Полный сборник прозы. Рождённый в СССР

В одном из своих рассказов Петрович вспоминал, как однажды с группой бойцов ходил в разведку. Ночь была темная, безлунная, небо все затянуто тучами, как говорится, хоть глаз выколи. Но для разведчика это просто подарок — можно незаметно пробраться в тыл врага и взять «языка». Такая погода всегда гарантирует успех. Вот уже и заграждение проползли, прорезав колючку. В темноте показались неясные очертания немецких окопов. Время от времени немцы пускали в небо осветительные ракеты, и пока ракета горела, группа разведчиков замирала и вела наблюдение за врагом. В один из таких моментов заметили часового, стоящего у бруствера окопа. Он в свою очередь тоже вел наблюдение за передовой и, как только ракета взлетала, припадал к биноклю, осматривая колючую проволоку в том секторе, который, видимо, ему указал командир. Однако, поднося бинокль к глазам, немец на какие-то мгновения лишался ближнего обзора. А после того, как ракета гасла, некоторое время совершенно ничего не видел в окружавшей его темноте, пока глаза вновь не привыкали к ночи.

Петрович, как опытный разведчик, об этом знал. Вынув нож из-за голенища сапога, где носил его всегда, — такая привычка тогда была у многих разведчиков, он стал выжидать. А когда очередная ракета погасла, прицелился и метнул нож в часового. Послышался хлопок, будто кого-то стукнули кулаком по спине, хрипящий стон, а следом легкий шелест сползающего в окоп тела. Молниеносным броском разведчики переметнулись в укрытие окопа. Петрович, разглядев в темноте раненого часового, вторым ножом быстро добил его, чтобы, очнувшись, тот не наделал шума. Тело часового оттащили в боковую траншею и тихонько двинулись вдоль окопа, выставив сзади себя охрану.

Впереди показался немецкий блиндаж, откуда доносился легкий храп. Немецкие солдаты спали так же, как и наши бойцы, на шинелях, а вот офицеры — отдельно на специальных матрасах. По этим матрасам разведчики и ориентировались, определяя, кого брать в «языки». Привычным движением Петрович зажал немцу рот, второй разведчик схватил его за ноги, и одним рывком они быстро вынесли еще спавшего офицера из блиндажа. На свежем воздухе Петрович слегка стукнул немца по голове и уже спокойно засунул ему в рот кляп, связал руки и ноги. Затем, плотно завернув пленника в плащ-палатку, бойцы вернулись к выставленному охранению.

Выбравшись из окопа и волоча за собой пленного фашиста, ползком двинулись в сторону наших позиций. Вот уже миновали колючку и приблизились к окопам. Но тут наш часовой то ли не разобрался, то ли ему что-то почудилось спросонья, вдруг начал стрелять по разведчикам из пулемета. Немцы, видимо, тоже проснулись и, обнаружив, что часовой убит, а офицера нет, открыли огонь в том же направлении, куда стрелял наш пулеметчик.

Попав под двойной огонь — своих и немецких пулеметов, Петрович прикрыл захваченного «языка» собственным телом и не шевелился, уповая на везение и Господа Бога. Через время, видимо, разобрались, что к чему, потому что стрельба с нашей стороны прекратилась. Издалека послышался отборный мат командира роты, что, мол, если, не дай Бог, кого ранили или убили, то всё — трибунал. Какими именно выражениями сопровождал командир свою речь, когда в ярости орал на дежурившего пулеметчика, — лучше не вспоминать, эти слова не для печати.

Пользуясь затишьем, разведчики рванули к своим окопам, затащив туда и немца. Тот, как оказалось, был все еще без сознания — то ли Петрович не рассчитал своих сил, когда стукнул его по голове, то ли случайно придавил, когда закрывал от пуль собственным телом. Прибежавший санитар сунул немцу под нос нашатырь, потер виски и, пощупав пульс, успокоил разведчиков, что, мол, вообще-то, должен выжить. И когда фашистский офицер очнулся и начал бормотать что-то на своем родном языке, Петрович расслабился и только тут почувствовал на правой ноге что-то мокрое. Боли не было. «Наверно, в лужу попал», — подумал он и пошел в землянку. Примостившись у «буржуйки», снял сапог, размотал окровавленную портянку и ощутил сильную боль в ноге — пуля прошла по касательной и пробила мышцы голени. «В общем, это было сотое задание, выполненное мной, и первое ранение на фронте. Так что я счастливчик», — усмехнувшись, завершил он свой рассказ.

Мы, рожденные в пятидесятые годы, были очень близко к тому времени, о котором он вспоминал. Нам казалось, что это было вчера, да и Петрович рассказывал так, будто только что вернулся из боя и присел с нами отдохнуть и покурить. Это было время, когда все фронтовики ходили в гимнастерках, украшенных рядами боевых орденов, медалей и колодочек желтого и красного цвета, которые свидетельствовали о ранениях. Красные означали легкое ранение. Желтые — тяжёлое. У Петровича таких колодочек было три: две красных и одна желтая. Мы с благоговением трогали эти медали и ордена, читали выгравированные на них надписи. Это было прикосновение к той страшной трагедии, которая прокатилась по нашей стране и Европе. Два ордена Красной Звезды, ордена Славы третьей и второй степени, медали «За отвагу», за взятие Праги, Будапешта, Берлина — все эти награды красноречиво рассказывали о пройденном Петровичем пути от Сталинграда до Берлина. Мы страшно гордились нашим Петровичем и вообще нашими ветеранами и от всей души ненавидели фашистов. Даже когда играли в войну, никто не хотел брать на себя роль немца, желающих не было. Выход из положения находили, назначая немцами тех, кто был в нашей компании новичком или, кто провинился по какому-либо поводу.

Да, мы играли в войну, подражали ее героям и повторяли подвиги Петровича и тысяч других ветеранов, о которых знали по фильмам, книгам или рассказам фронтовиков. Но рядом с ними жили и другие так называемые «фронтовички», которые, оказавшись в плену, переходили на сторону врага и становились полицаями у немцев. Отсидев после войны положенный по закону срок, узники возвратились домой. Мне казалось это страшной несправедливостью: почему этих предателей не расстреляли, почему они живут среди нас и работают с нашими родителями? Это было непонятно для меня и других парней, чьи отцы и деды воевали с фашистами и многие не вернулись с фронта, отдав жизнь за Родину. К детям этих бывших полицаев всегда было особое отношение, с ними никто не дружил, их просто обходили вниманием. Так, общались в школе, здоровались, но в игры свои не приглашали. А когда подходило празднование Дня Победы девятого мая, ветераны, выпив лишку, всегда вымещали свою злость и обиду на бывших полицаях. Бывало, что от словесных оскорблений переходили и к рукоприкладству. Между прочим, милиция этому не препятствовала, уважая душевную боль и праведный гнев ветеранов, накопившийся за годы войны.

Затем хмель проходил, все выпивали «мировую», и жизнь шла дальше. Позже мать рассказывала мне, что те полицаи, которые вернулись из тюрем, никого не убивали, а просто работали у немцев и пили самогон. Ничего плохого они не делали, наоборот, иногда даже помогали людям избежать отправки в Германию. Тех же, кто убивал местных жителей или наших бойцов, расстреляли на месте по закону военного времени.

Вот пишу все это спустя пятьдесят с лишним лет, а кажется, будто только вчера сидел на лавочке и, раскрыв рот, слушал истории ветеранов.

Запах зоны

Вторая категория рассказчиков — это бывшие заключенные, освободившиеся после отбытия наказания из тюрем и лагерей. Им посвящалась куда большая часть свободного времени нашего детства, поскольку эти люди, как правило, нигде не работали или же выполняли такие работы, которые по времени приходились на утро и вечер, а то и ночь. К примеру, дворник или сторож стадиона. А вообще, бывшим осужденным на работу было устроиться тяжело. Они быстрее других спивались или вновь принимались за свое преступное ремесло и довольно скоро возвращались на нары, заработав вторую, третью и так далее ходки. Летом они выходили на улицу в майках, черных штанах, сапогах и обязательно в кепке. Почему именно так они одевались, я не понимал, но думаю, это был своего рода уголовный фарс. Так они могли продемонстрировать свои наколки на теле, означающие их статус в иерархии воровского мира, а значит, и свои воровские «подвиги». Кепка, я уверен, это тоже воровской атрибут. Как ветеранов об орденах и медалях, мы расспрашивали их о том, что означает та или иная наколка на пальцах, кистях, плечах, груди, спине. У многих на груди, в районе сердца, был наколот профиль Ленина или Сталина, на плечах — замысловатые звезды, как у генералов дореволюционных времен, купола церквей, всякие звери с оскалом, змеи, пауки — в общем, настоящая картинная галерея. Многое из того, что они рассказывали, до сих пор сохранилось в моей памяти и даже, как ни странно, сыграло положительную роль не только в моем воспитании в то время, но и моих будущих учеников.

«Слушай сюда, парни, — начинал свой рассказ Мирон, строго оглядывая нас, — если выколот перстень с пятью горизонтальными рисками — четыре по углам и одна в центре — это означает: «Первая ходка».

Наколка перстня с решёткой в правом верхнем углу и затемненным левым нижним противоположным углом означает: «Привет кентам, позор ментам».

Перстень с затемненным правым верхним углом и нижним левым противоположным углом означает: «Дорога в зону».

Перстень с наколками слева на чистом квадрате зубчиков свидетельствовал о: «Заслуги перед уголовным миром» (количество зубьев совпадает с количеством заслуг).

Перстень с наколкой в виде ромба с затемненными верхним левым и нижним правым противолежащим треугольниками означает: «Знак лидера».

Христианский крест в кругу означает: «Склонен к садизму, насилию, неисправим».

Паук означает: «Наркоман».

Змея с мечом на фоне решетки означает: «Законченный садист».

Сердце на фоне решетки, проколотое мечом, означает: «Насильник». По наколкам легко было изучать биографию их хозяина. Но делать их можно только тогда, когда твои заслуги признаны авторитетами и ты получил добро на очередную наколку. За незаслуженные рисунки наказание было суровым, вплоть до смертельного исхода».

Много еще всякого нам рассказывал ветеран зоны. Что-то осталось в памяти, что-то забылось. Но первые уроки выживания в уголовном мире врезались в память навсегда. Например, наставление, как правильно входить в «хату» (камеру) — к кому обращаться при входе, не плевать в «хате» на пол, на любые действия спрашивать добро у старшего по «хате». Но не того, что назначили «вертухаи» (охрана), а посаженного авторитетным вором в законе, то есть смотрящего, того, кто «хату» держит.

«Вот, к примеру, заводят тебя в «хату», — просвещал нас Мирон, — ты должен остановиться у двери и ждать, пока кто-то из шестерок не бросит к твоим ногам полотенце. Вытираешь краги (ботинки) о полотенце и бросаешь его к параше. Только после этой процедуры проходишь в «хату», снимаешь кепку и приветствуешь братву. Затем спрашиваешь, кто держит «хату». Тебе показывают. Подходишь к нему и спрашиваешь, где твое место на нарах. При этом никому не подаешь руку и сам не пожимаешь протянутые руки, пока не узнал, кто есть кто в этой камере.

Получив свое место, бросаешь туда вещи и представляешься. Все, что у тебя есть из еды, отдаешь старшему, он сам решит, что кому. Затем рассказываешь, кто ты есть, какое у тебя «погоняло» (кличка) и по какой статье замели. Что «шьют», кого из авторитетов знаешь, были ли ранее ходки и по каким статьям. Все это, конечно, формальность, поскольку о каждом прибывающем в зону заранее приходит весточка, и если будешь говорить не то, что в «маляве» (записке), можешь иметь неприятности. Если ты новичок и у тебя первая ходка, после знакомства начнут поступать предложения «прописаться». Практически это означает добровольно подвергнуться побоям и выдержать их, не заплакать и не заныть до конца избиения, каким бы жестоким оно ни было.

Конечно, если есть хоть какая-то возможность избежать этого, нужно попытаться. Вообще, надо сразу поставить себя жестко, чтобы ни у кого не появилось сомнения, что ты его «грохнешь», если он к тебе хоть пальцем прикоснется. Сможешь себя так поставить — будешь уважаемым, нет — терпи «прописку». Но не дай тебе бог заныть или заплакать от боли — могут и до инвалидности забить. Или по решению старшего «опустить» и отправить под нары, к параше — в «петушиные» места. Наколют насильственно перстень для «опущенных» и другие порочащие наколки, чтобы сразу всем было видно, кто ты.

Ни в коем случае не сотрудничать с администрацией, иначе братки сразу посадят на перо или «опустят» и потом «вздернут» (повесят). А охране всей толпой скажут, что сам вздернулся. Но все же стукачей в каждой камере как всякой твари по паре. Точно так же и среди охраны лояльных к зекам полно, особенно в тех зонах, где преимущество на стороне воровского клана. Не доверяй никому, и себе доверяй только раз в год. Не болтай о том, о чем не спрашивают, не предъявляй никому обвинений без веских доказательств. Нет доказательств — руби топором, ножом пальцы, руку в качестве подтверждения своей правоты. Иначе приговор один — на перо, а без пальцев или руки прожить можно.

Играй в карты только на то, что есть у тебя в карманах, дальше начинается рабство. А из рабства два пути — либо на тот свет, либо на добавление срока вплоть до расстрела. Карточный долг для зеков — это святое. За долг скажут убить — пойдешь убивать, скажут отдать жену — отдашь, а убив, ты прибавляешь себе срок. В те времена в СССР по многим статьям была смертная казнь».

Все эти рассказы приучали нас уважать воровской закон, который, оказывается, нигде не описан, а передается из уст в уста. Знают его только воры в законе. Истории из уголовного мира открывали нам еще один срез общества, незнакомый и опасный, овеянный особой романтикой. От этих рассказов нам было немного страшно, немного неуютно, ибо каждый пытался представить, как он поведет себя в тюрьме, выдержит ли все это там, за колючкой. Мы понимали, что пока не готовы к такому испытанию, поэтому и игры про тюрьму не затевали.

Однако ветеран зоны по кличке Бритва, а звали его Мирон, учил нас не только правилам жизни, но и воровскому ремеслу. Начинал с мелочей, например, с помощью тетрадки вытаскивать ручку из кармана «лопуха». Взмах тетрадкой снизу вверх вдоль кармана одежды, где лежит ручка, — и обложка, зацепив за держатель ручки, извлекает ее из кармана. Почему Мирон из всех пацанов выбрал именно нас с моим другом Петей, я не знаю. Сам он говорил, что в нас есть что-то такое, что говорит о наших больших способностях в таком деле. А может, это был ловкий тактический ход — похвалить, поощряя для большего энтузиазма? Причины такого отношения мне неизвестны, но не прошло и полгода, как я уже свободно вытаскивал кошелек из любой сумки и открывал все имевшиеся на тот период времени замки.

Вторым этапом стало обучение мастерству залезать в форточки на первом или втором этажах. Тут было сложнее, однако и эту науку мы освоили быстро, а тренировался я на собственной форточке. Забираешься на подоконник и, держась за раму окна, просовываешь голову в форточку. Подпрыгнув, зависаешь животом на нижней части форточки, затем переворачиваешься на спину и, ухватившись за верх рамы внутри комнаты, подтягиваешь все тело. И ты уже внутри.

Ключи для амбарных замков мы делали из старых гильз от автомата или винтовки. Вставляешь в гильзу гвоздь, совпадающий по размеру со стержнем внутри замочной скважины, и расклепываешь гильзу вокруг гвоздя. Остается напильником вырезать нужную бородку — и ключ готов. Сколько мы сумели вытащить ручек, совершить проникновений в форточки и вскрыть замков — об этом история умалчивает. А попались, когда однажды забрались в тир. Какой-то бдительный гражданин засек нас и вызвал милицию. Нас взяли, когда мы выбирались обратно. Я почему-то сразу представился как Белоногов Ваня, хотя звали меня иначе. Ну, не буду описывать, как нас допрашивали, как прочитали в моем дневнике настоящую фамилию и все время допытывались, кто нас научил и кто послал? Да кто же им скажет после жизненных уроков и наставлений Мирона! Закончилось все это направлением меня как трудновоспитуемого в школу-интернат города Крымска Краснодарского края. Первый жизненный урок — надо было ставить кого-то на стреме, как учил Мирон, а мы лопухнулись, никого не поставили, вот нас и замели.

Но этот опыт позже здорово помог мне в жизни, когда, выбрав для себя профессию военного, я служил в войсках КГБ. Для выполнения тех или иных заданий полученные навыки оказались просто бесценными.

Интернат

Те, кто в шестидесятые годы бывал в советских интернатах, меня поймут и не станут принимать мой рассказ за мальчишескую фантазию. Привезли меня в школу-интернат перед самым Новым годом, завели в большой холл учебного корпуса, в центре которого стояла огромная елка, украшенная разноцветными шарами и игрушками. От самого низа до макушки елка была увешана маленькими лампочками, которые сияли, мигая разноцветными огоньками. Я стоял как вкопанный и не мог оторваться от этой сказочной красоты. Такого я не видел даже в самом волшебном сне.

Но меня увели в кабинет директора, где долго длилась процедура моего документального оформления в государственное учреждение закрытого типа. Пройдя медосмотр и помывшись в душе, я переоделся в новенькую, сшитую по моему размеру ученическую форму с ремнем и кирзовыми сапогами. На ремне красовалась сверкающая бляха с двумя скрещенными ветками, а в центре — звезда с серпом и молотом. Одежда напоминала форму одновременно и зеков, и военных, только цвета была другого — темно-синего. Посмотрев в зеркало, я себя просто не узнал: о прежней жизни напоминало только мое бледное и немного испуганное лицо.

Меня отвели в класс, первый «Г». Занятия уже начались, и меня тихонько усадили за свободную парту. Был урок родной речи. Поскольку учебников мне пока не выдали, я просто сидел и слушал, что говорит учитель. Один из учеников предложил посадить меня к нему за парту, чтобы я мог читать учебник вместе с ним. Учитель разрешил, и я пересел. На перемене парень сказал, что его зовут Ваня Волков. Затем я познакомился и с другими ребятами, правда, вскользь: как и ко всем новичкам, ко мне отнеслись без особого доверия.

Меня быстро научили сидеть на уроках тихо — не шевелиться, не баловаться, не говорить без разрешения. Большую роль в этом сыграли длинная линейка, а иногда указка, которые не раз плотно прикладывались к моим рукам или стриженому затылку. И вот я уже стал на занятиях очень внимательным и прилежным учеником. По всем предметам, кроме чистописания, получал одни пятерки. А вот чистописание мне почему-то не давалось — как ни старался, выходили какие-то неровные палочки, черточки, кружочки. Хотя через некоторое время и по этому предмету мне поставили пятерку.

Однако учеба занимала только часть времени, и чаще всего эта часть проходила спокойно. На полдник нам обычно приносили прямо в класс кефир с булочкой, что для меня стало приятным сюрпризом. После занятий, пообедав, мы уходили в общежитие, и там начиналась уже иная интернатская жизнь.

Нас, первоклашек, почему-то разместили на четвертом этаже общежития, и мы ходили на свой этаж пешком по лестнице, поскольку лифта не было. Для малышей это было весьма утомительно. Оказавшись в общежитии, мы попадали в руки нашего воспитателя, к которому еще до моего прибытия приклеилась говорящая кличка Тиран. Поскольку я с ним еще не сталкивался на узкой дорожке, то не знал почему.

Наши спальни располагались по обе стороны от большого холла, где с нами проводили все игровые и воспитательные мероприятия. Справа от холла — два спальных помещения для мальчиков, где находилась и моя кровать, а слева от холла — столько же спальных комнат для девочек. Днем нам, хоть и неохотно, но все-таки разрешали заходить в спальню к девочкам, и мы рассматривали, как заправлены их постели, как хранятся туалетные принадлежности на прикроватных тумбочках и какие игрушки им позволено иметь. Можно было спокойно посидеть на табуретках и поговорить с девчонками без присутствия воспитателя. Но в вечерние часы и ночью нас к ним не пускали.

К этому времени я уже подружился не только с Ваней, но и с девочкой Аней — помню только ее имя, два белых бантика в косичках и еще силуэт в школьной форме коричневого цвета с белым передником. Я не любил коллективные игры и массовые развлечения и, уединившись с Ваней и Аней, рассказывал им сказки, которые когда-то слышал от своих родителей. А потом начал и сам придумывать, причем не только сказки, но и былины и разные страшные истории про всяких чудовищ. Слава о моих сказках вскоре прокатилась по нашим «спальникам» (так мы называли наше общежитие), и к нам начали присоединяться другие ребята из параллельных классов. Порой собирались в спальне целыми классами и слушали все, что я сочинял. Некоторые мои истории так захватывали, что их просили рассказывать по несколько раз. Так продолжалось до тех пор, пока воспитатель не заметил, что учеников в спальном помещении находится намного больше, чем в холле для игр. И тут настал мой черед познакомиться с нашим Тираном поближе.

Войдя в спальню, он дал команду всем выйти в холл, а меня, схватив за ухо, повел в комнату воспитателей — их было по одному на каждый класс, то есть шесть человек. Как только он меня не обзывал, а главное, кричал, что именно из таких, как я, идиотов вырастают бунтари и изменники Родины! Я так и не понял, в чем провинился и что плохого в том, что я рассказываю сказки своим товарищам. На первый раз мне повезло, может, потому что я по привычке молчал и не спорил с Тираном. Так или иначе, но все обошлось внушением и красным правым ухом, долго еще нывшим от руки воспитателя.

Кроме сказок, у нас было и еще одно интересное занятие — просмотр диафильмов. Телевизоров и иной аудио- или видеоаппаратуры в интернате тоже не было, только радиоприемник, который висел на стене, да и то его включали, когда разрешит воспитатель. А не было ничего потому, что этого еще не изобрели. Но для нас не это было главным, а то, что для просмотра диафильмов нужно было выключать свет, а значит, мы могли потихоньку смыться и до конца сеанса пообщаться отдельно от толпы. Диафильмы нам крутил сам воспитатель, и сам же читал титры под картинками, лишь иногда доверяя это девчонкам, которые хорошо читали и имели громкий голос.

Был в нашем классе заветный талисман — игрушка ванька-встанька с музыкой внутри. Его у нас постоянно воровали другие школьники из старших классов (второго или третьего). Собравшись толпой из самых отчаянных одноклассников, мы ходили отбивать этот талисман. Руководил нами Гена, он считался самым сильным и самим задиристым, и все его немного побаивались. Но один случай положил конец его руководству. Однажды, уже не помню, за что, он разозлился на меня и стал догонять. Забежав за угол здания, а это было на улице, я поскользнулся и упал. В это время Гена прыгнул на меня и начал бить кулаками по спине. Я сначала испугался, но, почувствовав, что удары не приносят никакой боли, поднялся и врезал ему кулаком в челюсть, как учил нас фронтовик-разведчик Петрович. Гена рухнул как подкошенный и заплакал, а я сказал, что он больше не главарь, плюнул на его форму и пошел в общежитие.

С тех пор все наши походы и вылазки возглавлял я, а помогал мне в этом все тот же Ваня Волков. Ох, и отчаянный же был парень, выдумщик еще больше, чем я. Если, например, нам надо было смыться из общежития, он вставлял в розетку две иголки и замыкал их металлической частью ручки, удерживая её за деревянную часть. Были тогда такие перьевые ручки. Естественно, происходило короткое замыкание, предохранители сгорали, и свет гас. Пока ходили за электриком и потом тот менял пробки, мы смывались и успевали провести запланированную акцию, к примеру, по возвращению талисмана или наказанию тех, кто на нас стучал, а были и такие. Без драк не обходилось, однако мой немалый опыт в уличных сражениях принес свои плоды, и вскоре к нам стали уважительно относиться не только второклассники, но даже и третьеклассники.

Однажды, когда Ваня в очередной раз попытался сделать короткое замыкание, наш воспитатель поймал его с поличным. Притащил за ухо в холл, приказал нам всем построиться в две шеренги и повернуться друг к другу лицом. И стал рассказывать, что ждет Ваню и таких преступников, как он, в будущем, употребляя при этом совсем не литературные выражения. После завершения словесной части процедуры воспитания Тиран приказал нам снять ремни и закрутить их на руку, оставив бляхи на конце ремня. И повел Ваню сквозь строй, требуя, чтобы мы били его этими бляхами по спине. Мы были напуганы и от страха и растерянности били, но старались делать это не сильно. Хотя те, кто был на Ваню зол или обижен, били изо всей силы. Уже в конце строя ноги у Вани подкосились, но он не плакал и не стонал, переносил наказание молча, что для нас стало хорошим уроком на всю жизнь. Когда публичная экзекуция закончилась, Тиран спросил, мол, теперь тебе понятно, как себя вести? Ваня, глядя ему прямо в глаза, ответил легкой улыбкой и кивком головы. После всего, что с ним произошло, он еще улыбался. Вот это сила воли! Он бы точно в тюрьме выдержал, да и на войне тоже.