.к. мы не знали ее местонахождения, а разыскивать ее отец мой не старался, а я тем более.

По возвращении с завода я жил с отцом. О случившемся мы никогда не говорили до его смерти. Он всегда ждал моего прихода домой, и мы питались вечером чем могли.

Летом я проходил военную подготовку в лагерях в предместье г. Ржева в тяжелой артиллерии (12-дюймового орудия). Был разведчиком. Лагерь был расположен на берегу Волги. Жили в палатках.

По возвращении из Армии — снова учеба в Институте. В свободное время, как и другие нуждающиеся студенты, подрабатывал на стороне, на различных временных работах. Приходилось работать чернорабочим (Литейный цех завода «Красный Факел»), санитаром в Институте имени Склифосовского. Самой хорошей работой у студентов считалась очистка крыш зимой от снега. На старших курсах брали работу более квалифицированную — чертежи или копировку.

Для улучшения материального положения я подписал контракт с Главсельмашем, который для закрепления оканчивающих специалистов предлагал законтрактоваться на время учебы с выплатой стипендии большей, чем госстипендия. После окончания Института подписавший контракт был обязан приступить к работе по указанию Главсельма-ша, выехать на завод или предприятие в те города, которые Главсельмаш укажет. Короче говоря, надо было проститься с Москвой. И все же я решил и подписал договор.

Дипломную работу в начале 1930 года уже заканчивал. Разработку проекта выполнял на заводе «Коммунар» в г. Запорожье, где осваивалось производство комбайнов. Защита диплома в ВУЗах постановлением Совнаркома отменялась. Оканчивающим выдавались свидетельства об окончании ВУЗа с присвоением звания инженера-механика.

Глава 6. Кубанская весна 1930-го

По решению Правительства все окончившие были мобилизованы для выполнения весенне-посевной кампании и направлялись в МТС10[10]для практического участия в проведении сева. Я с удостоверением, подписанным 3 марта 1930 г. Наркомом Земледелия СССР тов. Яковлевым и Наркомом Земледелия РСФСР т. Мураловым, был направлен в Кубанскую область в станицу Каневскую.

Нас за несколько дней до отъезда во дворе Института обучили вождению трактором. Снабдили политической литературой. В основе ее была статья Сталина «Головокружение от успехов»11[11].

Первые дни мне пришлось рядом с железной дорогой собирать прибывавшие американские колесные трактора «Интернэшнл»12[12]. Мне прикрепили в помощь приехавшего из Краснодара слесаря-механика и молодых ребят из станицы, будущих трактористов. Это были люди, абсолютно ничего не понимавшие в технике. Самое большое и ценное в них было беспредельное желание получить трактор и научиться его водить.

После сборки я получил под личную ответственность около 15 тракторов. С механиком, трактористами и целым обозом, состоящим из арб, прицепленных к тракторам, нагруженных бочками с бензином, запасными частями, продовольствием, мы отправились в степь, километров за 20-25 от станицы.

Работа шла днем и ночью. Степь была бескрайняя. Я и механик сидели ночью у больших костров в ожидании каких-либо поломок трактора или плуга, чтобы немедленно исправить их. Я совершенно не разбирался в земледелии. Один раз был большой скандал, когда в перепаханной нами большой площади попало несколько участков с озимыми посевами, которые принадлежали единоличникам. Когда они приехали, все поле было черным. Меня чуть не убили. Поступила жалоба Начальнику МТС. Он вызвал меня в станицу, выслушал ругательства единоличников и в их присутствии стал ругать меня, грозился наказать. Потерпевшим он обещал немедленно выделить поля под посевы и возместить убытки. Когда единоличники ушли, директор МТС стал хвалить меня. Он объяснил, что если бы мы, вспахивая поля, обходили тракторами посевы единоличников, были бы получены большие огрехи, что привело бы к большим убыткам в работе МТС.

В конце апреля закончили работу. Тракторы я сдал в МТС годными, без поломок. Закончив благополучно посевную кампанию на Кубани, я вернулся к отцу с продуктами и решил отдохнуть. Тянул получение диплома до осени, числясь студентом и получая стипендию.

В апреле 1930 года мной была получена повестка явиться по окончании института в Мобилизационное Плановое Управление (МПУ) ВСНХ. 11-го мая я получил второе, весьма срочное предписание с предупреждением, что в случае неявки буду привлечен к ответственности. Пришлось идти. Мне разъяснили, что договор, который был мной подписан с Главсельмашем, аннулирован ВСНХ, и что я должен приступить к работе в МПУ ВСНХ.

В сентябре я закончил Московский Механический Автотракторный институт имени Ломоносова со званием инженера-механика. 19 сентября 1930 года был первым днем моей работы в качестве инженера в МПУ ВСНХ. ВСНХ тогда возглавлял С. Орджоникидзе.

Глава 7. Начало работы в оборонной промышленности. ГВМУ (1930-1933)

МПУ ВСНХ, в которое меня направили работать, переименованное в дальнейшем в Главное Военное Мобилизационное Управление (ГВМУ), занималось буквально всеми видами вооружения. Мне поручили работать в 3-й Группе, которая занималась НИИ, КБ и производством танков. Я не знал ни конструкции, ни производства танков.

Начало моей деятельности, как и работа в последующие годы, показали, что ВУЗ дает только основные данные, чтобы приступить к работе, а диплом — право работать инженером. Я понял, что в первую очередь необходимо было детально и срочно изучить конструкции танков и их производство на заводах. Тогда в специализированных КБ на заводах (Ленинграда, Харькова, Москвы и др.) уже велась разработка танков и танкеток. В те годы (1930-34 гг.) разрабатывались и были в начальной стадии освоения на заводах танки Т-26, БТ и танкетки Т-2713[13].

В группе работало два человека: я и мой начальник группы Кузьмин Александр Васильевич. Кузьмин был старый специалист с дореволюционным образованием, инженер с широким техническим кругозором. С первых дней он принял меня настороженно, как бы чувствуя во мне человека, который должен его вскоре заменить. Он, как и большинство старых специалистов, работая, чувствовал большую боязнь перед начальством, потому что любая оплошность или неудача в работе, по его мнению, всегда может быть принята как умышленное действие, иначе говоря, вредительство или саботаж.

Я же видел в нем специалиста, у которого мне можно и необходимо было учиться. Я этого от него не скрывал. Расспрашивал все, что не знал. Моя откровенность перед ним сблизила нас в работе. Он стал немного доверять мне. Для меня он был первым учителем в освоении новой для меня области.

Особое доверие у Кузьмина я получил после того, когда сообщил ему о своем желании уйти из ВСНХ в КБ или на завод. Официально я обратился с заявлением к начальнику Отдела Кононенко с просьбой перевести меня на завод, который производил танкетки Т-27. В заявлении мне было отказано. Обещали чаще направлять меня в командировки на заводы.

Постепенно пришлось освоиться с работой. Необходимо было Руководству регулярно сообщать достоверную, надежную и квалифицированную информацию о состоянии работ. А.В. Кузьмин очень редко бывал в командировках, и руководство старалось его держать под рукой для различных справок, т.к. он был живой энциклопедией.

Работая в ВСНХ, я не прерывал связи с ВУЗом. В 1930 году преподавал на вечернем Рабфаке при Сельскохозяйственном институте имени Калинина математику и машиностроительное черчение. Вскоре профессор Института Борис Александрович Иванов предложил мне вести на первом курсе дневного отделения практические занятия по начертательной геометрии и машиностроительному черчению. В конце учебного года Б.А. Иванов предложил мне с осени читать курс начертательной геометрии студентам I-го курса.

Я опять решил вернуться к вопросу об уходе из центрального аппарата. Одна из попыток осуществить это желание окончилась для меня большой неудачей. Я обратился непосредственно к заместителю Орджоникидзе т. Павлуновскому. После доклада ему, начальник его секретариата Голованов А.С. пригрозил мне в резкой форме, что при повторении подобных заявлений меня загонят подальше.

В 1933 году я обратился с этой просьбой к новому заместителю начальника ГВМУ. Моя просьба была удовлетворена, и меня перевели в Спецтехбюро14[14].

Глава 8. Новое дело: Конструкторское Техническое Бюро № 27 (1933-1938)

Спецтехбюро (переименованное в дальнейшем в КТБ-27) было создано в начале 30-х годов по указанию товарища Орджоникидзе и подчинялось непосредственно ГВМУ ВСНХ. Переход в КТБ-27 не был для меня случайным. Его начальник, Ворошнин Григорий Егорович, работавший ранее со мной в ГВМУ, знал меня и о моем желании уйти на производство. Он предложил мне поступить в КТБ-27 на должность старшего инженера. В сентябре 1933 года, ровно через 3 года работы в ГВМУ, я принял решение о переходе в КТБ-27. Это решение в дальнейшем определило всю мою последующую деятельность в оборонной промышленности.

Руководством ВСНХ перед КТБ-27 была поставлена задача, которая в основном заключалась в том, чтобы организовать и централизовать создание авиабоеприпасов и их серийного производства. В начале 30-х годов в нашей стране уже была начата разработка боевых самолетов, и для их оснащения авиабомбами приступили к их разработке. В первое время разрабатывались преимущественно фугасные авиабомбы (ФАБ) небольших калибров (ФАБ-50, ФАБ-10015[15]).

С первых же дней работы в КТБ-27 мне был поручен участок, связанный с научно-конструкторскими работами и технической документацией. В начале 1935 года произошли изменения в руководстве. Начальником НИО-67 (основного разработчика авиабомб) был утвержден Н.Т. Кулаков, ранее работавший в КТБ-27. Освободилась должность ученого секретаря КТБ-27. Руководство и коллектив рекомендовали меня на эту должность. Я считал, что узкий круг вопросов, которыми занимался ученый секретарь, должен быть расширен. ГВМУ изменило структуру КТБ-27. Вместо ученого секретаря была утверждена должность главного инженера, заместителя начальника КТБ-27, и в этой должности я был утвержден в 1935 году.

Около 3-х лет я с увлечением работал над организацией и решением производственных вопросов. За это время совместно с НИО-67 и с привлечением заводов-изготовителей и военной приемкой нам удалось основательно улучшить отработку серийной технической документации по авиабомбам, организовать централизованную разработку единых чертежей контрольно-измерительного инструмента.

Период того времени был сложным. Саботаж и вредительство в промышленности были не редкостью, и поэтому невыполнение заводами плана объясняли этими фактами. В таких случаях разобраться было очень трудно. Помню, когда с мандатом, подписанным одним из руководителей ВСНХ Пятаковым, я прибыл на завод «Ростсельмаш», чтобы разобраться с причиной срыва выпуска ФАБ-100. Директор завода Глебов-Авилов предоставил мне возможность разобраться, однако разговаривать было не с кем, т.к. и руководство спецотдела, и большинство руководителей цехов были изъяты из завода. В дальнейшем и директор завода Глебов-Авилов был арестован.

Подозрительность коснулась и меня. После ареста директора завода № 73 в г. Сталино (Юзовка) Фронта, с которым я по долгу службы имел деловые отношения, в партийную организацию поступило заявление, что я имел дело с врагом народа и прикрывал его. Автором заявления был инженер КТБ-27 Зайонц. Последовал длительный разбор. Все для меня закончилось благополучно, но этот случай был для меня большой наукой. Он заставил меня более внимательно относиться к людям.

В 1937 году на совещании работников оборонной промышленности я выступил с предложением о необходимости строительства специализированного завода по производству авиабомб. В президиуме совещания был один из основных руководителей промышленности боеприпасов, Ванников Борис Львович16[16]. Он внимательно слушал мое выступление. Как видно будет из дальнейшего, выступление сыграло свою положительную роль.

В апреле 1938 года состоялось постановление Совнаркома о слиянии конструкторских бюро по авиабомбостроению в единое Государственное Союзное Конструкторское Бюро № 47 (ГСКБ-47) в составе Наркомата Боеприпасов. Начальником ГСКБ-47 был назначен Кулаков Н.Т. Главным инженером был назначен представитель ВВС НКО инженер 1-го ранга Гранов Василий Михайлович. Я был назначен в мае того же года Начальником 8-го Отдела ГСКБ-47, в основном с функциями, которые были у меня как у главного инженера КТБ-27.

Проведенная работа ГСКБ-47 была одобрена Партией и Правительством. Президиум Верховного Совета СССР указом от 22 мая 1939 года наградил коллектив ГСКБ-47 орденами и медалями. Я был награжден орденом «Красная Звезда»17[17]за успешное выполнение заданий Правительства по производству боеприпасов. Получить в 33 года военный орден (номер ордена 5535) казалось мне чем-то необычным.

В 1939 году Совнарком принял решение построить в районе Урала комплексный специализированный завод по производству авиабомб. Наркомат, по рекомендации Руководства ГСКБ-47, утвердил мою кандидатуру для выбора стройплощадки. После обследования промышленных районов Урала я остановился на городе Миасс. Мой доклад был представлен Замнаркома, и вскоре состоялось решение Совнаркома о строительстве специализированного авиабомбового завода № 316 в городе Миассе.

Глава 9. Главный инженер ГСКБ-47 (1939-...)

Кремль, май 1939 г. Работники ГСКБ-47 после вручения государственных наград. Сам Крупнов получил орден Красной Звезды (№ 5535, Указ от 22 мая 1939 г.) — «за успешное выполнение заданий Правительства по производству боеприпасов, освоение новых образцов для РККА и ВМФ» (формулировка наградного листа).

В конце лета 1939 года главный инженер Гранов В.М. был освобожден от обязанностей. Просьба мотивировалась тем, что Гранов не осуществляет технического руководства в ГСКБ-47. На должность главного инженера рекомендовалась моя кандидатура. Я отлично понимал, что объем работ в ГСКБ-47 с каждым годом увеличивается и для руководства таким ответственным участком необходимо хорошо разбираться в таких дисциплинах, как внешняя и внутренняя баллистика, теория взрывчатых веществ, порохов. У меня же не было достаточной подготовки. Однако чем сильнее на меня делали нажим, тем сильнее мне приходилось отказываться. Мое несогласие стали объяснять мне как своего рода саботаж. В итоге я дал согласие.

9 сентября 1939 года приказом по Наркомату Боеприпасов меня назначили Главным Инженером ГСКБ-47.

Работать с Кулаковым было хорошо, главное в работе с ним было доверие ко мне по основным вопросам, которые мне приходилось решать. Он осуществлял полное руководство всей хозяйственной деятельностью.

Руководство ГСКБ-47 осуществлялось Начальником, Главным Инженером, Главным Конструктором, Главным Технологом и другими. Главным Конструктором многие годы был Соловьев Николай Леонидович. Главным Технологом — Васильев Николай Петрович. С ними у нас была согласованность в работе. Мы работали в одном кабинете, что позволяло при необходимости советоваться и быстро решать возникающие вопросы.

Одной из главных задач по-прежнему было освоение серийного производства и подготовка заводов к мобилизационному плану. Этого требовала обстановка конца 30-х годов. Учитывая опыт применения наших авиабомб во время войны в Испании и в Финской кампании, некоторые конструкции пришлось переработать заново или модернизировать.

Требовалась также тщательная увязка авиабомб с самолетами-носителями. Помню досадное недоразумение, когда была обнаружена нестыковка изготовленных бронебойных авиабомб (БРАБ)18[18]к пикирующим бомбардировщикам Пе-2, которые разрабатывал Главный Авиаконструктор Петляков В.М.19[19]Оживальная часть авиабомбы не полностью входила в бомболюк самолета. К счастью, самолеты еще не были запущены в серию. После моего разъяснения Петляков принял решение внести изменения в конструкцию бомбоотсека. Аппарат Совнаркома обязал немедленно разработать и утвердить ТУ на габариты, обязывающие все КБ по самолетостроению неукоснительно их выполнять.

Прежде чем окончательно подписать чертежи, я установил для себя правило тщательно проверять техническую документацию, как будто подписей на ней и не существовало. К такому порядку привыкли в ГСКБ, хотя он иногда и задерживал выпуск документации, но Кулаков всецело поддерживал его.

Работа главного инженера была сложной и потому, что мне подчинялся Подмосковный полигон (филиал), имеющий снаряжательные цеха и мастерские. Все работы были связаны с возможными пожарами и взрывами, а при несчастных случаях по технике безопасности отвечает в первую очередь Главный инженер.

В разработку конструкций АБ я принципиально не вмешивался, если разработка не шла в ущерб технологичности и качества. Я старался пополнять свои знания чтением открытой технической литературы и изучением технических отчетов конструкторских отделов, что входило в мои обязанности. Однако работа Главного Инженера — большая, разнообразная, требующая выездов на заводы и на полигонные испытания, которые иногда были длительными, — не оставляла много времени для систематической учебы.

Глава 10. Уроки войны и учеба в Академии (1939-1941)

Конструкторские отделы срочно отрабатывали новые образцы, которые необходимо было снова осваивать в производстве. Кроме того, война в Испании выявила значительные недостатки, вернее непригодность имеющейся прямоугольной укупорки для авиабомб (АБ) при эксплуатации их на аэродромах. Деревянная укупорка для наших фугасных АБ была прямоугольной формы для удобства транспортировки и хранения на складах. Она была весьма прочной, чтобы выдерживать все нагрузки в транспортных условиях, или падение АБ из вагона. Однако при эксплуатации в боевых условиях АБ в такой укупорке оказались непригодными. Прочную прямоугольную укупорку, стянутую железной обвязкой, нужно было переносить к самолетам на руках (250 кг, 500 кг), вместо того, чтобы перекатывать ее. Затем укупорку приходилось разрубать, так как в большинстве своем ключи для освобождения болтов были утеряны при транспортировке, или была забита резьба, а время для подвески АБ к самолетам требовалось минимальное. О недостатках, обнаруженных в боевых условиях, рассказывали нам в ГСКБ-47 участники войны в Испании, в частности, генерал Залесский.

Укупорка была переделана на круглую (для перекатки ее с ФАБ к самолетам), а замки (болтовые соединения) были отработаны по конкурсу в ГСКБ. Новая конструкция болтового замка позволяла в несколько секунд освобождать АБ от укупорки. Осуществлялось это поворотом болта на 90 градусов. Головка болта была прямоугольной формы, а в бугеле, который стягивал укупорку, было отверстие по форме головки, которая при повороте проваливалась в это отверстие. Для транспортировки в отверстии имелось кольцо, ограничивающее самопроизвольный проворот болта. По конкурсу эта конструкция была лучшей, ее разработал инженер Котов Николай Александрович, очень изобретательный конструктор. Им была разработана и принята на вооружение и авиабомба против подводных лодок.

В начале 1939 года было опубликовано в газете сообщение, что Артакадемия имени Дзержинского, которая в 1938 году перевелась из Ленинграда в Москву, принимает на старшие курсы вечернего факультета дипломированных инженеров, окончивших гражданские ВТУЗы. Это сообщение заставило меня серьезно задуматься. Мои попытки самостоятельно изучить необходимые для меня дисциплины, как я уже писал, не давали положительных результатов. Я срочно ознакомился с перечнем предметов и понял, что все это мне необходимо знать. Сомнений о необходимости поступления в Академию у меня не было. Было только одно сомнение: возможно ли выдержать нагрузку, работая главным инженером и ежедневно, кроме воскресенья, посещать занятия в Академии с 18:30 до 23:00.

Большую роль, учиться мне или нет, в тот момент сыграл Виноградов Вениамин Михайлович. Он был начальником конструкторского отдела по разработке зажигательных, фото-бомб и других специальных АБ. Виноградов был хорошим товарищем, порядочный, добродушный, с ровным характером, что свойственно культурным людям. Он твердо решил поступить в Академию, чтобы получить знания инженера-механика. Один он не решался подавать заявление. Зная, что я тоже имел большое желание пополнить свои знания, он всеми силами стал убеждать меня бросить курсы немецкого языка, который я продолжал изучать.

И все же в первом квартале 1939 года я подал под нажимом Виноградова заявление в Московскую Ордена Ленина Артакадемию Красной Армии им. Дзержинского с просьбой принять меня на старшие курсы вечернего факультета материальной части артиллерии. Приемная комиссия предложила поступить на отделение боеприпасов, на которое я отказался, имея в виду слабые знания по химии, и просил принять меня на отделение по специальности «Материальная часть артиллерии». Приемная комиссия предложила поступить на 3-й курс. Я отказывался, настойчиво просил зачислить на 4-й курс. Комиссия убеждала, что мне будет трудно, я же понимал, что для меня трудность заключается в продолжительности учебы — лишний год. Приемная комиссия, после короткого совещания, сообщила мне о своем решении принять меня 10 марта 1939 года на 4-й курс. 21 мая выдали зачетную книжку № 38005. В Артакадемию поступили из ГСКБ также Виноградов, Попов, Пащенко, Шмидт и другие товарищи.

Было тяжело, приходилось заниматься до поздна, в обычное время и в воскресенье дома. Помогала молодость и стремление к знаниям. Получать главному инженеру посредственные оценки не позволяло самолюбие. Приезжая в Академию после работы, я слушал лекции и в начале занятий ничего не соображал, слипались глаза, хотелось спать. В перерыве первой лекции, когда товарищи уходили курить, я не выходил из аудитории, положив голову на стол, моментально засыпал. Нескольких минут сна было достаточно, чтобы все последующие лекции можно было слушать внимательно.

Впервые в Артакадемии ввели перед Отечественной войной, в мае 1941 г., госэкзамены. Нужно было сдать три экзамена: первый — теоретический раздел и материальную часть артиллерии; второй — иностранный язык; и третий — марксизм и ленинизм. Если первый экзамен Государственная комиссия не зачитывала, то к остальным экзаменам слушатель не допускался и отчислялся из Академии. Пересдача не разрешалась.