Полная версия
— Он украл у меня хлеб! — закричал Джай. — И лекарства у врача, я видел!
Люди побросали работу, обступили площадку, со всех сторон летело:
— Вор!
— Кто это такой?
— Позовите стражу!
Громче всего звучало «Вор» — и люди подходили ближе, воинственно потрясая кулаками. Марк сел, держась за живот, и едва успел увидеть, как Джай ныряет в толпу.
— Повесить вора! — крики все нарастали.
На площадку выскочил мальчишка лет четырнадцати, не старше. Голос у него оказался сильным, а смотрел он так, словно сам был готов броситься на толпу.
— Хватит! — закричал он. — Надо работать! Стражи уже идут! — Парень повернулся к Марку и строго, как судья, спросил: — Зачем ты воруешь? Мы все голодаем, но работаем же!
Он был светловолосый и светлоглазый, белокожий, словно крови в нем нет вовсе, такой высокий и худой, что просилось сравнение с палкой или жердью. Эти светлые глаза Марк знал особенно хорошо, и пусть в них не виделось спокойствия, появившегося через несколько жизней, но было так много упрямства и решительности. Он все смотрел на парня, не отрывая взгляда, и не было никаких сомнений по его поводу.
На площадке появился мужчина с мечом. Он схватил Марка за плечи, рывком поднял и потащил к руинам, подгоняя тычками по почкам.
— Ворюга паршивый, — шипел страж.
О новой клетке Марк уже не думал: он все оборачивался, пытаясь разглядеть оставшегося на площадке юного Кристоге.
2. Дорога наших стремлений
— Решил, что тебе все дозволено? — ворчал страж, подгоняя тычками в спину. — Думаешь, самый голодный?
Марка заперли наверху башни, чудом сохранившейся в разрушенном городе и возвышающейся над руинами подобно королю среди нищенок, и пообещали на прощание:
— Когда комендант вернется, решит, что с тобой делать, ворюга.
Комната была простой: голые стены, щербатый пол — на этом все. Столь же простой оказалась дверь, и чтобы открыть щеколду, хватало малейшего прикосновения к нитям. Оставлять руки несвязанными было слишком глупой ошибкой — а может, бежать просто некуда?
Сев спиной к стене и еще держась за живот, Марк перебрал появившиеся вопросы. Для каких-то пяти минут, которые он провел здесь, их было слишком много. Любопытство — нет, скорее, желание докопаться до правды, подобное инстинкту охотничьего пса, готового идти по следу, не позволяло даже думать о побеге.
Марк улегся на бок, положил руку под голову. Новая тюрьма оказалась лучше старой — вот это победа!
Итак. В плену у Коля он провел немногим больше месяца. За это время Ойвел и Ленгерн вступили в войну. Затем его забрали райзаповцы, чтобы превратить в приманку, как сказал Джай. Не получив в ответ ничего, кроме «нет», с помощью магии он... Переместился в прошлое? Если предположение верно, то от настоящего отделяет не меньше трехсот лет. Теперь его настоящее — это руины: Арьента или, может быть, Альты, Ахары, Акиды, Авилы.
Дверь открывалась. Сев, Марк подался назад: «Идут!» Но Коля здесь не было, и прежде чем вошел гость, он успел выдохнуть и откинуть волосы. На пороге застыл Кристоге, все с той же непоколебимой уверенностью на лице, которая отличала его от теней, работающих среди руин. Впрочем, даже с ней он слишком напоминал задиристого мальчишку и никак не мог быть собой, вступившим на новый круг жизни. Это прошлое Ленгерна.
— У меня к тебе один вопрос, — строго начал Кристоге.
— И у меня, — Марк ухмыльнулся. — Ты что здесь делаешь, папочка не накажет?
Насупившись, Кристоге шагнул в комнату. По нему было видно — едва сдерживает злость. В точности, как говорил сам аристократ: юные афеноры вспыльчивы, они не умеют держать эмоции под контролем. А где нет контроля, там много лишних слов.
— Это два вопроса, — процедил Кристоге. — Как ты со мной разговариваешь, человек?
Марк рассеял взгляд, рассматривая нити вокруг парня: их было меньше, чем во взрослом возрасте, но уже достаточно, чтобы противостоять опытному магу.
— А почему бы и нет? Так не боишься, что тебя здесь увидят?
— Мой отец — комендант, и я хожу куда хочу! — Кристоге вскинул подбородок. — А ты, если не хочешь большего наказания, отвечай мне, откуда ты? Я не видел тебя среди магов, а все они очищают Альту от разрушений. Нитей вокруг тебя столько, что о своей силе ты не мог не знать, но и как новый иномир ты не ведешь себя.
Вот он и вернулся в Альту! На губах против воли появилась усмешка. Судя по возрасту Кристоге и очищению Альты мирный договор с Ойвелом уже подписан, и ленгернийцы отступили на свой выжженный клочок земли.
— Очищают от разрушений... — повторил Марк. — Да на что способна магия? Все города лежат в руинах, как их восстановить? — в голос он постарался вложить отчаяние, подначивая Кристоге.
Сжав кулаки, афенор шагнул вперед и навис над сидящим Марком:
— Как это на что? Маги очищают воздух, реки, почву, убирают камни. Даже на пепле вырастут города, я знаю!
Пять, пять жизней прожил Кристоге, и казалось, совсем не изменился за них. К нему даже шевельнулась жалость: все, о чем мечтал мальчишка, выросший при войне, это защитить свою родину — только почему ему не сказали, что новой войной не перекрыть старых потерь?
— Если бы у нас было столько магии, как у вас! — голос мальчишки звенел. — А вы прячетесь и ленитесь, будто вам дела нет, где вы живете. Несправедливо! Почему у вас магии больше? — Кристоге пригладил растрепанные волосы и уже спокойнее спросил: — Так откуда ты?
Марк держался тех же отчаянных нот:
— Ты правда веришь, что еще можно что-то построить?
— Общими силами. Не пройдет и двух лет, как в Альте снова зацветут сады! — афенор вдруг спросил: — Тебе приходилось есть крыс?
Марк качнул головой. Серьезно, будто это тот, взрослый Кристоге, он сказал:
— Однажды мне даже понравился их вкус. Я больше не хочу их есть, не хочу прятаться в канализации и гадать: выберусь или меня завалит? И не хочу, чтобы об этом думал кто-то еще. Отец говорит: чтобы спокойно жили другие, кто-то должен свою жизнь сделать неспокойной. Я найду способ, Ленгерн восстанет, а такие ленивые ублюдки, как ты, будут работать! Молчи, если хочется, но я скажу, что ты маг, и управу на тебя найдут!
Кристоге вышел, закрыв дверь на щеколду. Найдут управу! Это вызвало улыбку умиления. Если так, понадобится что-то посильнее двери — но даже повзрослев, афенор не нашел этой управы.
Марк сел напротив двери. Подняв руки, он нащупал щеколду, но не сдвинул ее, решив дождаться встречи с комендантом. Мысль, что придется остаться, не пугала по-настоящему — напротив, она распаляла скопившуюся злость и будоражила желание добраться до правды. Хотелось своими глазами увидеть, как Кристоге создает систему — увидеть и сломать, чтобы ни черта в проклятом будущем не было таким, каким он знал.
Почти догорела лампа, и Марк уже не мог разглядеть, но почувствовал, как меняются узоры, в которые складываются молекулы, как уплотняется воздух. Подобно гитарным струнам нити издали тихий звон, и в комнате появился Джай.
На этот раз он кутался в тяжелую зимнюю куртку, отороченную мехом, на плече висела котомка из холщовой ткани. Губы изогнулись в ехидной улыбке, в голосе тоже зазвучала насмешка, но в зеленых глазах по-прежнему не было ничего.
— Готов увидеть мир?
— Который? — Марк говорил с толикой ленцы, пряча острое желание спросить.
— Этот. — Райзаповец протянул ладонь. — Его прошлое и будущее. Если ты не хочешь слушать меня, тогда смотри.
Марк поднялся, кривя лицо от того, как стрельнуло в колене.
— Оденься. — Джай достал из сумки вторую куртку, не новую, судя по потертостям и запаху пота, но теплую, для суровой, северной зимы.
— Так ты можешь?.. — Марк не договорил, как мужчина уже ответил:
— Перемещаться во времени.
По ту сторону двери послышались две пары шагов: тяжелый, заколачивающий и более легкий. Джай схватил Марка за локоть, воздух сжался и серой пеленой навалился со всех сторон, их рвануло вверх, и прежде чем туман рассеялся, Марк ощутил на лице тяжелые хлопья снега.
Кто-то кричал — горестно, с надрывом. Позади раздался стон, будто собака скулит. Марк обернулся: на черном от копоти и пепла снегу лежал мужчина. Лоб рассечен, светлые волосы слиплись от крови. Из живота торчит железная палка, ноги истыканы осколками. Как иглы в игольнице, пришло на ум, и от этого сравнения внутри собрался тугой комок.
Марк шагнул к мужчине, но Джай преградил ему дорогу.
— Все уже случилось. Время вовсе не хрупкое, как может показаться, и тебе его не изменить.
Марк шевельнул пальцами. Хрустнули позвонки, стон оборвался на полуноте.
— Просто не люблю громкие звуки.
Снег все летел и таял, падая на разгоряченную землю — собралось только несколько островков, похожих на проплешины. Воздух был плотным, с дымным привкусом. Среди искореженных зданий бродили сгорбленные фигуры, подобно тараканам выползали из подвалов, канализаций, канав, искали выживших. И тихонько так плакали и молились.
— Где мы? — голос сипел и казался чужим.
— В Арьенте. Столицу разрушили, но Ленгерн будет сражаться год, пока от него не останется крошечная точка в горах. Идем, я хочу показать кое-что еще.
Схватив Марка, быстрым движением Джай перебрал нити. Серость, рывок, пережатые легкие — сиявший над городом оранжевый рассвет. Улицы выглядели мирными, спящими, но стоило пройти десяток метров, повернуть, им предстали сгоревшие дома, искореженные машины — просто груды металла. Дороги были усыпаны стеклом, железом и домашней утварью, точно вихрь врывался в дома, проносился снизу вверх и раскидывал все, что встречал на своем пути.
По трубам фабрик, по узким петляющим улицам по площади Марк узнал пограничный Кард, куда они пришли, преодолев стену.
— Так начиналась война, — Джай говорил столь равнодушно, точно указывал на забор или, вовсе, грязную лужу.
Послышалась тяжелая, военная поступь. Райзаповец дернул Марка за куртку, увлекая в переулок. Офицер в темно-зеленой шинели навис над лежавшим у стены пареньком в сбившейся солдатской форме и наставил на него ружье.
— Он сам напал, я защищался, правда! — парень приподнялся, голос звучал с надрывом. — Я не превращаюсь!
— Зверь должен быть убит, — твердо ответил офицер и выстрелил.
Закинув ружье на плечо, он подхватил паренька на руки, донес до конца улицы и бросил, как мешок, рядом с лежащими на деревянном настиле трупами. Свет покореженного фонаря освещал их: потерявших ботинки, шинели или фуражки, с простреленной грудью или головой, и у кого-то уже были звериные носы, уши, лапы, хвосты.
— Они убили всех, кого укусили сурреи, — пояснил Джай. — Для них они уже перестали быть людьми.
Марк дернулся и отступил в тень, сунув в карманы налившиеся жаром ладони. Государства сражались почти два месяца, но только теперь слово «война» обрело для него силу. Она шла не триста лет назад, не сто — сейчас. И беги не беги, а спрятаться от нее уже не получится — он сам призвал эту войну.
Райзаповец положил руку Марку на плечо, их снова окутала серость, рвануло вверх. Они встали на скале, откуда долина виднелась как на ладони: бредущая с факелами вереница сгорбленных людей, чернеющие руины. И никаких звуков — только холодное безмолвие.
Марк натянул капюшон на голову, сунул руки поглубже в карманы. Домашние туфли, в которых он был, мгновенно промокли, и ступни уже сводило холодом, но уходить он не хотел и все вглядывался. Казалось, еще чуть-чуть — услышит скрип снега под ногами идущих, голоса, но они уходили, таща на себе огромные мешки, а скрипа и голосов так и не было. Как не было лая бегущих рядом собак, не скрипели и телеги — наверное, и жизни в них тоже не было.
— Выжившие рыщут среди руин и идут дальше, от одного города к другому, — пояснил Джай, стоя за спиной.
— Как далеко мы в прошлом?
— Это будущее. Ровно три года с того дня, как я пришел к тебе.
Марк медленно повернулся. Как это могло быть будущим? Он снова посмотрел на долину — силуэты бредущих превратились в точки, и только свет факелов выдавал их. Да что должно было произойти, чтобы за три года мир сузился до мародеров и руин?
Но он ведь знал ответ: война.
— Идем.
В пещере среди скал уже был сложен костер, и Джаю оставалось только достать из сумки спички. Когда затрещал огонь, райзаповец протянул Марку подобие термоса — металлическую бутыль с двойными стенками, ремнем и чашкой-колпачком. Чай обжигал, а судя по вкусу, в него добавили крепкий травяной бальзам.
— Мы можем вернуться?
С явной неохотой Джай признался:
— Пока нет. Мне нужно время, я не могу прыгать во времени так часто.
Минут пять оба молчали, вслушиваясь в треск костра. Не отводя от огня взгляда, своим жестким голосом Джай начал:
— Ты, наверное, думаешь, у тебя есть выбор. Его нет. Вот что ждет нас в будущем, и пока оно не изменится, выбора я не оставлю никому. Мы будем делать ровно то, что нужно, чтобы предотвратить разруху — мы остановим войну.
Марк придвинул замерзшие ноги к костру и столь же жестким тоном спросил:
— Зачем тебе это? Не говори, что беспокоишься о других.
— Тот, кому знакомо прошлое и будущее, не может думать о себе. Это называется ответственность.
— Не может — но думает?
Джай шевельнул дрова в костре. На лице залегла длинная тень, отчего он показался старше, а вместе с этим — печальнее, но его решимости это не умаляло, и райзаповец выглядел человеком, готовым на все.
— Это неважно. Я должен сказать, что я из другого времени и старше, чем кажусь. Извини, что ударил тебя. Слова никогда не были моей силой, да и я знаю таких, как ты. Хорошему вы не доверяете, вы бежите от него, ища самую черноту, ведь плохое вам понимается лучше. Ты не веришь словам про ответственность, но дело не только в ней, ты прав. Меня бросает из одного времени в другое, и не всегда я могу вернуться. Все, что мне остается, это начинать заново раз за разом. И если меня забросит так далеко, что я не смогу вернуться, я хочу знать, что там что-то есть.
Уставившись на огонь, Марк провел рукой по отросшим волосам. «Надо подстричься», — опять подумал он, столь же отстраненно, как в первый раз. Волосы стали такими длинными, что забирались в хвост. Наверное, увидь его кто-то из своего мира — не узнал бы. Хотя какая, к черту, разница. Уже не будет знакомых, того мира, да и этого тоже, если Джай говорит правду.
— Как это возможно? Выходит, будущее можно изменить?
Поднялась метель, дрогнуло пламя, но вход защищал скальный выступ, и снегом едва-едва замело порог.
— Будь все предначертано, я бы не говорил с тобой, а проживал остаток дней. Время очень гибкое, оно не живет по законам, а условностей в нем больше, чем в самой жизни. Все, что было до точки в настоящем, неизменно. Я убивал Криансу и Коля. Отговаривал тех, кто начал первую войну. Предупреждал самого себя в прошлом. Ничего из этого не срабатывало — я возвращался ровно к тому, от чего уходил. С будущим сложнее. Я начинал не раз — снова и снова в нем не остается ничего, кроме разрухи. Моя последняя надежда в том, чего я не хотел больше всего.
Марк ожидал, что Джай продолжит, но как опытный театрал он выдержал паузу и понизил голос после этого:
— Ойвел и Ленгерн больше не подпишут мирный договор. Людям твоего мира не хватит сил отвоевать себе место. Я уже говорил, это возможно, только если появится новая сторона, против которой они объединятся.
— Райзаповцы.
— Верно. Годами я собирал тех, кто верит в возможность общего мира, остается только дать команду. Нас будут бояться, нас послушают, и пусть с помощью силы, но мы заставим их поверить в мир.
— А чем это лучше войны? Разве жертв будет меньше?
— Ничем, пожалуй. Выбор в другом: принести в жертву часть или позволить Ленгерну и Ойвелу уничтожить весь континент. Да, дорога наших стремлений — это дорога трупов, и я предлагаю пройти ее вместе с нами.
Какое же «благородство»! Как и у Кристоге, как и у Эрмана — пожертвовать десятком ради тысячи. Но Джай хотя бы не притворялся: не обещал мирного решения, не сулил счастливой судьбы — он честно показывал свое хищное лицо, зная, насколько кривой выглядит его справедливость.
Среди всего этого ему снова нашли место. Марк ухмыльнулся, поднимая взгляд к сводам пещеры:
— Я похож на того, кому все это нужно и кто рискует ради других?
— Я уже говорил — я начинаю не первый раз. Ты не сильнее других, не умнее и уж точнее не смелее — ты просто один из многих, и на этот раз я решил использовать тебя. Я видел достаточно и знаю, какой ты. Мне нужен черт, который таится внутри. Ты можешь действовать, и ты это уже делал. Не говори: «Чем это обернулось!» Да, я видел и все равно скажу: смерти, пытки — сильные удары, но не нас ломают — мы сами решаем, когда сломаться. Хочешь забиться в нору, высовывая морду, только чтобы порычать на мимоидущих? Живи так, но через три года не останется ничего.
Ладони жгло, и не нужно было усилий, чтобы через воздух протянулись нити, а мир разложился до молекул и атомов — усилие понадобилось, чтобы усмирить магию, жадно просящуюся на волю хоть на миг, она бы и за него превратила мир в руины. Запереть ее стоило на еще большее количество замков — ровно до тех пор, пока условия сделки не придется выполнять. Райзаповец был прав, и стоило вспомнить, ради чего они пересекли стену, ради чего умер Кэй и ради чего Марк гнил в тюрьме.
Затушив костер, Джай поднялся и протянул руку:
— Я готов вернуться. Поднимайся.
3. Причины спуститься в ад
На следующий день Марк вместе с Ароном вышел из лечебницы и направился по закручивающимся спиралью улицам. О том, что уже полдень, говорили только стрелки часов — внизу свет не мерк, и даже ночью фонари оставались зажженными, освещая дорогу горожанам никогда не спящего подземного города.
Они шутили и смеялись, ворчали, ругались, болтали, спорили — голоса звучали на разный лад, и вокруг их было столько, точно под каменными сводами уместился целый Ордвел. За месяц заточения Марк слишком привык к тишине, и, оказавшись в центре, он почувствовал себя зажатым со всех сторон, сдавленным чужими людьми. Чтобы избавиться от этого, он пытался сосредоточиться на том, как трость стучит о камень под ногами. От травмы осталась только легкая хромота, и настоящей нужды в опоре уже не было, но Марк не отпускал ее, чувствуя себя огражденным от голосов, от скрипов дверей, от воспоминаний, когда рука лежит на набалдашнике.
Пока они шли, Арон рассказывал:
— Все улицы ведут к ратуше. Дома и дороги перестраивали, а она так и осталась, какой ее построили ленгернийцы. Говорят, под ней находится святилище Альты — это злобная дамочка из их пантеона, которой приносили жертвы, чтобы вымолить победу в войне.
Без врачебного халата он выглядел непривычно, а косуха придавала ему еще более дерзкий вид. Однако прохожие то и дело останавливали его, здоровались, благодарили и спрашивали, как лечить свои болячки. Пока Марк топтался рядом, Арон терпеливо отвечал. Он не изменял привычке язвить и шутить, но для каждого подбирал свой тон, и люди от этого точно расцветали и шли дальше уже с улыбкой.
— Почему они живут здесь? — спросил Марк. — Зачем скрывать настоящую численность?
— Это ради защиты, а не потому, что мы готовим сюрприз. Ойвелу нужно ровно столько людей, сколько существует грязной работы. Лет семьдесят назад численность сильно увеличилась, тогда часть населения принудительно кастрировали. Теперь большинство прячутся.
— Сколько всего райзаповцев?
— Не знаю, если честно. Джай слишком часто прыгает в прошлое, ему приходилось жить чуть ли не в каждое десятилетие. Порой выясняется, что к райзаповцам относит себя какой-нибудь правнук того, с кем Джай разговаривал века назад. Так что он, можно сказать, бессменный лидер на все времена, а идущие за ним были всегда.
Джай говорил, что его бросает по временам — его магия казалась настоящим хаосом. Как с такой способностью можно что-то организовывать? Вести за собой? Да, благодаря прыжкам Джай мог многое знать, многое видеть — и он же мог бросить своих людей в любой момент.
— Вы не боитесь, что когда-нибудь он просто не вернется?
— Боимся, но ведь идея — это не он, а все мы. Джай не политик, не солдат, да и чувства юмора ему не хватает, но он смог собрать нас и показать, что есть кое-что поважнее наших потерь и страхов — наше будущее.
Впереди уже появилась ратуша, которая среди окружавших ее одинаковых серых домов казалась настоящей царицей — с арками, галереями, трехъярусной башней и, конечно, часами по афенорской традиции. Стрелки на них приближались к шести — от какого события они вели отсчет?
— Ты тоже бывал в будущем?
— Джай брал тебя с собой? — Как будто бы в голосе Арона мелькнула обида, но ее он так быстро прикрыл улыбкой, что могло показаться. — Что ты видел?
— Ничего, — голос против воли дрогнул.
Конечно, Джай мог соврать и показать не будущее или не Ленгерн с Ойвелом, узнать это еще предстояло, но пока Марк решил принять сказанное за истину. Значит, в будущем не было ничего, кроме разрухи.
— И поэтому у тебя перекосилось лицо? Рассказывай.
Арон остановился напротив входа в ратушу и положил руку на дверь, выжидающе уставившись на Марка.
— Джай говорил, к чему приведет война?
— А разве у войны есть итоги кроме того, что врачи и могильщики становятся самыми нужными людьми? Про что ты?
— Попроси его показать. — Марк равнодушно пожал плечами, хотя незнание Арона заново расшевелило подозрения. Подобно Кристоге или Эрману Джай затеял какую-то игру и каждому участнику давал по кусочку, не больше — и все равно играть окружающие почему-то соглашались с превеликой охотой.
Арон что-то буркнул себе под нос и зашел в ратушу. Они миновали просторный холл, поднялись на второй этаж. В это же время из кабинета вышел мужчина и, не заметив их, направился по коридору.
У него были длинные черные волосы, худощавое телосложение. Отутюженный белый воротничок рубашки выглядывал из-под серого пиджака. Заслышав шаги, мужчина обернулся и, улыбнувшись, медленно снял очки-полумесяцы. Это был Эрман Коль. Марк попятился. Ученый придумал новый эксперимент, и сейчас снова будут резать руки, спину, изучая связь тела и магических нитей.
Арон опустил ладонь на плечо Марка, не давая отойти дальше. С развязной улыбкой он крикнул Колю:
— Алуин, чертяка, опять пугаешь людей.
Скромно улыбнувшись, мужчина подошел и протянул руку. Это был не Эрман, хоть и сходство между ними оказалось разительным: те же обманчиво юношеские черты и легкая тень трагичности на лице, острый подбородок, даже необычный медово-желтый оттенок глаз совпал.
Марк со стиснутыми зубами пожал руку в ответ — пожатие Алуина оказалось удивительно сильным для человека с такой утонченной внешностью.
— Я и сам пугаюсь, заглядывая в зеркало, — рассмеялся он. — Алуин Коль, наследник ойвелского престола.
Марк тут же проверил: мужчину опутывали нити, хоть и было их немного. Как рассказывал Эйвель, магией владели все трое Колей, и это Эрман сдал Алуина правосудию. Почему же он пощадил одного брата, но не пожалел другого?
— Я могу спросить, как вы спаслись?
— Стараниями неравнодушных людей. Для кого-то служба государю и честь сильнее ненависти к магии.
Расспросить хотелось о многом, но не при Ароне. Марк сдержанно кивнул, Алуин кивнул тоже, кивнул и Арон.
— А теперь по кругу? — посмеиваясь, он направился по коридору.
Все великолепие ратуши осталось снаружи. Красная ковровая дорожка потемнела от времени, а кое-где протерлась до дыр. Потемнел и потолок, местами обвалилась лепнина, углы заросли паутиной. Двери выглядели хлипкими — пальцем тронь, и откроются.
Арон открыл последнюю из них и пропустил Марка и Алуина, кланяясь:
— Ваше будущее величество, ваше прошлое передельщество, прошу.
А вот зал еще сохранил остатки величия. По потолку тянулась аккуратная лепнина. На стенах висели тяжелые красные портьеры, хотя вместо окон за ними прятались альковы с изображением фениксов, и краска даже не утратила яркости со временем. Настоящей ценностью был дубовый стол, на поверхности которого вырезали карту материка, и с удивительной точностью она повторяла изрезанный берег.
— Присаживайтесь, — на лице Джая появилась улыбка и исчезла так быстро, что можно было принять за игру теней.
По правую руку от райзаповца сидел Эйвель, неизменно в плаще и маске, рядом, сложенные палец к пальцу, лежали черные перчатки. Следующее кресло занял Арон, за ним — Бэлл. Первым желанием было поговорить, Марк повернулся в ее сторону, но так и не произнес ни слова — это сидела другая Бэлл. Радужка глаз у нее уже была не голубой, а светлой, как вода в ручье, взгляд — стеклянным. При этом лицо обрело особую мягкость, эйлийка казалась слишком спокойной, на грани с отрешенностью.
Место по левую руку от Джая занял Алуин, рядом опустилась Каира. Было у нее что-то общее с Джаем: ни разу, пожалуй, Марк не видел улыбки на ее лице, а жесткая складка на лбу придавала женщине особой суровости. Впрочем, другого от той, кто держит лечебницу с врачами-магами и отбивается от ордвельского правопорядка, обратившего на нее внимание, ждать не стоило.
