Полная версия
Марк сел рядом с Бэлл, чуть наклонился, пытаясь поймать ее взгляд, но девушка не обращала внимания — она выглядела неживой, как манекен, в шутку усаженный за стол. Захотелось отсесть в конец, подальше от всех.
Арон хлопнул в ладоши:
— Герои в сборе, начинаем сцену «Совет». Не забудьте развесить ружья.
— Спасибо, что пришел, Марк, — проговорил Эйвель. — Позволь начать с объяснения, почему мы собрались здесь именно в таком составе. Как ты знаешь, Джай создал «Райзап». Алуин представляет интересы Ойвела, он возглавит его, когда король Арамин будет низложен. Я представляю Ленгерн и...
— Возглавишь его после? — перебил Марк, скрещивая руки.
— Нет. Будущий король пока не может присутствовать на собраниях. Я держу связь с ленгернийцами-райзаповцами. Каира координирует ойвелских магов. — На этих словах женщина скромно пожала плечами и поправила скрученные в тугие кольца волосы. — Арон...
Врач громко продолжил:
— А я ваш амбассадор хаоса, призванный разбавить компанию столь хмурых лиц. И, как выяснилось, знаю толк в пропаганде.
Эйвель кивнул. Называя остальных, он смотрел на них, но когда речь зашла про Бэлл, переделанный опустил взгляд:
— Бэлл тоже представляет Ленгерн и...
— А мое имя вы назвать не хотите? — у Бэлл всегда был низкий голос, но сейчас он звучал еще и вполне мог принадлежать мужчине. — Ра, — эйлийка повернулась к Марку. Зрачки сузились, и радужка показалась еще более светлой. — Девочка сторонилась меня, но, оставшись одна, приняла условия сделки. Она хотела спасти тебя, пока не пришел этот и не предложил новый план. — Повернувшись в другую сторону, Бэлл ткнула Эйвеля в грудь. — Это девочка попросила объяснить.
Отодвинувшись от указывающей на него руки, Эйвель пояснил:
— Марк, Ра — дух. Так называют умерших, не вступивших на новый круг жизни. Немногие задерживаются по своей воле, как правило, что-то ломается в их душе и не дает переродиться. Единственное их стремление — снова почувствовать жизнь, поэтому они всегда пытаются заключить сделку с эйлом: их силы взамен на тело. Не знаю, на какой срок Бэлл получила способности, но сейчас она видит и знает больше всех нас, и нам это нужно.
Едва заметным жестом Марк дотронулся до локтя девушки и шепнул:
— Мне жаль.
Ее лицо осунулось, Бэлл опустила взгляд, но ответила тем же низким, грубым голосом:
— Девочка не хочет говорить, но она услышала тебя.
Никто не продолжил разговор — молчание длилось не меньше минуты, пока собравшиеся переглядывались тяжелыми, усталыми взглядами.
— Кард и другие города, на которые нападал Ленгерн, — начал Джай, постукивая по столу костяшками пальцев. — не важны с точки зрения ресурсов, но их захват имеет стратегическую ценность: без них не подобраться к Грийстоку. Это центр области, крупный промышленный и торговый город. По-хорошему, ойвелцы должны были направить в пограничные города больше дивизий, однако они просчитались, решив, что бомбежка северных районов Арьента поставит Ленгерн на колени.
Джай замолчал и сделал медленный, глубокий вдох. Сначала Марку показалось, что райзаповцу тяжело говорить о случившемся — может быть, он был там? — но по плотно сжатым рукам он решил, что Джай в принципе не хочет говорить, и роль командира — не выбор, а необходимость.
— Ленгернийская армия продвигается вглубь Грийстокской области. Бои идут за каждый десяток километров, но ойвелцы все равно потихоньку отступают. Если ситуация не изменится, через две недели ленгернийцы подберутся к Грийстоку. Взятие города даст им слишком сильное преимущество, и дело не только в ресурсах. В Ойвеле король и совет правят наравне. Грийсток считается городом, всецело преданным совету. Это один из символов власти, и его захват деморализует ойвелцев. Если же они удержат город, это будет стоить больших потерь ленгернийцам, их откинут назад — преимущество окажется у Ойвела. Ни тем, ни другим нельзя дать его.
— Есть секретный ингредиент. — Арон забарабанил по столу, хотя в глазах совсем не было веселья, да и губы он сжимал так, что проступили морщины.
Джай кивнул:
— Мы покажем себя. Не дадим преимущества никому и дадим понять, что война не только не заканчивается, но и переходит на второй фронт, если они не начнут действовать вместе. А чтобы Ленгерн не решил, что это проблема Ойвела, следующий удар мы нанесем по нему.
Марк помнил слова Джая — тот сам называл свои стремления дорогой трупов. Может быть, так всегда и происходило в истории: не разрешить одними словами накопленной вражды, не отпустить грехи, в которых винят отцов. Но ни в какое существование «малой крови» не верилось, и любая цена не могла зваться приемлемой.
— Вы уже выбрали королей для Ленгерна и Ойвела, но почему продолжить войну вам легче, чем устроить переворот? Почему нельзя сменить власть в обоих государствах и заключить мир?
— А разве ненавидят только короли? — вздохнув, Эйвель поправил маску. — Ленгернийцев учат, что ойвелцы — жестокие захватчики, ойвелцев, что ленгернийцы — дикие звери. У них нет другой правды, и с какой силой ни говори обратное, они не поверят. Им нужно это увидеть. Мы должны оказаться достаточно сильны, чтобы ленгернийцы и ойвелцы поняли, что поодиночке им не справиться, нужно объединиться. И только стоя бок о бок, они поймут, кто есть кто.
Алуин поддержал Эйвеля:
— Ойвелцы страшатся не столько ленгернийцев, сколько их магии. В нашем мире ее не было, а здесь мы страдали из-за нее. Возможно, правда выглядит иначе, но нас заставляют верить. Я должен был стать королем, однако ненависть к магии уравнивает всех, и меня отправили на смерть. Может быть, я не докажу, что я не чудовище, но тогда я покажу, что Эрман и Арамин сами имеют когти.
Первый образ Алуина рассыпался окончательно, и Марк понял, насколько он не похож на своего брата. Да, они носили схожие прически, одинаковыми жестами опускали очки на кончик носа, одевались, будто ходили к одному портному, но если Эрман строил из себя бедного юношу, который вынужден преступать черту ради своего государства, но, конечно, не хочет этого, то сталь в голосе Алуина, мрачная решимость на лице честно говорили о том, что он пойдет на многое, и мечта его — месть.
Марк обвел присутствующих взглядом.
— И сколько вас? Сколько нужно сил, что иметь право угрожать двум государствам?
Джай и Эйвель переглянулись. Сделав голос еще жестче, лидер райзаповцев ответил:
— Да, по сравнению с численностью Ленгерна и Ойвела это ничтожная цифра, но нам нужно не драться, а напугать.
— Требуется зрелище, — Каира кивнула, хмуря лицо под стать Джаю. — Как это сделал Ленгерн, отправив сурреев в Кард. — Бэлл стиснула руки, поджала губы, но если ей и хотелось что-то сказать, голоса она не посмела подать, как и Ра. — Если обе стороны отступят, напуганные, думать будут не о разрушениях и не о жертвах, а о том, на что еще мы способны. Магия — наше оружие и наши декорации.
Марк простучал пальцами по столу короткую мелодию. Отчасти ему даже хотелось того, о чем говорили райзаповцы: дать магии волю, чтобы унять нестихающую злость, вырвать скопившийся страх с корнем. Другая часть, меньшая, пожалуй, жмущаяся в углу и робко поднимающая голову, своим тонким голоском напоминала, ради чего он пересек стену, как обещал постараться найти компромисс. И как Кэй сказал, что мало стараться — надо сделать.
— Во сколько вы оцениваете жертвы? Мы ударим по двум армия, а сам Грийсток? Что будет с его жителями?
То ли Джай угадал мысли, то ли Марк совсем разучился держать лицо, но райзаповец ответил почти на все вопросы, которые крутились в голове:
— Это и есть компромисс, другого попросту нет. Я начинал слишком много раз, и права на ошибку уже не осталось. Ты здесь не для того, что подсчитывать жертвы или придумывать новые планы, — каждое предложение звучало жестче предыдущего. — Все уже просчитано и продумано. Мы захватим Грийсток. Через две недели. И поверь, у меня еще достаточно аргументов, чтобы убедить тебя.
Арон притих, старательно рассматривая фениксов в альковах, Алуин вторил ему. Каира одобрительно кивнула, взгляд потеплел, на губах впервые появилась улыбка — совсем робкая, даже неумелая, будто целительница не привыкла вкладывать в нее что-то хорошее.
— Когда смерть подбирается настолько близко, слово «плохо» перестает существовать. — Эйвель примирительно поднял руки. — Во время войны мораль меняется, и сохранить свет сложнее, чем отдать жизнь, но чтобы спокойно жилось другим, кому-то необходимо свою жизнь, свою совесть и даже честь отдать на растерзание.
— Все мы тут гребаный отряд самоубийц, — Арон с лихой улыбкой рубанул ладонью по воздуху.
Засевшая злость уже превратилась в злобу и рвалась с цепи, как дикий, изголодавшийся зверь. Неприязнь скопилась в равной степени ко всем. К Кристоге, придумавшему систему переделки и использующему людей подобно мяснику. К лицемерным Колям. К Джаю, со всей своей силой, со знанием прошлого и будущего увидевшего только один путь — дорогу трупов. И к себе, готовому переступить часть, которая еще верила, что компромисс есть. То ли жесткие слова Джая, то ли пафосные — Эйвеля добрались до разума и липкими нитями опутали его, убедив: да, поступить нужно так. Присоединиться к райзаповцам, стать хаосом и разбить сложившийся порядок на кусочки. Может быть, тогда настанет мир. Может быть, тогда побег окажется ненапрасным, и зарастет дыра внутри.
— Эвакуацию готовят, — низким голосом произнесла Бэлл. — Мы это видели.
Хотелось задать ни один вопрос, но по тому, как отчужденно держалась девушка, как равнодушно от ее лица говорил Ра, казалось, смысла попросту нет.
— Хорошо, а что должен сделать я? — Марк провел пальцами по резному краю стола. Узор из листьев незаметно превращался в волны. По настоящим бы волнам сейчас — и прочь отсюда.
— Я уже говорил, всему нужен символ, — начал Джай. Он подставил под голову руку, в голосе зазвучали усталые нотки, будто он разговаривал с нерадивым учеником, который никак не мог усвоить простого урока. — Ты сбежал от Кристоге и Эрмана, но они — не те, кто умеет отпускать, и вызов им должен бросить тот, кого знают они оба. Ты должен стать для них бешеным псом, которого шпыняли столько раз, что теперь он готов разорвать всех в клочья. Демоном, свергнуть которого можно, только объединившись, не меньше.
В детстве Марк не читал сказок — книги ему заменяла нотная грамота, но не обязательно было читать их, чтобы знать, как в конце истории поступают со злодеями. Арон сказал верно — это план, в котором ради чертовой надежды на мир они ставят на кон свои жизни. Вот так легко и играючи. Марк это понимал, да и умение надеяться он не считал подходящим для себя, но улеглись все иглы, и он не произнес ни слова. До конца еще было далеко, а все, чего хотелось сейчас — вскрыть нарыв, выплеснуть злобу и дать нарасти новой, здоровой коже.
— Мы на одной стороне. — Эйвель повернулся к Марку и пальцами коснулся нижнего края маски. — Всем нам быть демонами, потому что у нас есть причины спуститься в ад. — Он приподнял маску, показался кусочек черной шерсти. — А может, мы и не знали ничего, кроме ада, но пусть же он останется с нами и не откроет врата остальным.
Эйвель снял маску, аккуратно положил рядом с перчатками. Арон весь вытянулся — того и гляди, как ребенок, познающий мир, ткнет пальцем, чтобы проверить, какова шерсть наощупь. Морщина на лбу Каиры стала глубже, хотя не дрогнули кончики губ, не шевельнулась рука. Даже Бэлл повернулась, рассматривая Эйвеля, и только Джай хранил все тот же жесткий взгляд да держал перед лицом сжатые в замок ладони.
— Это... — начал Арон, и в голосе впервые зазвучало смущение.
— Через две недели. Грийсток, — прервал его Джай. — Я обсужу план с каждым в отдельности. Общий сбор через четыре дня. — Он поочередно посмотрел на каждого так пристально, словно хотел распотрошить грудину и добраться до нутра, затем поднялся и стремительно вышел.
4. Чтобы мы жили
Отмеренные Джаем две недели были наполнены разговорами и беготней, доносами, военным делом, картами и тренировками. От нескончаемых визитов колени ныли не переставая. Уроков магии было так много, что не прекращалась боль в висках, и подобно зудящей ране она донимала и донимала, не давая ни минуты покоя. Это были тяжелые дни, и дневная усталость сводила с ума и ночью, превращаясь в бесконечную череду снов о том, как за Марком опять приходят, как колют и режут, как разглядывают, точно анатомический атлас, и делают заметки для новых экспериментов.
За это время Марк оставил палату и поселился у Арона. В маленькой квартире врач отдыхал, работая в подземной больнице, но большую часть времени он проводил наверху, поэтому они практически не сталкивались и не превратились в склочных соседей, которые фыркают вслед друг другу.
Короткая передышка наступила только за два дня до операции в Грийстоке, и Марк предпочел остаться дома, но и та продлилась недолго и была нарушена Джаем. Появившись на пороге, вместо приветствия он скупо произнес:
— Надо поговорить. — И осмотрелся.
Жилые дома в подземном городе были одноэтажными, с единственным входом и длинным коридором. Квартиры делали такими тесными, что жильцы оставляли вещи и в коридорах, превращая их в настоящие свалки. В доме, где жил Арон, из-за свободного пятачка регулярно устраивали скандалы, один раз дошло до драки, а крики про украденное звучали каждое утро, как по расписанию, и заменяли будильник. Это был грязный, некрасивый мир, от которого хотелось отгородиться, но Марк уже достаточно насмотрелся, чтобы понять, что так происходит везде: все спорят за клочок земли, дерутся за него, а могли бы разгрести завалы и организовать территорию по новой.
Марк посторонился, пропуская Джая. Райзаповец протиснулся между коробом с отсыревшими краями и кучей пропахшей старьем ветоши и зашел в квартиру. Она выглядела немногим лучше коридора: низкий закопченный потолок и серые стены, ряды коробок, в которых остались вещи тех, кого когда-то пустил Арон, хаос из одежды, оставленный самим врачом. Нет, жить здесь можно было: в комнате хватало место для двух кроватей и шкафа, на кухне работала плита, стоял стол, а ванна выглядела почти прилично — но что это за жизнь, было уже другим вопросом.
Марк провел Джая на кухню, они расселись на стульях — главном достоянии квартиры. Из хорошего сорта дерева, с красивой бархатной обивкой — они казались неуместными здесь, как драгоценность среди барахла в лавке старьевщика. Арон рассказывал, что это благодарность мебельщика за успешно проведенную операцию, и по-настоящему гордился ими, а когда сосед позволил себе с ногами забраться на стул, разворчался на него и прогнал в комнату.
Джай никак не начинал разговор, Марк тоже молчал, и молчание быстро сделалось гнетущим. Наблюдая со стороны, он бы даже посмеялся над такими собеседниками: встретились два молчуна — ну, кто кого перемолчит? Но сейчас Марк сам был на одной из сторон и уже чувствовал легкое раздражение. Джай же, казалось, наслаждается молчанием — почти что с искренним интересом он разглядывал пшеничное поле и солнце, нарисованные на месте окна.
Послышавшийся треск отходящих от стены обоев точно стал командой, и Джай отмер:
— Ты никогда не начинаешь разговор первым?
— Если не знаю, зачем мне этот разговор, то нет.
С Джаем Марк давно отбросил церемонное: «Вы» и никак не сдерживал ни ворчания, ни пренебрежения, ни, тем более, равнодушия к некоторым из вопросов. Наоборот, все плохое внутри он выставлял напоказ: смотри, какой я, смотри, кого ты выбрал. Конечно, в таком поведении было немало детского, но в этот раз Марк не хотел притворяться, как делал с Кристоге и Эрманом, и предпочитал показать что есть. Возможно, притворство стало ошибкой, которая не дала решить уравнение, и сейчас стоило выбрать другой алгоритм.
— Я скажу тебе, что все меняются. Ты выбрал не ту роль, с которой возможно остаться прежним. Я это видел.
Поднявшись, Марк поставил чайник на плиту и захлопал дверцами шкафов, выискивая заварку, которую Арон никогда не оставлял на одном месте.
Он не знал, как относиться к Джаю. Райзаповец говорил решительно и жестко, и хоть понять и разделить его идеи получалось не всегда, такая целеустремленность вызывала уважение. Деятельность и четкость каждого действия тоже добавляла очков уважения. Но еще чаще Джай говорил так, словно все для него были просто фигурками в игре, правила которой знал только он и расставлял, как ему вздумается.
— Что ты видел? Как кончится война?
Прежде чем ответить, Джай взял паузу.
— Я хочу поговорить о времени. Если все сложится, как я видел, тебе понадобится знать больше, но будет уже не до разговоров.
Ответ почти что разочаровал Марка. Открыв райзаповцу, он решил, что Джай хочет еще раз обсудить грийстокский план. Разговоры о нем были для Марка подобны заживающей ране — болит, но так хочется сорвать запекшуюся корку. Слова о войне отзывались холодом внутри, однако вместе с этим отчаянно хотелось туда, в самое пекло, чтобы спустить с цепи всех собак, и пусть они глодают кости врагов, а не его собственные.
Марк повернулся:
— Так что ты видел?
Джай сидел прямо, точно вместо позвоночника натянули струну, и все вглядывался в пшеничное поле и солнце, нарисованные не слишком умело, как будто детской рукой.
— Много разрухи. Смерть. И два равных государства. Это будет короткий путь, если мы верно сыграем, но это все та же дорога трупов.
— Как такое возможно? — Марк снял чайник с плиты и залил кипятком терпкую смесь сушеных листьев. — Будущее ведь зависит от множества факторов, как ты можешь быть уверен, что оно случится?
— Прыгающих во времени немного, и у нас нет учителей, кроме собственного опыта. Я не могу утверждать, что все сказанное — истина, нет, это просто набор моих наблюдений и собранных ошибок.
Взяв чашку, Джай отхлебнул чай и неожиданно улыбнулся:
— Я видел, как рушатся старые цивилизации и появляются новые, забывались история, традиции, технологии, но не чай.
Марк вернулся за стол. Еще несколько минут стоял тишина, прерываемая только постукиванием чашек о блюдца.
— Каждый прыгающий во времени проклят. Мы как бумажные самолетики, которые в любой момент может подхватить ветер и унести. Мы не привязаны к одному времени, нас постоянно мотает, и мы не можем знать, в каком году будет наше завтра. Та точка, в которую нас забросило, становится некой меткой, и все, что было до, теперь неизменно. Сейчас тысяча девятьсот тридцать третий год — мне не подвластно прошлое. До этого я жил в переходное время, нулевые годы, когда рухнул старый Ленгерн и еще не был построен новый — тогда та точка являлась конечной. Между ними слишком большой разрыв, вернуться мне не под силу. Если меня забросит в прошлое снова, я не смогу и будущее изменить, так как в нем уже стоит метка.
Джай залпом допил остатки чая и продолжил:
— Прыгая в прошлое, мы буквально создаем копию текущей временной ветки. Что-то делаем, возвращаемся. Изменения останутся, если они не конфликтуют с настоящим, если не меняют его. Поэтому я говорю, что прошлое неизменно: случившиеся события уже не исправить и не перекрыть другими. Но можно дать человеку мысль, идею — и в нужный момент она станет двигателем, который изменит будущее. Так, прыгая в прошлое, я зародил в головах идею о создании «Райзапа» — это было именно идеей, а реальностью стало сейчас, и действия тоже нужны сейчас, в настоящем.
Джай кончиками пальцев коснулся рисунка, вздохнул, из взгляда и голоса, впервые, пожалуй, исчезла жесткость:
— У меня была дочь, и ей нравилось рисовать пшеничные поля. Сын тоже был. Я любил, но ничего не смог сохранить. Это ведь уже случалось: я видел будущее, в котором все стерла война, но не понимал, насколько увиденное близко, и что ответственность лежит на мне. Я позволил войне случиться. Конечно, я хочу иметь свою жизнь, жить ею, но я должен следить за другими, слушать и соединять все, чтобы на этот раз будущее настало. Я каждый день прыгаю, проверяя, правильные ли решения мы принимаем. Ты прав, будущее зависит от множества факторов, и я не могу предсказать всего, но мне достаточно не увидеть крушения.
Марк снова поставил чайник. Он нуждался в паузе, чтобы уложить услышанное в голове. Время по-прежнему казалось запутанной линией, у него не было правил, да и любимчиков тоже не было, ни одного оно не щадило. Из всего этого Джай пытался построить простую систему — ту, где не стоит жирной точки, обрывающей судьбы.
— Ты говоришь, что когда меняешь что-то в прошлом, по возвращении в настоящее все становится прежним. Почему ты не останешься там, чтобы прожить нормальную жизнь с учетом сделанных изменений? Или не останешься в будущем, где все уже случилось?
— Я хочу, очень. Только я помню, что не привязан к одному времени и в любой момент могу исчезнуть из него. Начать, обрести и потерять сложнее, чем броситься в самую гущу, поэтому я принимаю, что дают.
Марк снова наполнил чашки и поставил их на стол.
— Я никогда не видел такое количество нитей, как у тебя.
Прижав руку к подбородку, Джай уставился на потолок.
— Не знаю, есть ли смысл говорить об этом, — он сделал паузу. — Я родился в другом Ленгерне, он принадлежал другому народу и...
Марк подался вперед:
— Ты человек, значит, другой народ — это?..
— Да. Люди хотели стать совершеннее и экспериментировали с магией. Дошло до того, что они научились переплетать нити магии с молекулами, образующими организм, и сделали силы наследственными. Появились новые расы — афеноры, эйлы, сурреи. Их использовали для грязной работы, и все закончилось войной, в которой созданные уничтожили создателей. Вот почему эти расы имеют меньше способностей к магии, чем люди — у них она буквально в генах и дает врожденные силы, а у людей — снаружи, подобно защитному кокону. — Джай отставил чашку и снова посмотрел на золотое пшеничное поле. — Я не был добровольцем, хоть и жертвой эксперимента тоже не могу себя назвать. Раньше знали, как воздействовать на участок мозга, отвечающий за выработку нитей, и я был одним из первых, на ком это опробовали. Но верной дозы тогда не знали, и я стал настолько силен, что меня забросило слишком далеко в будущее.
Хотелось от всей души выругаться, но Марк покрепче сжал чашку да сделал глоток чая. И правда, не жизнь, а чертов круг, где все хотят одного — уничтожать. Сколько еще витков должно случиться: люди унижают нелюдей, тогда нелюди уничтожают людей, затем нелюди унижают людей, тогда люди уничтожают нелюдей — сколько?
Джай с громким ударом положил руки на стол.
— Я хотел поговорить с тобой не только о времени. Как я сказал, переделать прошлое одним махом нельзя, лишь постепенно, закладывая верные мысли и помогая им прорасти. С некоторыми, близкими Криансе и Колю, я знаком давно, и один из них хотел поговорить с тобой.
Внутри появилось неприятное, холодящее чувство. В этом мире было не так много тех, кого Марк знал, а близких Кристоге или Эрману — и того меньше. Он думал о Лизе, хотя она казалась последним человеком, кого Джай мог втянуть в свое дело, и тем более не тем, кто ищет встречи.
Спросить хотелось слишком о многом, но Марк предпочел не показывать интереса и снова задал вопрос о времени:
— Ты можешь так свободно перемещать людей из прошлого и будущего? Разве на текущем времени это не сказывается?
— Я уже говорил, что любое вмешательство в прошлое — риск, оно может произойти, а может стереться, точно его не было. Все зависит от того, насколько сильно ты вмешиваешься в историю. С будущим еще сложнее — оно не случилось, поэтому забрать оттуда невозможно ничего, кроме знаний, да и те будут зыбкими.
Джай поднялся.
— Я вернусь через несколько минут, — он улыбнулся только одним кончиком губ. — Завари пока чай.
Нити дрогнули: снова так быстро и зло ударили по струнам, — и Джай исчез.
Пока кипел чайник, Марк тщательно перебирал сказанное райзаповцем. Время оказалось шаткой структурой, и понять его не мог даже тот, кто видел прошлое и будущее. Работать с ним, как идти по канату во время бури. Но Джай все шел и нес свое проклятье.
Марк поднял левую руку и медленно сжал в кулак. А какая магия в этом мире не была проклятьем? Услышанные более полугода назад слова отпечатались в памяти подобно клейму: магия — продавец с жестокими условиями. Наверное, правильнее было назвать ее ростовщиком, который берет с лихвой, и Марк чувствовал себя глупцом, забывшим, что всегда нужно читать мелкий шрифт и дополнение к договору. Все они были такими, да еще и в долги старательно лезли.
Снимая чайник с плиты, Марк двигался особенно медленно и думал, что вот то, ради чего эти долги — чтобы не жить так, как сейчас. Не бояться за свою жизнь. Чтобы будущее настало.
«Это что, надежда?» — хотелось посмеяться над самим собой.
Когда вновь дрогнули нити, Марк так и стоял с ухмылкой и металлическим чайником в руках. Еще секунду Джай держал Лизу за плечо, затем резко повернулся к выходу и бросил напоследок:
