Рожденная ползать. Код крови.

Я разгладила листок. Текст был выведен удивительно каллиграфическим, почти старомодным почерком, карандашом. Читалось с трудом, буквы казались символами.

«Как я и сказал, ты многого не знаешь. Нам нужно поговорить лично. Напиши ответ также на бумаге. Хочу кое-что рассказать тебе про твою маму…»

Я не стала дочитывать. Сердце ударило в виски с такой силой, что в ушах зазвенело. Это он. Ночной гость из больницы. Должно быть, он.

«При чём здесь мама? Кто сунул это мне в карман?»

Инстинктивно, почти в панике, я скомкала записку и сунула её обратно в карман, крепко сжав ладонь, будто могла таким образом спрятать сам факт существования бумаги. Вечерний воздух внезапно показался холоднее, а знакомые улицы — полными невидимых, внимательных глаз. Я ускорила шаг, направляясь в кафе, к Сфере, к нормальности. Это всё не правда. Чья-то злая шутка.

Улицы к вечеру опустели. Ровные, чистые полосы тротуаров тянулись между низкими, плавных форм зданиями из светлого композитного материала. Где-то сбоку, почти неслышно, проплывало такси на воздушной подушке. Встречные прохожие: кто в корсетах, кто на самоходах спокойно проходили, не поднимая глаз, погружённые в голограммы личных экранов или в тихий разговор с собственным ТЭКом. Фонари зажигались постепенно, отливая мягким голубоватым светом, который не побеждал сгущающиеся сумерки, а лишь подчёркивал их. Воздух был тих, пахло кварцем после дневной циркуляции и едва уловимой сладостью цветущих в гидропонных нишах декоративных лиан.

Среди невыразительных фасадов кафе выделялось не броскостью, а именно своей иной, уютной геометрией. Оно было невысоким, идеально круглым, похожим на гладкий булыжник. Стены из затемнённого стекла скрывали интерьер от посторонних глаз, но сквозь них пробивалось тёплое, янтарное сияние внутреннего света. Круглая форма казалась слишком обтекаемой, почти вызовом прямолинейному миру вокруг. К нему вела короткая аккуратная дорожка.

Я толкнула дверь, и меня обняло привычное тепло, запах свежепорошкового кофе и сладкой выпечки. Внутри было так же кругло: стойка бара, несколько небольших столиков, мягкие диваны вдоль стены. Всё повторяло изгиб стен. На потолке мерцала стилизованная голограмма спиралевидной галактики, двигавшаяся с едва заметной скоростью. За одним из столов у стены я сразу заметила знакомую фигуру в алой шапке, всегда с чуть растрёпанными волосами. Сфера. Но даже направляясь к ней, я чувствовала в кармане жгучий вес смятой бумажки. Те слова — «про твою маму» — пульсировали в висках ровным, тревожным ритмом, заглушая тихую фоновую музыку и сдержанный гул разговоров. Этот уют теперь казался тонким слоем лака, нанесённым на что-то зыбкое и незнакомое.

— Привет! — громкий, радостный голос выдернул меня из тревожных раздумий. — Эйри, садись! Мне столько всего нужно у тебя узнать!

Я посмотрела на подругу. Её улыбка была такой же широкой и искренней, как в детстве.

«Сейчас я здесь, с ней, — твёрдо сказала я себе. — Об остальном подумаю позже. Или не буду думать вообще».

— Привет, — я подошла к столику. — Прости, что не написала раньше. Мне и правда есть что рассказать.

— Я видела тебя на трансляции с журналистами, — Сфера махнула рукой, как бы отмахиваясь от извинений. — Так что да, ты была занята. Я заказала тебе травяной чай, твой любимый.

— Спасибо, — я опустилась в кресло напротив. — Да, очередное выступление с отцом. Это всё… как-то странно.

— Странно, что они, — она слегка понизила голос и кивнула куда-то в сторону, имея в виду власти, — сказали неправду? Или тебе просто это всё не нравится?

— И то, и другое, — тоже прошептала я. — Ты ведь тоже подписала соглашение о неразглашении?

— Как и все, кто был там в момент происшествия, — Сфера повернула голову вправо, и я увидела то, чего раньше не замечала: тонкий, почти незаметный полуошейник из матового полимера у неё на шее.

— Это… новый корсет? Но как?

— Как-как, — она усмехнулась беззвучно. — В качестве компенсации за нашу лояльность и молчание, конечно.

— То есть плата за молчание, — недовольно пробурчала я, и в голосе прозвучало недовольство.

— Даже если и так, что в этом плохого? — Сфера пожала плечами, и в её движении не было ни капли стыда. — На такой корсет мне пришлось бы работать годами, если бы вообще когда-нибудь наскребла баллов. — Она сделала глоток чая, её взгляд был спокойным и прямым.

Я тоже выпила глоток, чувствуя, как тёплая жидкость разливается внутри, но не принося успокоения. Сфера пристальнее посмотрела на меня.

— Ты меня осуждаешь?

— Нет, — ответила я быстро, но вопрос задел меня за живое. — Просто… это как взятка. И это неправильно.

— Знаю, что неправильно, — тихо сказала она. — Но я — не ты. У меня в этой жизни не так уж много вариантов для выбора.

— Что ты имеешь в виду? — я нахмурилась. — Я просто говорю о справедливости.

— Эйри, я тебя очень люблю, — Сфера положила ладонь на стол, и её голос стал мягким, но твёрдым. — Но ты не знаешь обычной жизни. Совсем. У тебя всё было с рождения. А ты считаешь, что наш мир идеален и справедлив по определению. Но это не так.

— Мир может и не идеален, но он… правильный, — попыталась я возразить, но в голосе уже слышалась неуверенность. Я смотрела на подругу и видела, как в её глазах отражается что-то чужое, незнакомое. — Ты ведь всегда была рядом. Ты всё видела.

— Да, была. И всё, что у меня есть, — она обвела рукой пространство вокруг, включая свою одежду и тот самый корсет, — у меня есть благодаря тебе. Одежда, гаджеты, доступ в места, куда мне с моим статусом хода нет. Я знаю, что ты делаешь это от чистого сердца, поверь. Но я бы сама этого никогда не добилась. Корсет — это не роскошь, Эйри. Это необходимость. И при достатке моей семьи мне бы и старый, треснувший аппарат не светил. Всё это это ты. Ты добрая. Ты лучшая подруга. И я этого никогда не забуду. Но кроме меня, кто скажет тебе правду в лицо?

Я молча смотрела на неё, и в голове что-то сдвинулось, как шестерёнка, вставшая на чуждое место. Я никогда этого не замечала. Для меня было естественным делиться с ней всем: игрушками, платьями, доступом в виртуальные парки. Я думала, что все вокруг такие же, что так и должно быть. А сейчас её слова, произнесённые без злобы, с какой-то усталой нежностью, обнажили пропасть, которую я всегда упорно отказывалась видеть. Я сидела в уютном кафе с лучшей подругой, но впервые почувствовала себя по-настоящему одинокой и слепой.

— Знаешь, Эйри, я не хочу сейчас говорить о том, что случилось, — Сфера отодвинула чашку, её взгляд стал серьёзнее. — Но у меня вопрос: как ты на самом деле себя чувствуешь? Ты же долго пролежала в больнице.

— Всё в порядке, — я сделала ещё один глоток, чтобы выиграть секунду. — Если не считать моего отца.

— Да брось, — она опять махнула рукой, но улыбка уже не была прежней, лёгкой. — Я просто рада, что ты цела. А папа что? Опять в правительство зовёт?

Я поморщилась:

— Ага. Причём даже не спрашивает. Я получила два образования, Сфера, практически без сна. Одно было для него, другое… то, что мне на самом деле интересно. Он этого не понимает. И вряд ли поймет.

— Знаешь, а может, ты просто бунтуешь? — тихо, прищурившись сказала она. — Ведь он, по-своему, прав.

— Что? — я откинулась на спинку кресла, почувствовав укол. — Ты на его стороне?

— Да. На его, — она не опустила глаза. — Работа в правительстве — не просто баллы. Это стабильность, влияние. Возможность что-то менять, если захочешь.

— А биоинженерия, это основа будущего! Это важнее любых баллов!

— Думаешь? — Сфера убрала руки со стола, и её голос стал совсем тихим, но от этого каждое слово звучало чётче. — Эйри, послушай. Достаток твоего отца даёт тебе возможность жить в своём жилье, ведь так? Обычным людям это не светит даже через десять лет. Я, например, до сих пор живу с родителями в трёхкомнатной капсуле на первом этаже.

— Ну, это же другое…

— Разве? — она мягко перебила. — Будь ты обычным биоинженером, ты бы до сих пор жила с отцом. Или снимала угол где-нибудь на окраине.

— Ни за что, — я попыталась улыбнуться, но улыбка вышла слабой. Меня задевало, но в её тоне не было злости, а только усталая правда.

— Хорошо. А когда у тебя появился первый корсет? Вспомни.

— В четыре года. Как и у всех.

— Нет, — она покачала головой. — У меня он появился в восемь. До этого я каталась на старенькой механической коляске, ещё на колёсах. Ты не знала? — Она увидела моё выражение лица и чуть смягчилась. — А твоя одежда… У тебя ведь подписка на эксклюзивные дизайны, вещи печатаются прямо у тебя дома, в твоей гардеробной. А я ношу или то, что куплю на цифрорынке за сбережения, или то, что ты мне отдаёшь. Я не жалуюсь, Эйри, честно. Но… Твоя жизнь и жизнь обычного человека… Это разные вселенные. — Она сделала паузу, давая словам просочиться. — И поэтому я могу тебе сказать: ты не права. Ты думаешь, я мечтаю работать в безопасности правительства? Нет. Я бы стала дизайнером или работала с ИИ. Но это не даст мне будущего. Не того, которое ты считаешь само собой разумеющимся. А того, где у меня будет своя комната, где я смогу позволить себе лечение, если что-то случится, где я не буду считать каждый балл, думая, что важнее. Ужин или зарядка для корсета.

Она отпила чай, и её руки были совершенно спокойны. А я сидела, чувствуя, как привычная уверенность, та самая, на которой стоял мой мир, будто выскользнула у меня из-под ног. Не из-за злобы или зависти в её голосе. Этого точно не было. А из-за этой простой, размеренной правды, которая звучала так, будто она прожила с ней всю жизнь, а я только что впервые её услышала.

Воздух в кафе вдруг показался гуще, звуки более приглушёнными, как будто между мной и всем остальным опустилась тонкая, но прочная стеклянная стена. Я смотрела на подругу, на её знакомое круглое лицо, и видела в нём человека из другого измерения, которое всегда было рядом, но в которое я никогда по-настоящему не заглядывала.

Сфера заметила моё замешательство и махнула рукой, словно отмахиваясь от собственных слов:

— Ладно, давай закроем эту тему. Я что-то разболталась.

— Хорошо, — согласилась я, но тут же добавила, глядя ей прямо в глаза. — Но знаешь? Спасибо. За правду. Ты единственная, кто говорит мне всё как есть, без прикрас и поклонов.

На её лице снова расцвела та самая, тёплая и немного озорная улыбка:

— Кстати, мы же наконец сдали все экзамены! Точнее нам их зачли. Имеем полное право на отдых, не находишь?

Отдых? Слово прозвучало странно. В нашем мире после учёбы сразу начиналась работа, карьера, служение идеалам во благо нас самих. «Отдыхать» всерьёз было немодно, почти неприлично. Интересно, что она задумала? Сфера прочитала немой вопрос в моих глазах.

— Поедем завтра за город? К моей тёте. Заодно увидишь, как живут обычные люди, — она произнесла это с лёгкой, знакомой усмешкой, в которой не было злобы, но была доля самоиронии.

— За город? — я невольно удивилась. Выезд за пределы столицы требовал разрешений, планирования, веских причин, ну или я всегда так думала.

— Неужели за все эти годы ты ни разу не была дальше столичного кольца? — она покачала головой, глядя на мою реакцию. — Да брось, мы же столько лет знакомы. Сказала бы раньше, я бы тебя давно вывезла, к своей родне.

— А разве у нас было на это время? Мы же учились сутками.

— Точно, после этого события, чувство, что учёба была очень далеко, — вздохнула она. — Но сейчас — то самое время. Пора увидеть другую жизнь. — Она сделала умоляющие глаза, нарочито-детские. — Пожалуйста? Мне не хочется одной. Да и нужно отдать мой старый корсет двоюродному брату. Ему уже пятнадцать исполнилось, а он до сих пор в коляске.

Неожиданный детский восторг, давно забытое чувство ожидания приключения, защемило внутри.

— Конечно, я только за! — ответила я, и мои собственные слова прозвучали почти с тем же мальчишеским энтузиазмом, с каким когда-то согласилась на поход в цифровой парк.

— Значит, договорились, — Сфера удовлетворённо кивнула и мельком взглянула на голографический экран с временем, парящий под потолком. Её выражение сменилось на привычную, будничную озабоченность. — Пора по домам. Скоро комендантский час.

Я тоже подняла глаза на цифры, отсчитывающие минуты до изоляции, и с привычной, глухой досадой кивнула. Эти правила, эта клетка расписания. Они всегда настигали, напоминая, что даже разговор о свободе заканчивается в точно отведённое время. Мы расплатились баллами и вышли в вечерние сумерки, где фонари уже зажглись, отмечая безопасные маршруты до жилых секторов.

Дойдя до остановки, Сфера обернулась:

— Эйри, ты со мной на аэротобусе или на такси?

— Знаешь, это тебе далеко, а мне до дома минут десять пешком. Пройдусь.

Мы зашли под навес остановки. Она быстро ввела данные маршрута в терминал, и безличный голос объявил:

«Транспорт будет через пятнадцать секунд».

Едва мы вышли обратно на тротуар, как бесшумный аэротобус, похожий на вытянутую каплю, подплыл к посадочной платформе. Сфера обняла меня на прощание.

— Тогда до завтра?

— Хорошо. Только предупрежу папу, чтобы не волновался.

Она уже занесла ногу в салон.

— Конечно. И как дойдёшь до дома, отпишись, ладно?

Я лишь успела кивнуть, как двери бесшумно сомкнулись, и транспорт растворился в вечерней дымке. Я осталась одна на почти пустой улице.

Повернув в сторону дома, я немного прошлась и замедлила шаг. Мысли неотвратимо вернулись к смятой бумажке в кармане. Рука сама потянулась нащупать её сквозь ткань. Почему-то было смутное ощущение, что я её там не найду и что она исчезнет, как сон. Но нет, шершавый уголок упирался в пальцы. Она была здесь, реальная и необъяснимая.

Я остановилась, оглядевшись. Улицы были пустынны и тихи, лишь где-то вдалеке мерцали огни патрульных дронов. Чувство, будто я собираюсь совершить нечто запретное, сжало горло. Сделав несколько шагов, я встала под тусклый, холодноватый свет уличного фонаря. Его синеватое сияние создавало вокруг маленький островок в темноте.

Затаив дыхание, достала записку, стараясь не порвать хрупкую бумагу. Пальцы слегка дрожали. Разгладив на ладони в свете фонаря каллиграфические строки проступили четче. Теперь я дочитаю до конца.

«Как я и сказал, ты многого не знаешь. Нам нужно поговорить лично. Напиши ответ также на бумаге. Хочу кое-что рассказать тебе про твою маму. Нас много, но ты нужна нам. Пожалуйста, напиши ответ также. Оставь его завтра под скамейкой около своего дома. Напиши, где мы сможем встретиться. Не говори никому.»

Я смяла бумажку в кулаке. Мне дико хотелось её порвать, сжечь, бросить в ближайший утилизатор. Это было неправильно. Кто эти «мы»? Зачем я им нужна? И при чём здесь мама? И самое жуткое — они знают, где я живу.

Фонари вокруг померкли ещё сильнее, мигая предупреждением: пора двигаться быстрее, комендантский час на подходе. Я почти побежала, мысли неслись впереди.

«А как же Кристи?»

Домашняя система. Она сканирует всё на входе. Увидит бумажку — задаст ненужные мне вопросы. Куда её деть? Рассказать Кристи? Нет, она мгновенно сообщит отцу или в безопасность. Только сейчас, с этой запиской в руке, до меня дошло, почему бумажные послания запрещены. Не из-за того что это устарело, а потому что их нельзя отследить. Все переписки, голосовые, даже нейроимпульсы это наши цифровые следы. Всё под контролем системы. А вот эта хлипкая, шершавая бумажка… её не просканируешь. Если, конечно, не найти.

«Как её уничтожить? Во что я вляпалась? Может, позвонить отцу? Нет. Точнее нет. Я сама должна это выяснить. Должна понять, в чем тут дело».

Я резко остановилась у знакомого подъезда. Камера над входом мерцала тусклым красным огоньком. Осмотрелась — улица была пуста. Быстрым, почти воровским движением я засунула смятую записку под платье, под облегающее нижнее бельё. Холодок бумаги коснулся кожи. Пусть хоть так. Лишь бы камера не заметила.

Дверь бесшумно отъехала, впуская меня в тёплый, стерильный свет холла. В ухе тихо пискнул ТЭК.

— Добро пожаловать домой, Эйри. Ваш биоидентификатор подтверждён. Кристи ждёт вас в квартире и ваших указаний.

Я сделала глубокий вдох, выпрямила спину и вошла, стараясь, чтобы шаги звучали так же ровно и обыденно, как всегда. Теперь главное — не выдать себя. И решить, что делать дальше. Лифт бесшумно доставил меня на нужный этаж. Дойдя до нужной двери, я остановилась. Дверь в квартиру отъехала в сторону.

— Добро пожаловать. Я соскучилась по вам, — знакомый, мелодичный голос Кристи прозвучал как всегда, вежливо и ровно.

— Я тоже, Крис.

— До отключения энергии остаётся девятнадцать минут. Вы успеете принять душ?

Я замерла на секунду. Записку нельзя обнаружить.

— Знаешь что, я схожу утром. Я очень устала. Хочу сразу в кровать.

— Как скажете. Хотя это отклонение от вашего обычного распорядка. Мне следует проявлять беспокойство? Ваши биометрические показатели указывают на повышенный уровень стресса.

— Нет, не следует. И хватит меня сканировать без спроса. Я просто устала.

— Вы сегодня проявляете раздражительность. Приготовить вам чай?

— Я в стрессе, Крис, я же только что выписалась из больницы. Чай я уже пила. И есть не хочу. Пожалуйста, просто дай мне пройти в комнату. Ты стала уж слишком… человечной в своих оценках.

— Ошибка. Я не могу быть человечной. Мои поведенческие алгоритмы адаптируются под ваши привычки. Конечно, проходите.

Я быстро сняла обувь и прошла в спальню, тяжело опустившись на край кровати. Взгляд сам упал на прикроватную тумбу. На ней лежал небольшой пластиковый диск — ремонтный ключ. И из-под него торчал уголок… бумаги.

Кровь отхлынула от лица. Мне дико захотелось схватить его, но я вцепилась в край матраса. Стало жутко. Я подняла глаза к потолку.

— Кристи. Кто-то был в моей квартире?

— Да. Приходил технический специалист для ремонта контактной панели на вашей тумбе. Вас что-то беспокоит? Ваш пульс значительно учащается.

— Нет, — выдавила я, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Через сколько отключат энергию?

— Через семь минут тридцать три секунды.

— Хорошо.

Действуя на автомате, я отстегнула корсет и аккуратно положила его на зарядную панель. Рука при этом дрогнула и задела край бумажки. Внутри всё кричало. Я сорвала с себя платье и швырнула его на пол — мне было жутко и была непонятная мне злость, что не похоже совершенно на меня.

— Грязную одежду следует помещать в специальный отсек для дезинфекции.

— Крис, не ворчи. Завтра отнесу. Сегодня я сплю так.

— Поняла. Вы отходите ко сну без пижамы. — Она произнесла это достаточно громко.

— Восьмой верховный! Крис, у нас же тонкие стены! Весь дом тебя слышит!

Я плюхнулась на кровать, и умный материал мгновенно обнял тело, приняв его форму. На секунду, я позволила себе забыться в этом знакомом, уютном блаженстве. Тёплая кровать, знающая каждую изгиб, любимая подушка.

Свет погас. Электричество отключили. В комнате воцарилась густая, почти осязаемая тишина, нарушаемая только тихим гудением резервного аккумулятора где-то в стене. Я повернулась на бок, мои нечувствительные ноги остались лежать так, как их оставила и то как их приподняла моя кровать.

Только тогда я, затаив дыхание, достала из-под пояса белья ту самую, первую записку. А потом, медленно, протянула руку к тумбочке и подняла диск, стараясь делать всё как можно тише, даже не дыша. Вытащила новый листок — на моё удивление он был пустой. Но такой же шершавый и чужеродный.

В тусклом, едва различимом свете от светодиодной подсветки тумбы два клочка бумаги лежали передо мной на одеяле. Один — тот первый, с посланием. Второй — чистый, оставленный для ответа. И что мне теперь с ним делать?

Чем писать? Мысль показалась абсурдной. Я посмотрела ещё раз на тумбочку. На самом её краю, почти сливаясь с тенью, лежало что-то совсем маленькое и острое. Я приподнялась на локтях, замирая при каждом шорохе ткани.

«Тише, тише».

Чтобы умный дом ничего не услышал, не зафиксировал лишнего движения. Дотянувшись кончиками пальцев, я схватила предмет и, сжав в кулаке, осторожно опустилась назад.

Разжала ладонь. И он возник в полумраке. Детский, почти суеверный восторг на секунду затмил всё: страх, нерешительность, вопросы. Я видела такие только в музеях, за толстым стеклом, как артефакты древней, забытой цивилизации.

Карандаш. Самодельный, грубый, размером с палец, перемотанный у основания какой-то тряпочкой. Грифель был сточен почти до основания. Но он был настоящим. Я повертела его в пальцах, ощутив шершавость дерева, несовершенную форму, лёгкий вес. Он казался нелепым и бесконечно могущественным.

Полюбовавшись ещё мгновение, я вернулась к записке, перечитала её в пятый, в шестой раз. Потом взгляд упал на чистый листок. Что я должна ответить? И я ведь не умею так писать. Мы все печатали. Сначала на клавиатурах, потом голосом, потом мыслями через ТЭК. Письменность, соединение букв в вязь от руки, была утраченным искусством, вроде гончарного дела или верховой езды.

Я взяла огрызок карандаша в кулак, как берут инструмент, назначение которого понимаешь лишь в общих чертах. Грифель дрогнул над бумагой. Я попыталась провести по бумаге. Линия получилась размашистой, неуклюжей, то жирной, то прерывистой. Буквы выходили корявыми, детскими, плясали на листе, отказываясь складываться в ровные строки. Это было мучительно. Каждое движение требовало невероятной концентрации. Я стирала ребром ладони, оставляя серые размазанные следы, и пробовала снова. Мир сузился до кончика карандаша, шершавой бумаги и тихого скрежета грифеля, который, казалось, было слышно на весь дом. Я писала. Медленно, уродливо, с трудом. Но писала. И в этом простом, непонятном для меня действии был странный, запретный вызов всему моему правильному, цифровому, прозрачному миру.

Отодвинув руку, я посмотрела на то, что вышло. Буквы плясали, строчки заваливались. Я с трудом разобрала написанное:

«Не хочу иметь с вами ничего общего. Ещё одна записка и вы окажетесь в СБ. Моя мама была правильным человеком».

Даже сквозь корявый почерк и очевидные ошибки, смысл был ясен. Угроза. Отрицание. И эта странная, сбившаяся фраза о маме.

С чёткой, почти отчаянной мыслью — забыть, стереть этот вечер, убедить себя, что это неправильно и не имеет ко мне отношения, — Я сложила обе записки и этот жалкий, чудесный карандашик и сунула их под подушку. Туда, где их не увидит Кристи.

Я легла, уставившись в потолок, стараясь дышать ровно. Но под тонкой тканью наволочки я чувствовала шершавый уголок бумаги. Он будто жёг кожу через все слои. ТЭК в ухе, перейдя в ночной режим, тихо щёлкал, напоминая о том что я забыла его убрать. Но он мне сейчас не мешал и мне уже не хотелось шевелиться. Я думала о правильном мире, в который мне теперь предстояло вернуться с этой тайной, спрятанной в сантиметре от головы. Сон не шёл. Я лежала неподвижно, слушая тиканье своих мыслей и ощущая под щекой пульсацию собственного страха.

Глава 10

Мысли проносились в голове быстрее, чем аэротобус, плавно и почти бесшумно скользящий на своей воздушной подушке, увозил нас со Сферой от центра. Я прильнула к окну, впервые видя вживую то, что раньше наблюдала лишь на экранах или в галоучебниках.

За стерильными кварталами научного сектора потянулись низкие, растянутые купола, похожие на гигантские соты. Бесконечные белые крыши экоферм. Они мелькали за окном ровными рядами, сверкая под искусственным светом уличных прожекторов. Было странно осознавать, что я никогда не видела их так близко, не задумывалась, кто и как в них работает.