Последний мост

Людена Гаглоева

Последний мост

Глава 1

---

Глава 1. Блокнот пожеланий

Ноябрьское утро выдалось пасмурным, холодным. Тяжёлое небо давило свинцовой серостью, на улице — грязь, лужи, а в воздухе стоит пронизывающий холод, предвестник скорой зимы. В горах уже выпал снег, их вершины облачились в белые одежды, но эта чистая белизна лишь резче подчёркивала унылую слякоть вокруг, наводя тоску на любую мечтательную натуру.

В такую погоду село затихает, съёживается, будто в ожидании долгой зимней спячки. Голые ветви старых яблонь и вишен чернеют вдоль покосившихся заборов, и с них срываются редкие, запоздалые капли. Под ногами хлюпает размытая дождём просёлочная колея вперемешку с пожухлой травой и комьями сырой земли. На досках перекидного мостика через канаву выступил иней, и доски эти глухо, жалостно поскрипывают под шагами. Тишину нарушает только мерный стук капель о перевёрнутое ведро у чьей-то калитки да далёкий, сиплый лай собаки.

Воздух здесь иной — не городской, без примеси пыли и выхлопов. Он пахнет прелой соломой, намокшим деревом и горьковатым дымком из печной трубы, который стелется низко над землёй, цепляясь за мокрые плетни. Кажется, что ноябрь оголяет здесь всё до самой сути: и покосившиеся крыши сараев, и щербатые пни, и душу случайного путника. В этом холоде есть что-то простое и честное, не терпящее суеты. Он оставляет только то, что действительно может согреть: горячую кружку в ладонях или надежду на скорый снег, который укроет всё это белым, чистым одеялом.

Проснувшись очень рано в это воскресное утро, Таира, как всегда, была занята своими мыслями — уходящими далеко, парящими высоко в небе, словно птицы. Она сидела у окна, поджав ноги, и рассеянно рисовала пальцем по запотевшему стеклу. Там, за мутной пеленой, угадывалось хмурое село: мокрая крыша сарая, голые ветви вишни, подрагивающие под порывами ветра, и далёкие белые вершины гор, которые она любила разглядывать в минуты тишины.

Думы её никому не были известны, да она и сама мало что замечала вокруг. Житейские проблемы хоть и тяготили сознание, но улетучивались мгновенно, унося её в далёкие прекрасные края. Там, в глубине её воображения, всегда царило лето: шумели тёплые дожди, пахло скошенной травой и цветущей акацией, а тропинки убегали за горизонт, не зная конца и края. Великолепие мира, который она себе рисовала, не оставляло её ни на минуту, лишь изредка отпуская к повседневным делам. Нужно было убрать свою комнату, разложить вещи по местам, выбрать себе наряд на праздник, помочь матери с домашними делами. А настоящая жизнь начиналась внутри — туда, куда не долетали звуки этого унылого ноябрьского утра и где никто не мог её потревожить.

Вошла мама и тихонько отвлекла Таиру от её размышлений. Она присела на край кровати и, ласково убирая прядь волос с лица дочери, заговорила негромко, но внушительно:

— Давай, Таира, потихоньку собирайся. Времени не так много, а тебе ещё привести себя в порядок. Пойдём, позавтракаем спокойно, без суеты.

Она взяла Таиру за руку и, заглядывая ей в глаза, добавила уже мягче, но с той особенной материнской серьёзностью, которая запоминается на всю жизнь:

— Случай сегодня особенный. Родственников будет много, все захотят с тобой поговорить. Будь приветливой, не отмалчивайся, говори негромко, смотри в глаза, когда к тебе обращаются.

Она помолчала, улыбнулась и добавила уже совсем тепло:

— Азамат вернулся. Целый год не виделись. Служба у него была дальняя, трудная, но ничего — возмужал, говорят. Представляю, как он по тебе соскучился.

Таира встрепенулась. Азамат... Она и сама не заметила, как пролетел этот год. В голове всплыли обрывки воспоминаний: как они детьми бегали по саду, как он учил её лазить на старый тутовник и рассказывал небылицы про далёкие страны. Каким он вернулся? Узнает ли она его?

Устраивался большой кувд, куда были приглашены ближайшие родственники. Азамат проходил службу в армии и спустя год наконец вернулся домой. По словам мамы, это был очень важный день. Ведь сегодня Таире предстояло встретиться с родственниками — с некоторыми впервые в жизни, а кто-то видел её ещё совсем маленькой. Сейчас она стала старше и ещё краше.

Таира обладала необычной, неброской, но запоминающейся красотой. Взъерошенные, пышные волосы средней длины закручивались тугими пружинами, ниспадали вокруг лица и переливались на солнце — от светло-медового оттенка до более тёмного, почти каштанового. Глаза у неё были большие, карие, и они всегда выдавали её задумчивость и мечтательность — казалось, она постоянно смотрит куда-то сквозь собеседника, вглубь себя. Белоснежная кожа трогательно отливалась румянцем на пухловатых щеках. Чуть полные, мягкие губы дополняли лицо, делая его по-юному свежим и открытым. Стройная, миловидная фигура завершала облик — Таира была из тех девушек, чью красоту замечают не сразу, но запоминают надолго.

Так, перебирая свою одежду, Таира едва успела к завтраку. С трудом отогнав привычные мысли, она прибежала на кухню и уселась за стол. Как оказалось, отец уже давно позавтракал и ушёл на работу, но не позже чем в обед обещал вернуться и забрать Таиру с собой. Он тоже любил собираться тщательно, и мать всегда заранее готовила ему одежду. Теперь нужно было успеть собраться и самой.

Мама Таиры всё ещё наставляла её — говорила, как себя вести за столом, что лучше надеть в такую погоду. Сама же она от праздника ловко отстранилась: то и дело отговаривалась, что нет у неё подходящей одежды для такого важного случая, а так бы она непременно пошла. Таира слушала вполуха, ковыряя ложкой кашу. Мысли её снова норовили улететь куда-то далеко, но мамин голос возвращал обратно.

Так Таира принялась собираться. Мысли её были заняты не только предстоящим кувдом — ещё больше её радовало, что она отправится на праздник с отцом. Больше всех на свете она любила именно его. Любила всё, что было с ним связано: его родственников, его работу, его книги — старые, потрёпанные, пахнущие типографской краской и временем. Отец был для Таиры человеком необыкновенным. Она восхищалась им без оглядки — его спокойной уверенностью, немногословностью, тем, как он умел слушать и как светлело его лицо, когда он смотрел на дочь.

Таира надела новенькие джинсы прямого кроя, к низу чуть расширенные. По бокам тянулась тонкая линия, выполненная из той же плотной ткани, — простой, но изящный штрих. К джинсам она подобрала свитер красного цвета, свободного кроя, с высоким горлом — как раз для такой промозглой погоды. Мама не зря наказывала одеться теплее: придётся выходить на улицу, встречать гостей и подолгу стоять на холоде.

Свитер был не просто красным — в него оказались вплетены нити чёрного и серого цветов. Получалась ненавязчивая игра оттенков: широкая полоса красного, затем небольшой переход в чёрный, а дальше — в мягкий серый. Но в целом свитер оставался красным, и рукава, связанные из той же алой нити, служили его естественным продолжением.

Приготовления подходили к концу. Волосы, свежевымытые, пышные и волнистые, без особых усилий легли в объёмную причёску. Их длина была средней, и эта пышность очень шла Таире, обрамляя лицо живым, непокорным ореолом.

С собой она прихватила небольшой блокнот. Это был блокнот пожеланий, появившийся у неё совсем недавно. Таира взяла за привычку передавать его друзьям, чтобы те оставляли записи с наставлениями и добрыми словами. Теперь она собиралась отдать блокнот Азамату, с которым не виделась целый год.

Она очень волновалась. За это время Азамат мог повзрослеть ещё сильнее, измениться. Впрочем, и сама Таира стала другой — старше, спокойнее, глубже. Ей хотелось верить, что брат обрадуется встрече с повзрослевшей сестрой. Таира была старшим ребёнком в семье. Ей всё время приходилось опекать младших сестёр и брата, и эта ответственность давно стала привычной. Но Азамат... Хоть он и был старше на целых пять лет, с ним она чувствовала себя иначе — не старшей, не опекуном, а просто другом. Почти ровесницей. Он никогда не смотрел на неё свысока, и она это очень ценила.

Как же всё могло измениться за время его отъезда? Эти мысли не давали Таире покоя. Ей недавно исполнилось пятнадцать, и только в начале февраля должно было стукнуть шестнадцать. Азамату — уже двадцать. Сможет ли он теперь, возмужавший, прошедший службу, увидеть в ней прежнюю Таиру? Или эта дружба осталась где-то там, в детстве, под старым тутовником?

Отец вернулся, как и обещал, незадолго до полудня. От него пахло морозной свежестью и немного бензином. Он быстро переоделся в приготовленный матерью костюм, поправил воротник перед маленьким зеркалом и, коротко глянув на Таиру, сказал только:

— Ну что, нам пора идти.

Выйдя из дома, отец и Таира отправились на кувд. Мама проводила их до ворот и ещё долго смотрела им вслед, кутаясь в пуховый платок от сырости. В её взгляде читалось всё разом: и гордость за дочь, и лёгкая тревога, и что-то ещё, неуловимое, о чём она не говорила вслух. Таира обернулась на мгновение, поймала этот взгляд и почувствовала, как сердце сжалось от нежности к матери.

Обходя лужи и липкую осеннюю грязь, следуя за отцом, Таира всё ещё думала о предстоящем празднике. Мысли её кружились вокруг одного: как она встретится с братом? Что скажет ему после целого года молчания, редких звонков и коротких писем? Каким он стал теперь, когда за плечами — служба, армейская школа со всеми её строгостями и испытаниями? Таира представляла себе его лицо, но картинка выходила размытой: черты Азамата то проявлялись, как раньше, то ускользали, заменяясь образом повзрослевшего, почти чужого мужчины. От этой неизвестности внутри всё трепетало.

Отец шёл широким шагом, уверенно выбирая дорогу посуше. В его присутствии Таире всегда было спокойно. Он не спрашивал, о чём она думает, не нарушал тишину пустыми разговорами, но само его молчание было тёплым и надёжным. Иногда он оборачивался, проверяя, поспевает ли дочь, и лёгким кивком подбадривал её.

Таира думала и о родственниках. Как её встретят? Ведь многих она не видела годами, а кого-то и вовсе не знала. Помнят ли они её маленькой девочкой с бантами, или для них она уже чужая, выросшая где-то там, в своей мечтательной тишине? Ей хотелось понравиться, показаться воспитанной и достойной своего отца. Особенно перед старшими — она знала, что на кувде у стариков особый взгляд: они замечают каждую мелочь, каждое неверное движение. От этой ответственности ей становилось немного страшно и одновременно торжественно. В конце концов, сегодня был не просто праздник — сегодня её семья собиралась вместе, и она была частью этого большого, разветвлённого рода.

Дорога шла в гору, воздух был пропитан влагой и запахом прелой листвы, а впереди уже слышались голоса, смех, обрывки музыки. Там, за старыми яблонями, куда они направлялись, начинался большой кувд.

Они подошли к распахнутым настежь воротам, и Таира на мгновение замерла, впитывая открывшуюся картину. Двор, обычно тихий и просторный, сегодня гудел, как улей. Повсюду сновали люди: мужчины в тёмных костюмах, несмотря на холод, держались с достоинством, свойственным горцам; женщины в длинных юбках и тёплых жакетках, накинутых сверху, хлопотали у столов, разносили блюда, звенели посудой.

Отец уверенно шагнул во двор, и почти сразу к нему потянулись мужчины постарше — пожимали руку, обменивались сдержанными приветствиями. Таира скромно встала чуть позади, чувствуя на себе внимательные взгляды. К ней тут же подошла женщина, которую она смутно помнила по старым фотографиям, — троюродная тётя, кажется.

— Таира! Не может быть! — всплеснула она руками и тут же притянула девушку к себе, обласкав запахом тёплого хлеба и сухих трав. — Совсем взрослая! Ах, какая красавица выросла... А помнишь, как ты у меня на коленях сидела и в ладошки хлопала?

Таира смущённо улыбнулась, хотя совершенно не помнила этого. Но что-то в голосе женщины — мягкое, родное — отозвалось внутри теплом. Она принялась здороваться, стараясь не путаться в именах, а родственники всё подходили и подходили, и каждый считал своим долгом отметить, как она выросла, как похорошела.

Вдруг гул во дворе словно качнулся в сторону ворот. Таира обернулась и увидела его.

Азамат вошёл не один — его обступили молодые парни, хлопали по плечу, что-то громко и весело кричали. Но он словно и не замечал этой суеты. Высокий, возмужавший, с коротким ёжиком тёмных волос и обветренным, будто высеченным из камня лицом, он выглядел старше своих лет. На нём был строгий костюм, сидевший ладно, но без щегольства, а на груди поблёскивала медаль — видимо, армейская награда.

Таира застыла. Она хотела шагнуть навстречу, но ноги почему-то не слушались. Всё, что она представляла себе, все заготовленные слова — всё вылетело из головы. Она просто смотрела на брата и не могла поверить, что этот взрослый, уверенный мужчина — тот самый Азамат, который когда-то учил её лазить по деревьям и рассказывал небылицы о далёких странах.

Он тоже заметил её. Узнал сразу. Его строгое лицо вдруг осветилось улыбкой — открытой, мальчишеской, той самой, которую Таира помнила с детства. Он оставил товарищей, сделал несколько широких шагов и остановился прямо перед ней.

— Таира... — произнёс он, и в голосе его смешались удивление, радость и что-то ещё, похожее на нежность. — Ну, дай хоть посмотрю на тебя.

Он взял её за плечи, чуть отстранил от себя и покачал головой.

— Выросла-то как... Совсем уже невеста. А помнишь, как ты за мной по саду бегала и кричала: «Подожди, я с тобой!»?

Таира почувствовала, как к глазам подступают слёзы — не от грусти, а от переполнявшего её счастья. Она протянула ему блокнот, стараясь, чтобы голос не дрожал:

— Я тут... собираю пожелания. Ты должен написать. Ты ведь старший.

Азамат бережно принял блокнот, словно это была невероятная драгоценность, и вдруг, не удержавшись, притянул сестру к себе и крепко обнял.

— Обязательно напишу, — сказал он. — Ты даже не представляешь, как я скучал.

И Таира, уткнувшись носом в его плечо, вдруг поняла то, о чём боялась даже думать: ни расстояние, ни время, ничто не изменило их. Он остался её братом. Её Азаматом.

Со двора уже звали к столу. Старший из мужчин произносил первую молитву, и шум постепенно стихал, уступая место торжественной тишине.

Таира радостно прошла в дом, пока взрослые рассаживались за столом. Здесь её представили женщинам, которых она видела впервые. Все они были любезны, глядели на Таиру с тёплым, изучающим вниманием, расспрашивали о матери, о брате и сёстрах. Она отвечала сдержанно, стараясь держаться скромно, как и подобает в таком обществе. Но внутри всё ликовало: её приняли, ей улыбались, и в этом не было ни капли притворства.

Отец остался во дворе, с мужчинами. Таира, отойдя к окну, наблюдала за ним и не могла сдержать улыбки. Радость не сходила с его лица — та редкая, открытая радость, которую она видела лишь несколько раз в жизни. К нему то и дело подходили братья: её родные дяди и двоюродные братья отца. Они обнимались, хлопали друг друга по плечам, говорили громко, перебивая и смеясь. Эта картина завораживала Таиру. Обычно отец выглядел иначе: спокойный, смиренный, погружённый в свои мысли, отягощённый заботами. Ему вечно приходилось решать рабочие вопросы, справляться с жизненными трудностями, и во всём этом его неизменным спутником оставалось врождённое спокойствие — глубокое, ровное, как медленная река.

Но сегодня... Сегодня он словно сбросил с плеч целый груз. Стоял среди братьев, такой же высокий, но будто бы легче, моложе, и смеялся. И от этого смеха у Таиры сладко щемило в груди.

«Этот день — особенный», — подумала она, опять замечтавшись у окна. Радостные чувства переполняли её, теснились в душе, не помещаясь. Она и сама не могла бы сказать, отчего именно: то ли от внезапного чувства собственного достоинства, которое подарило ей это собрание рода; то ли от счастья встречи с Азаматом; то ли от витавшей в воздухе праздности и тихой, всеобщей радости, которая сегодня объединила всех этих людей под одним небом и за одним столом.

Отвлеклась Таира только тогда, когда в дом с весёлым визгом вбежала маленькая Камилла. Следом, чуть запыхавшись, вошла Фатима — двоюродная сестра отца, — а за ней и её сын Сармат, серьёзный не по годам мальчик лет десяти. Фатиму радостно приветствовали все присутствующие: женщины потянулись обниматься, зазвучали возгласы «Фатима приехала!», посыпались вопросы о дороге, о детях. Таира искренне обрадовалась тёте — с ней она уже была знакома и всегда чувствовала к ней тёплую привязанность. А вот маленькую Камиллу видела впервые.

Камилле едва минуло четыре года, и она оказалась существом поистине очаровательным. Светлые, почти льняные волосы мягкими колечками обрамляли круглое личико. Глаза — небесно-голубые, прозрачные, как горное утро, — смотрели на мир с любопытством и озорством. Длинные ресницы трепетали при каждом моргании, а на щеках, тронутых лёгким румянцем, то и дело появлялись ямочки, когда девочка улыбалась. Одета она была в нарядное бархатное платьице бордового цвета, из-под которого выглядывали белые колготки и крошечные туфельки с блестящими пряжками. Таира сразу же взяла её на руки и больше не спускала — играла, что-то нашёптывала на ушко, и Камилла, поначалу дичившаяся, быстро привязалась к новой старшей подруге.

Когда все приготовления подошли к концу, со двора раздался громкий голос старшего, призывающий к столу. Гости потянулись вниз, в большой зал — длинную просторную комнату, которой пользовались только по особым случаям. Сегодня она словно ожила после долгого молчания. Во всю длину зала тянулись столы, покрытые белыми скатертями, и на них уже начинали появляться первые блюда.

В глубине зала, за аркой, пряталась небольшая кухня. Оттуда доносился горячий, густой дух варёного мяса, чесночного соуса и пряных трав. Женщины-соседки — разного возраста, от молодых невесток до убелённых сединами хозяек, — работали слаженно, как единый механизм. Каждая знала своё место: одна накладывала в тарелки соленья и зелень, другая резала хлеб, третья наполняла кувшины. Никто не суетился, но движения их были быстры и точны.

На заднем дворе, у самого очага, трудились мужчины. Там, над открытым огнём, в огромном закопчённом котле варилось мясо — ароматное, наваристое, пускающее пар в холодный воздух. Мужчины стояли вокруг, переговариваясь негромкими, степенными голосами. Они тщательно следили за процессом. Вот один приподнял тяжёлую крышку, впуская облако белого пара, вот другой помешал варево длинной деревянной ложкой. Им предстояло достать дымящиеся куски из котла, уложить на длинный деревянный поднос — арынг, — и нарезать перед самой подачей. Делалось это неторопливо, с уважением и к еде, и к гостям.

Неподалёку, под навесом, женщины пекли пироги. Трое — словно три грации осетинской кухни. Первая ловко делила тесто на ровные, будто взвешенные на ладони, шары и распластывала их по припудренному мукой столу. Вторая собирала пирог: укладывала щедрую начинку — картофель с сыром, рубленую свекольную ботву, молотые орехи, тыкву, фасоль — и стягивала края теста к центру, превращая заготовку в тугой шар, который затем мягкими, выверенными движениями превращала в плоский круг. Третья стояла у железной печки, и лицо её, озарённое жаром, светилось сосредоточенным спокойствием. Она отправляла пирог в печь, следила за ним сквозь огненное марево, а когда наступал тот самый миг — доставала его с пылу с жару, смахивала лишнюю муку и щедро смазывала растопленным маслом, отчего корочка начинала лосниться и благоухать на весь двор.

Готовые пироги укладывали стопками по три — священное число осетинского стола, — и горячими, закутанными в чистые полотенца, несли на кухню в глубине зала. Там их нарезали на ровные треугольники и тут же, не давая остыть, выносили к гостям. Пар поднимался над столами, смешиваясь с запахом мяса, свежей зелени и острого перца. Гул голосов, звон посуды, смех, обрывки тостов — всё сливалось в единую, живую музыку кувда.

Таира, всё ещё держа на руках раскрасневшуюся Камиллу, смотрела на это действо и чувствовала, как её переполняет странное, щемящее счастье. Со двора уже звали всех к первому тосту. Праздник набирал силу.

Гости уже сидели за столом. В зале царил тот самый, чуть приглушённый гул, какой бывает перед первым тостом: все расселись, осмотрелись, поправили скатерти и приборы. За первым столом сидели мужчины — строго по старшинству. Ближе к почётному месту, которое занимал старейшина, расположились убелённые сединами мужчины, дальше — мужчины средних лет, отцы семейств. И только в самом конце, ближе к выходу, скромно устроились молодые парни. Мальчишкам же и вовсе не полагалось садиться за стол: они следили за старшими, вовремя наполняли бокалы, носили блюда, бегом возвращаясь на кухню за горячим.

Что-то подавалось холодным: соленья, зелень, нарезанный сыр, закуски. Но основные угощения — мясо, только что вынутое из котла, и пироги, только что из печи, — доставляли к столу непременно горячими, с пылу с жару. Пар поднимался над блюдами, и этот запах кружил голову не хуже молодого вина.

За вторым столом сидели женщины. Тоже по старшинству, как заведено: старшие — ближе к центру, молодые невестки и девушки — ближе к краю. За их столом ухаживали молодые соседки, такие же расторопные, как мальчишки у мужчин. Таира села в самом конце — она была самая младшая из всех собравшихся женщин, а рядом с ней примостилась маленькая Камилла, которая ни за что не хотела отпускать новую подругу.

Но Камилле, маленькой непоседе, не сиделось за столом. Она вертелась, тянулась к пирогам, что-то шептала Таире на ухо и то и дело порывалась убежать. Таира, и сама ещё не привыкшая к долгим застольям, подкрепилась горячими, невероятно вкусными пирогами — тонкое тесто, щедрая начинка, масло, тающее на губах, — и с радостью отпросилась из-за стола. Взяв Камиллу за руку, она отправилась в дом, пока взрослые только начинали разговор.

Мужчины тем временем произносили тосты. Первый, самый главный, — за Всевышнего, за мир и благоденствие. Почтенный старейшина говорил негромко, но слова его, полные достоинства и мудрости, разносились по всему залу. Ему внимали, склонив головы. Потом передали почётный бокал гостю, приехавшему издалека, — и пошла череда здравиц: за род, за старших, за тех, кого уже нет за этим столом, за молодых, за виновника торжества. Везде слышались радостные возгласы, одобрительный гул. Женщины сидели скромнее, но и за их столом то и дело вспыхивал смех — звонкий, переливчатый, как весенний ручей. Все приветствовали Азамата: он принимал поздравления, чуть смущаясь от такого внимания, но держался с достоинством.

Тем временем Таира осталась в доме одна с Камиллой. В зале продолжалось празднование, а здесь, в тишине, было слышно только, как потрескивают дрова в печи и как за окном переговариваются редкие прохожие. Некоторые гости из числа молодых только прибывали и заходили во двор, опоздав к началу. Это были друзья Азамата — те, с кем он вырос, кого не видел целый год. Их весело приветствовали, хлопали по плечам, приглашали к столу.

Среди них был Таймураз.

Он вошёл во двор чуть позже остальных, и даже сквозь гомон и суету праздника его появление почему-то казалось тихим. Высокий, рослый, он двигался без суеты, с той естественной уверенностью, которая не требует лишних жестов и громких слов. Широкие плечи, прямая спина, крупные, но ладные руки — во всём его облике чувствовалась спокойная, надёжная сила. Но стоило ему улыбнуться — а улыбался он открыто, чуть застенчиво, — как лицо его преображалось. Большие карие глаза, глубокие и тёплые, светились изнутри, и в них читалась не просто доброта, а что-то большее: умение понимать без слов, редкая способность слушать сердцем. Казалось, этот человек никогда не осудит, не обидит — он из тех, кто встанет рядом в трудную минуту и не попросит ничего взамен. Таймураз был лучшим другом Азамата с самого детства, они выросли вместе, делили одни тропы, одни книги, одни мечты. И если Азамат был огнём — быстрым, горячим, порывистым, — то Таймураз был землёй: прочной, верной, дающей опору.