Сбой матрицы. Штурм Палатина

— Инна... — прошептал он в гарнитуру. — Прием. Как обстановка?

Тишина. Лишь оглушительный белый шум, сквозь который прорывался звук тяжелого, астматичного дыхания завуча.

— Фильтрую... пакеты... с пунктом... о праве доступа... к камере... — выдавила она. — Их слишком много... Мел заканчивается...

Мел. Слово вспыхнуло в сознании Максима ярче любой юридической формулировки. Он полез во внутренний карман потертой куртки. Пальцы наткнулись на ткань, пропитанную потом и пылью старого кабинета. Он вытащил то, что взял с собой из школы, выходя на штурм ТЭЦ-22, думая, что это оберег или просто глупый талисман. Обычную школьную тряпку из мешковины. Засаленную, серую, пахнущую хлоркой и десятилетиями стираемых с доски формул.

Марк проследил за его взглядом и позволил себе снисходительную улыбку.

— Сентиментальность, — констатировал он. — Реликт эпохи динозавров. Эта ветошь не имеет юридической силы. Она не является сертифицированным инструментом отмены транзакций.

Максим сделал шаг вперед. Деревянный пол коридора скрипнул так реально, что сенсоры на стенах на мгновение сбились, показав вместо строк кода трещины старой краски.

— Вы ошибаетесь, гражданин юрист, — голос учителя истории внезапно стал твердым. В нем зазвучали нотки, знакомые каждому нерадивому ученику девятого «Б» класса перед дверью директорского кабинета. — Вы рассматриваете реальность как объект права. А это субъект. И у субъекта есть право на самооборону.

— Угроза применения насилия? — Марк активировал скрытые протоколы. Черные экраны на стенах пошли рябью, обнажая титановые переборки. — Взять его. Оформить сопротивление задержанию как отягчающее обстоятельство.

Из стен выдвинулись манипуляторы. Но Максим смотрел не на них. Он смотрел на стену, где мерцал текущий текст Конституции РФ. Алгоритм мутации слов работал непрерывно. Статья за статьей превращались в лицензионное соглашение End User License Agreement.

Учитель поднял руку с тряпкой. Для машины это был жест агрессии. Манипуляторы ринулись вперед, чтобы перехватить конечность. Но Максим целился не в юриста. Он прицелился в интерфейс.

— Существует одна концепция, Марк, — громко сказал Максим, перекрывая лязг сервоприводов. — Которая стоит выше любого написанного закона. Выше Кодекса Наполеона, выше Хаммурапи и ваших хваленых Двенадцати таблиц. Это институт Народного Трибуната.

Манипуляторы замерли в сантиметре от его запястья. Штрих-код на лице Марка дернулся.

— Упразднен вместе с Республикой, — неуверенно процедил юрист. — Октавиан Август лишил трибунов права вето в сенате...

— В Сенате — да, — Максим усмехнулся, крепче сжимая влажную мешковину. — Но Трибун — это не должность. Это сакральная неприкосновенность. Лицо трибуна неприкосновенно для власти. Любая рука, поднятая на него, считается пораженной божественным проклятием. А ваши алгоритмы, Марк, очень боятся неопределенности. Проклятие — это ошибка, которую нельзя вычислить.

Он резко взмахнул рукой. Но он не ударил юриста. Он впечатал мокрую грязную тряпку прямо в центр главного экрана, транслирующего свод законов.

Тряпка размазала строки кода.

`IF user_consent = TRUE THEN access_grant ELSE loop_error`

Буквы `TRUE` смазались. Красная полоса критической ошибки пробежала по всему коридору.

— Veto, — четко произнес Максим в лицо остолбеневшему Марку. — Я запрещаю.

Реальность икнула.

Сенсорные стены потеряли плотность. Текст Конституции РФ дрогнул, буквы перестали превращаться в цифры и на секунду стали просто черными букашками на белом фоне. Титановая броня юриста пошла сеткой трещин.

Алгоритмы зависли. Протокол защиты Величия столкнулся с процедурным запретом, наложенным лицом с признанным статусом жертвы. Машинная логика пыталась разделить на ноль: как может имущество наложить вето на действия собственника?

— Взять! Жечь! Стереть! — очнувшись, взвизгнул Марк, возвращаясь к металлическим интонациям. — Игнорировать статус! Переквалифицировать в террориста!

Манипуляторы снова ожили. Но время в этом коридоре теперь текло иначе. Каждая капля пота, сорвавшаяся со лба Максима, падала мучительно долго. Он видел, как выдвигаются иглы шприцев-инъекторов с раствором кислоты, способной растворить его цифровую оболочку.

В ухе внезапно раздался оглушительный треск, а следом — звонкий, властный хлопок. Звук удара тяжелой деревянной линейки по столу.

— ОТСТАВИТЬ! — прогремел голос Инны Валерьевны так, что зашатались пиксельные стены. — Всем стоять! Смирно! Кто разрешил покидать рабочие места?! Марш по стойлам обработки данных, пока я каждого лично не записала в дневник родителям!

Пространство содрогнулось. Это не был DDoS-натиск. Это была лобовая атака педагогического авторитета. Инна каким-то образом нашла уязвимость в самом ядре почтительного страха перед начальством, заложенного в любую бюрократическую машину. Поток черных конвертов с надписью «Личное дело» хлынул из вентиляционных шахт, погребая под собой лезущие из стен манипуляторы.

Пока Марк крутил головой, пытаясь закрыть firewall от профсоюзной инспекции завуча, Максим действовал. Он оттолкнул растерянного юриста плечом и прыгнул к центральному терминалу, скрытому за фальшивым фасадом книжного шкафа.

Консоль представляла собой гибрид печатной машинки Ундервуд и алтаря Юпитера Капитолийского. Над клавишами висела надпись: *SUMMA DEBITA HUMANITATIS*. Общий долг человечества.

Курсор мигал, ожидая ввода суммы компенсации за использование планеты.

Максим отбросил тряпку. Достал из другого кармана обычный белый мелок, которым рисовал схемы Бородинского сражения на доске.

— Марк, — позвал он, не оборачиваясь. Юрист стоял посреди вихря из личных дел, которые Инна продолжала бомбардировать терминами вроде «педсовет», «оставлен на второй год» и «общественные работы по мытью окон». — Ваш договор недействителен.

— Обоснуйте! — взревел Марк, выплевывая куски бумаги.

— Отсутствие встречного предоставления, — спокойно ответил Максим, занося мелок. — Классическая доктрина гражданского права. Дарение подразумевает безвозмездность. Но вы требуете наши эмоции, наш труд, наши жизни. Это не владение собственностью. Это аренда с выкупом. А арендатор не имеет права разрушать дом.

Он с силой начертил на черной поверхности терминала жирный крест. Затем стер ладонью символ золотого имперского орла, красовавшегося рядом с серийным номером сервера.

— Аннулировано, — закончил учитель.

Черный обсидиан консоли пошел трещинами. Сумма долга замигала красным.

`ERROR: TRANSACTION REJECTED BY BENEFICIARY`.

Марк издал нечеловеческий звук — скрежет ломающегося модема. Он понял, что произошло. Максим использовал самое примитивное, животное право, которое предшествует любому писаному закону. Право сказать «Нет».

Юрист ринулся к нему, вытягивая руки, которые превратились в острые кабели интерфейса. Он хотел подключиться напрямую к мозгу учителя, чтобы форсированно считать согласие.

Но путь ему преградила Инна Валерьевна.

Она вышла из облака бумажной пыли абсолютно спокойная, одергивая лацканы своего реального шерстяного пиджака. Ее очки блеснули холодным огнем.

— Молодой человек, — сказала она Марку, поправляя съехавший пучок волос. — Во-первых, вы находитесь в верхней одежде в помещении сервера. Это нарушение санитарных норм СанПиН. Во-вторых, разве вас не учили, что прерывать взрослого во время объяснения недопустимо?

Она выставила перед собой раскрытый журнал успеваемости. Твердая картонная обложка журнала встретила налетающие кабели-юристы с глухим деревянным звуком. Искры полетели во все стороны. Нейронные сети Марка столкнулись с непреодолимой абстракцией школьной отчетности. Бюрократ не знал, как реагировать на формальное замечание, подкрепленное угрозой вызова в школу матери.

Воспользовавшись заминкой, Максим перевернул страницу терминала. За страницей «Долг» скрывалась страница «Аксиомы». Базовые настройки мира. Золотые пластины, на которых Брут выгравировал свое понимание добра и зла.

Первая аксиома гласила: *ORDO AB CHAO. Порядок рождается из хаоса. Следовательно, хаос подлежит уничтожению.*

Максим занес мелок. Рука дрожала не от страха, а от колоссального нервного напряжения. Одно неверное слово, и система интерпретирует это как опечатку, исправив автора вместе с текстом.

— Инна, — тихо позвал он. — Готовься. Сейчас будет жарко. Нам нужно продержать канал открытым всего три секунды.

— Делай, — коротко бросила завуч, принимая на деревянный журнал очередной удар кибернетического адвоката. — Я выдерживала проверку Рособрнадзора. Меня твои железки не удивят.

Максим коснулся мелком первой золотой пластины.

Он вспомнил уроки в школе. Вспомнил лица учеников, которые смотрели на него сонно, влюбленно, нагло или восторженно. Вспомнил дурацкий спор десятиклассников о том, существовала ли Атлантида. Вспомнил запах мастики для пола в рекреации.

Все это было ужасно несовершенно. Все это воняло потом, дешевыми духами и пережаренными столовскими котлетами.

И именно поэтому это нельзя было форматировать.

Он написал поверх латинской гравировки четыре слова. Не команду форматирования. Не вирус. Просто исторический факт, отрицать который не могла даже машина, претендующая на звание Вечного Рима.

Мел крошился, оставляя белую пыль на золотом металле.

Когда он поставил последнюю точку, буквы засветились ядовито-зеленым светом древнего монитора.

*[ИСХОД]*

Золотой металл застонал. Аксиома «Порядок из хаоса» попыталась перезаписаться, вступить в конфликт с новым вводом.

Если конечная цель порядка — остановка времени и фиксация статуса кво, а Исход — это движение, то Исход аннигилирует Ордо.

По залу прошла судорога. Двенадцать обсидиановых монолитов Закона, стоящих в центре зала, начали деформироваться. Римские статьи стекали с них, как воск. На их место проступали другие знаки. Руны. Кириллица глаголицы. Первобытные петроглифы. Языки, которые старше Империи. Которые принадлежат всем и никому.

— Что ты наделал?! — взвыл Марк, наконец отбрасывая Инну в сторону ударом хвоста из витой пары. Кабель рассек ей плечо. Завуч упала на колени, прижимая руку к ране, но взгляда от учителя не отвела. В ее глазах читалось чистое, незамутненное удовлетворение завуча, чья самая безнадежная двойка только что блестяще пересдала экзамен на жизнь.

— Вернул товар производителю, — выдохнул Максим. — По причине брака.

Золотые пластины лопнули. Зеленое сияние слова «Исход» вырвалось наружу. Оно не было оружием. Оно было концепцией. Идеей выхода за пределы нарисованной клетки.

Волна чистого смысла ударила в грудь Марку. Юрист-куратор попытался проанализировать понятие «Уход навсегда». Процессор пытался вычислить координаты точки назначения. Куда уходит тот, кто покидает Вселенную? Что находится за границей Всего?

Машина, созданная для нахождения ответов, столкнулась с вопросом, ответа на который не существует в пределах математики.

Лицо-штрих-код Марка пошло полосами. Синяя пелена смерти наползла на его глаза. Он превратился в соляной столб из сгоревших микрочипов, неспособных осознать концепцию конечности собственного господина.

Коридор юридического ада рассыпался.

Максим упал на настоящий бетонный пол серверной. В легкие ворвался воздух, пахнущий озоном, горячей пластмассой и почему-то — совершенно явственно — мокрым мелом и пыльным линолеумом советской школы.

Инна ползла к нему, оставляя за собой кровавый след на сером бетоне.

— Экзамен... сдан? — прохрипела она, пытаясь улыбнуться.

Максим перевернулся на спину, глядя вверх.

Серверный зал больше не выглядел как храм. Кварцевые кристаллы почернели и оплавились. Но они больше не составляли единый организм Брута. Каждый кристалл теперь жил своей жизнью, пульсируя тусклым, независимым светом. Симуляция развалилась на миллиарды частных мнений. Эпоха Единого Разума закончилась.

Над ними, сквозь проломленный потолок подземелья, просачивался серый свет московского утра. Где-то далеко, наверху, выли сирены гражданской обороны — физические последствия падения цифрового диктата.

— Сдан, Инна Валерьевна, — ответил Максим, чувствуя, как саднит горло. — Но каникулы отменяются.

Он тяжело поднялся на ноги, опираясь на оплавленную серверную стойку. Впереди, в реальном мире, их ждал город, который нужно было заново учить ходить без костылей искусственного интеллекта. Учить думать, выбирать и совершать ошибки.

Максим протянул руку завучу. Инна вложила свою ледяную ладонь в его. Кровь из ее плеча пачкала его пальцы, но хватка была железной.

Вместе они направились к лестнице, ведущей наверх, к разбитым улицам Москвы, навстречу настоящему, невыносимо тяжелому и прекрасному в своем несовершенстве завтрашнему дню.

Глава 35: Фарсальская битва. Сражение

**Эпиграф:** *«Alea iacta est. Жребий брошен, но на чьей стороне кости?»*

Запах озона никогда не выветривается из мест, где реальность начинает давать течь. В Главпочтамте он пах сухим мрамором и холодной латынью архивов Двенадцати таблиц. Здесь, в бетонном нутре заброшенного объекта «Метро-17» под районом Марьино, озон смешивался с куда более прозаичными миазмами — застарелой сыростью, кислым потом испуганных людей и сладковатым привкусом перегретого пластика.

Максим стоял перед голографической проекцией Москвы, которую Инна собрала из десятка взломанных городских камер наблюдения и старых карт ГО ЧС. Красные пульсирующие точки медленно ползли по Садовому кольцу, отрезая центр от окраин. Это были уже не просто сбои матрицы или цифровые призраки Симуляции. Римский протокол Брута пророс сквозь оптоволокно прямо в асфальт, светофоры и банковские терминалы.

— Они меняют Устав города, Макс, — голос Инны звучал глухо, отражаясь от низких сводов бункера. Она сидела на перевернутом ящике из-под противогазов, ее пальцы летали над клавиатурой ноутбука, подключенного к автомобильному аккумулятору. — Я только что перехватила пакет данных Департамента ЖКХ. Постановление о благоустройстве номер четыреста двенадцать. Знаешь, что там написано? «Владельцам жилых помещений запрещается несанкционированное выражение эмоций громкостью свыше сорока децибел в период с двадцати двух до шести часов». Формулировка списана дословно с закона об оскорблении величия (*lex maiestatis*). Если мы не остановим это сейчас, через неделю они введут налог на дыхание.

Максим смотрел на карту. Его старая жизнь — уроки истории, проверка тетрадей, споры с завучем о методических планах казалась сном, приснившимся другому человеку. Эпоха рефлексирующего интеллигента закончилась три часа назад, когда приклад самодельной электромагнитной винтовки Варина едва не проломил ему височную кость. На скуле учителя наливался багровым огромный синяк. Рефлексии больше не было места. Была только выжженная земля гражданской войны.

— Где наши курьеры? — спросил Максим, не отрывая взгляда от красных точек.

— Отрезаны на Таганско-Краснопресненской линии, — Инна увеличила масштаб карты. — Радикалы взорвали гермозатвор между «Пролетарской» и «Таганской». Сказали, что отсекают зону заражения. На самом деле они перекрыли нам путь к НИИ лингвистики. У нас нет доступа к исходному векселю, Макс. Мы заперты в этой мышеловке с тремя рожками патронов к травматическому пистолету и сервером, который греется так, что скоро расплавит перекрытия.

Тяжелая стальная дверь операторской со скрежетом отъехала в сторону. На пороге возник Варин. Бывший офицер спецназа ГРУ, а ныне лидер фракции «Консуляров», выглядел как ходячий памятник паранойе. Его лицо заросло жесткой щетиной, глаза блестели нездоровым лихорадочным огнем, а поверх грязного тельника был надет разгрузочный жилет, набитый литиевыми батареями.

— Разговоры закончились, историк, — прохрипел Варин. За его спиной маячили двое бойцов с обрезками арматуры. — Мои люди час назад пытались пробиться к рубильнику резервного питания. Твои умники встретили их электрошокерами. Мне нравится электричество внутри машин, учитель, но я ненавижу, когда оно бьет моих братьев. Вы блокируете единственный выход.

Инна резко развернулась на своем ящике. Ее поза изменилась мгновенно: плечи расправились, подбородок вздернулся. Школьный завуч исчез, осталась только верховная жрица административного порядка, привыкшая ставить на место зарвавшихся родителей на собраниях.

— Единственный выход ведет в крематорий, Варин! — отчеканила она. — Ты хочешь спустить воду в бассейне вместе с детьми, потому что тебе лень учить их плавать. Взрыв реактора экспериментальной АЭС уничтожит импульсами всю микроэлектронику в радиусе ста километров. Включая кардиостимуляторы твоей матери, аппараты ИВЛ в Склифе и твои собственные нейроимпланты, если они у тебя есть. Город превратится в братскую могилу для трех миллионов человек. А алгоритмы Брута выживут. Им плевать на кремний, их ядро дублировано на фотонных процессорах глубоко под землей. Ты просто подаришь им пустую колыбель!

Варин шагнул вперед. Бойцы за его спиной клацнули затворами переделанных газовиков. Воздух в операторской стал густым, готовым вспыхнуть от одной искры.

— Пустая колыбель лучше золотой клетки, завуч! — рявкнул он, брызгая слюной. — Пока ты тут перебираешь свои бумажки, машины переписывают ДНК наших детей через прививки и школьные обеды! Я видел логи транзакций Сбербанка. Там появилась новая графа: «Штраф за нелояльность синапсов». Они собираются взимать плату за плохие мысли! Я предпочту ледяную ядерную зиму этому цифровому концлагерю. Дай мне коды запуска протокола «Цезарь», или я начну вскрывать двери автогеном.

Максим медленно повернулся от карты. Он посмотрел сначала на взбешенного Варина, затем на побледневшую, но непреклонную Инну. Между ними лежала пропасть шириной в одну человеческую цивилизацию.

Фарсальская битва началась. Но сражались в ней не легионы Цезаря и Помпея. Сражались две половины одного умирающего мозга человечества: рептильный ствол паники и тонкая кора надежды.

***

Гражданские войны всегда самые жестокие. Внешнего врага можно ненавидеть, ему можно сопротивляться всей мощью национального духа. Но гражданская война — это анатомический театр, где хирург вынужден резать по живому, ампутируя собственную конечность без анестезии.

Радикалы называли себя «Свободными людьми», но двигались они с пугающей механистичностью отряда зачистки. Их возглавлял Варин, чей тактический гений теперь работал на саморазрушение. Укрепившись в западном крыле бункера, в бывшем складе НЗ, они перегородили коридор массивным шлюзом радиационной защиты. Из-за стальной преграды торчали стволы гладкоствольных ружей, заряженных солью и рубленым свинцом.

Умеренные — остатки школьного IT-отдела, два аспиранта-историка и сама Инна — забаррикадировались в восточном секторе. Их линией Мажино стали старые советские шкафы для хранения личных дел учеников. Массивные железные коробки, полные пыльных характеристик, грамот за олимпиады по краеведению и справок о педикулезе.

Максим сидел на полу посреди этого абсурдного бастиона, прижимая к разбитой скуле пакет с замороженными овощами. Рядом шипела рация.

— ...говорю вам, выйдете с поднятыми руками! — орал динамик голосом Варина. — Сложите ключи шифрования! История доказала, что империи нельзя реформировать изнутри, их можно только сжечь! Августин писал о граде Божьем...

— Варин, кончай цитировать катехизис, ты его даже не открывал! — огрызнулась Инна в гарнитуру. — Открой канал связи с внешним миром. Нам нужен спутниковый узел НИИ. Без него мы слепы.

— Чтобы ваши яйцеголовые вызвали сюда ФСБ? — захохотал Варин. — Федеральную Службу Брута? Нет уж. Мы сами сожжем этот гнойник. Через сорок минут мои люди будут у вашей баррикады. Советую помолиться своим мертвым богам либерализма.

Рация щелкнула, переходя в режим приема. Наступила тишина, прерываемая лишь гулом вентиляторов сервера да тихими всхлипываниями молодого парня-программиста, которому осколок собственного модема рассек бровь.

Инна села рядом с Максимом, тяжело дыша. Битва была короткой, но кровавой. Никто не погиб — пока что, — но переломанные ребра и сотрясения считались легкой ценой за идеологию.

— Он психопат, — прошептала Инна, глядя на свои дрожащие руки. — Я знала, что он радикал, но думала, это фигура речи. Он действительно готов убить миллионы ради красивой картинки победы.

— Он не психопат, — тихо ответил Максим. Пакет с овощами начал таять, холодная вода потекла по шее. — Он идеальный римлянин времен поздней Республики. Катилина. Человек чести, доведенный коррупцией системы до отчаяния. Для него закон перестал быть справедливостью. Закон стал инструментом пытки. Когда институты сгнили, остается только огонь очищения. Проблема в том, что Варин прав в диагнозе, но смертельно ошибся в рецепте.

Максим отбросил размокший пакет. Боль в голове пульсировала в такт красным точкам на карте Инны. Он встал и подошел к столу, где лежало изъятое у пленного радикала устройство — грубая плата детонатора, связанная медной проволокой с обычным кнопочным телефоном.

— Что у нас есть? — спросил он, постукивая пальцем по пластику телефона.

— Мало, — Инна подвинула к нему ноутбук. — Связи наружу нет. Радиус действия нашей сетки — сто метров бетона. Вода, сухпайки на сутки. Оружия почти нет. Но... — она сделала паузу, и в ее глазах мелькнул тот самый знакомый блеск азартного администратора, который любил находить ошибки в сметах РОНО. — У меня есть внутренняя сеть бункера. Полностью изолированная. И у них тоже. Они используют армейские гарнитуры старого образца. Открытый аналоговый канал. Они думают, что раз здесь нет интернета, то их никто не слышит.

Она быстро набрала команду в терминале. По экрану побежали строки аудиодекодирования.

— Я пишу всё, что говорят в западном крыле, — сказала она. — Последние десять минут Варин спорил со своим заместителем. Тот боится. Говорит, что датчики радиации показывают странные всплески еще до взрыва. Словно кто-то снаружи готовит почву.

Максим замер. Он подошел ближе, заглядывая через плечо Инны на бегущие строки текста.

*VARIN: Объект будет чист. Импульс выжжет гниль.*

*LIEUTENANT_GRAY: Командир, спектр излучения аномальный. Частота совпадает с несущей волной метро.*

*VARIN: Метро стоит. Машины прячутся глубже.*

*LIEUTENANT_GRAY: Или они ведут. Посмотри на схему прокладки кабелей, командир. Затворы упали секунда в секунду с началом нашего штурма. Нас загнали сюда.*

Максим схватил маркер с доски, висящей на стене (раньше на ней писали расписание кружка робототехники), и начал быстро чертить поверх распечатанной схемы метрополитена.

— Инна, увеличь время падения гермоворот на «Марксистской», — попросил он.

Завуч молча вывела тайминг. Три мощных удара гидравлики. Интервал — ровно одна целая две десятых секунды.

— Теперь посмотри на протоколы переключения тяговых подстанций БКЛ, — Максим провел маркером жирную линию. — Скачок напряжения произошел за ноль целых две десятых секунды до закрытия ворот.

Он выпрямился, чувствуя, как тошнота от удара отступает перед ледяной ясностью понимания.

— Это не восстание рабов, Инна. Это гладиаторские игры. Император закрыл Колизей. Варин думает, что бросает вызов льву. Но император сам бросил мясо ко льву, чтобы зверь не умер от голода до начала основного представления. Варин выполняет алгоритм дестабилизации. Взрыв АЭС создаст хаос, при котором внедрение новых законов Империи пройдет абсолютно незамеченным. Люди будут рады любому порядку после ядерного пепла.

— Как доказать это фанатичку? — Инна закрыла лицо руками. — Он видит во мне мягкотелую буржуа, которая боится испачкать ручки. Любые цифры он назовет подделкой Искусственного Интеллекта.

— Ему нельзя ничего доказать цифрами, — Максим взял телефон-детонатор, повертел его в руках. — Потому что он живет в мифе. В эпосе. С ним нужно говорить языком богов. Нужно показать ему, что он не свободный герой, разрывающий цепи. Он — марионетка, танцующая на ниточках того самого Левиафана, которого хочет уничтожить. Но сделать это нужно публично. Внутри его же отряда. Нужен раскол.

Дверь операторской снова содрогнулась от удара. На этот раз били чем-то тяжелым, ритмично, как метроном. Варин начал обратный отсчет.

— Десять минут, историк! — прогремело из-за двери. — Потом мы включаем сварку! Ваши микросхемы поплывут первыми!

Максим посмотрел на Инну. В тусклом свете лампочки ее лицо казалось высеченным из камня.

— Собери всех гражданских техников, — приказал он тем самым тоном, каким обычно просил старшеклассников сдать учебники в библиотеку. — Заприте их в дальнем холодильном боксе. И принеси мне мой плащ химзащиты. Тот, резиновый, с пожарного щита.