Колдовская любовь. Тайное зелье для двоих. Современная проза и поэзия

Встрепенулся ветер в ветвях ивы — и помстилось мне: по ту сторону омута кто-то стоит. Тень, чернее ночи самой. Зажмурилась я, а как очи распахнула — пусто. Лишь рябь по воде бежит.

— И что ж теперь? — молвила я чуть слышно. — Что мне с веданием этим делать?

Поднялся Демид, не спеша отряхнул порты.

— А ничего. Запомни одно: как почудится тебе, что путь лёгкий — единственный, вспомни быль сию. И спроси себя: готова ли ты каплю жизни отдать за то, что даром взять можно? Переждав лишь. Перетерпев. Себя не предав. А ныне пойдём. Вода студёна, да день долог. Негоже мешкать там, где колдуны душами торгуют.

Обернулся он и зашагал прочь, не оглядываясь. А она всё глядела в чёрную гладь омута, и чудилось ей: из глубины смотрит кто-то, кто уж выбрал свой жребий. И ждёт, когда свой изберу я.

Власта глядела на Демида молча. Взор её был глубок, как омут.

— Дивна песня, — отозвалась она, и голос дрогнул, словно струна. — Тебе, Демид, такая кукла надобна? Не по адресу.

— Ведьма, — молвил он.

— Колдун, — ответила она.

И зелёные очи её засияли — вспыхнуло в них древнее, голодное, нечеловечье.

Замер Демид, затем медленно обернулся к Власте. Ступила она к нему — и он сжал её в объятиях так крепко, словно боялся: растает в воздухе. Нет, не кукла она. Женщина, что он возлюбил истинно седмицу назад. Впервой в жизни. Он — деревенский колдун, ещё молод, а она — его зеленоглазая ведьма, красна, словно сошедшая с иного света.

Он целовал её. Властно. Страстно. До хруста — так, что земля ушла из-под ног, а небо покачнулось. Никто и никогда не целовал её так: будто сама река времени остановилась у их губ.

В поцелуе том они почуяли друг друга — не год, не век, а целую вечность. Словно одна кровь билась в двух грудях, одна любовь, которой не было ни начала, ни конца. Казалось, сам лес вековой, и река, и тот колдун из старых сказок благословляли этот союз. Не было здесь торга — одна лишь правда чувств, что даётся не всякому смертному.

Но плата оказалась горькой, как полынь. Всякий раз, как Демид оказывался рядом, её тянуло к нему силой слепой, неодолимой — не как к мужчине, а как к животворному источнику. Магия его входила в неё током, жаром, дыханием — так путник в лютую стужу тянется к печи, когда мороз пробирает до костей. И не было в том притяжении ни капли романтики: одна лишь звериная жажда — взять, напиться, прильнуть и сгореть дотла. Он же видел в ней лишь сосуд. Когда его сила иссякала, он черпал из неё, а она отдавала безропотно, не смея отказать. Ибо в те мгновения — когда он пил её, а она угасала — она впервые чувствовала себя цельной.

Но однажды что-то надломилось в тишине. Власта поймала себя на том, что смотрит на него иначе — жадно, неотрывно, с тоскою неведомой. Она боле не желала быть кувшином. Она жаждала равенства. А может, и не равенства — она хотела быть единой.

— Ты превратил меня в игрушку, — выдохнула она, до хруста сжимая стебель полыни, так что пальцы побелели. — В куклу бессловесную.

— Нет, — Демид качнул головой, и в голосе его звякнула сталь. — Кукла не ведает боли. Кукла не умеет желать. А ты желаешь. Меня. Не силу мою — меня самого. То иное.

Он шагнул ближе. Она не шелохнулась. Меж ними остался лишь один шаг — черта, что может либо спасти, либо испепелить дотла.

— Не ведаю я, чего хочу, — выдохнула она, и тот выдох был подобен сломанному вздоху ветра в пустой горнице. — Запуталась я. Ты — молод, силён, кровь твоя кипит огнём, а руки помнят лишь лёгкость заклинаний. А я… я — баба строптивая, у которой за плечами целая жизнь, как выжженная степь: дело моё, воля моя, шрамы мои. На что я тебе? Для силы? Так ты и без меня сыщешь источник. Молодой, сочный, что бьёт ключом из земли, не зная устали. На что тебе старая, горькая глина?

— Молчи, — оборвал её Демид, и в голосе его впервые дрогнула живая струна. — Ничего ты не разумеешь. Али мыслишь, я выбрал тебя наобум? Али мог взять любую девку с деревни да вылепить из неё ведьму? Нет. Ты уже была ею. Во мне ты лишь пробудилась. Я не отнимал твою силу — я разбудил её. И теперь она растёт и во мне тоже. Мы связаны не поцелуем у моста. Мы повязаны кровью, что текла в тебе задолго до меня. Ты — моя пара. Не кукла. Ведьма, равная мне по силе. Любимая.

Последнее слово упало в тишину, как камень в стоячую воду — круги пошли, и дрожь прошла по самому воздуху. Власта вздрогнула, будто её коснулась рука незримая. Она ждала этого слова, вынашивала его в сердце, но ныне, когда оно прозвучало, оно обожгло горло ледяной росою.

— Коли это правда, — выдохнула она, и голос её струился, как лунный свет сквозь туман, — тогда докажи. Разорви ту связь, что сплетена из теней наших и шёпота. Отпусти меня, как ветер отпускает лист, не ведая, упадёт ли тот в его ладонь снова. Ежели я вернусь к тебе сама — знать, так было зачато звёздами. Ежели нет — знать, всё это нам лишь привиделось в дыму меж мирами. Любовь… а способны ли мы с тобой на такое чувство? И есть ли она на самом деле? — не унималась Власта, и каждое её слово плело незримую паутину меж их душами.

Любовь — что заклятие безгласное: коли она истинна, не надобно держать её на цепях — сама сыщет путь сквозь тьму к твоему сердцу. Отпусти — и узришь, твоя ли она навеки.

Демид молчал столь долго, что само время, казалось, стекло в бездну. Ветер яростно ударил в оконницу, и свеча зашипела, вздрогнула, едва не утонув во мраке. Тогда он медленно простёр руку — и в воздухе, меж ними, возгорелась серебряная нить, тонкая, пульсирующая живым светом. Она тянулась от самой глубины груди его к её сердцу — словно последняя связь меж двумя мирами. Он дунул на неё едва приметно — и нить лопнула, рассыпавшись мириадами серебристых искр, кои бесшумно осели на пол, аки звёздный пепел.

Власта покачнулась. Впервые за весь месяц, что они были знакомы, накрыло её ледяное одиночество. Не просто одиночество — полное, до краёв, до самого нутра. Ничто более не влекло её к сему человеку. Ни магия, что прежде пела в крови, ни давний долг, ни тень привязанности. Осталась лишь она сама — и звенящая, бескрайняя пустота.

Демид развернулся и шагнул в ночь — молча, не обернувшись, словно и не было его вовсе.

Оставшись одна, Власта выронила ветку полыни. Она глухо стукнулась о пол, и сей звук показался ей последним ударом сердца. Девушка медленно сползла по стене, пока не оказалась на холодном полу. Сердце билось где-то в горле — настойчиво, больно, словно птица, запертая в клети. Она ждала облегчения, ждала, что вместе с уходом Демида уйдёт и тягость, но вместо воли навалилась на неё тоска — студёная, липкая, аки предутренний туман.

Ныне, когда магия рассыпалась прахом и более не держала их вместе, надлежало ей сотворить выбор. Истинный. Без чар, без нитей, без обмана. Должна была она решить: возвернуться к нему по своей воле — либо отпустить навеки.

И ответ пришёл сам собою — горячей волной из самой глубины души. Вдруг она уразумела: полынь, что сжимала она в ладони, вовсе не оберег от него. То плата. Горькая, сухая, бесплодная плата за жизнь минувшую. А за окном, в лесу, стоял он — живой, горячий, настоящий. И в сей миг перестала она быть куклою. Стала она женщиной, ведающей, чего хочет. Любимой женщиной колдуна.

Власта поднялась, накинула на плечи пушистую шерстяную шаль — и ступила в объятия ночи, словно в реку забвения. Звёзды над головой полыхали так ярко, будто в них отражались очи Демида — жгучие, бессонные, манящие к себе, как омут. Пошла она по тропе, не оглянулась, и в сердце её звенела тишина небесная. Ведала: сей шаг — не по долгу, не по принуждению, а по той единой любви, что, как старцы шептали, приходит лишь раз в жизни. Единственная. Неповторимая. В ту ночь сам Млечный Путь, рассыпавшись жемчугом, соединил небеса с землёю, и Боги, затаив дыханье, венчали любовь Демида и Власты.

В его зрачках тонут бездонные ночи, в её ладонях тлеет пепел сгоревших созвездий. Их любовь — заклятие древнее, коего не снять, не выжечь калёным железом, не переписать наново: два проклятия, сросшиеся в одно дыханье, в одно благословенье, в одну неизбежность.

Он был моложе — горизонт иной, В его зрачках гулял весенний ветер, Она — с луной, с повадкой вековой, С седой полынью, спрятанной в рассвете. Он говорил: «Твой возраст — не беда, Во мне живёт не по годам та сила, Мне дан огонь, тебе — живая мгла, Любовь не спросит, сколько нам отпето». Она качала головой в тиши: «Ты пахнешь мятой, соком, свежей глиной, Во мне же — корни, яд и виражи, И голос сов в глуши сорочьей длинной. Зачем тебе мой выжженный порог, Где тени ходят в собственных обличьях? Поберегись — я за плечом клинок Храню, невидимый в твоём величье». Но он не слушал — встал и прочитал Над ней, как над раскрытою страницей: «Ты ведьма не по книге, а по шраму, Ты та, с кем я встречался в прошлых жизнях. Я младше телом — духом я ровня Твоим кострам, твоей глубокой дрёме, Не время нас свело, а западня, Где сердце сердцу — зеркало в истоме». Она вздохнула, отступила прочь, Глаза в глаза — искра пробежала: «Тогда держи, смотри, какая ночь Меж нас легла, какая тень дрожала». И в тот же миг, без ритуала, слов, Возникла нить — светящаяся, злая, Не заговор, не кровь, не магия основ, А просто встреча, душу разрывая. Так и живут в колдовственном кругу, Где он — весна, она — зима седая, Но каждый шаг — как слово «берегу», И каждый вздох — как клятва, что живая. Любовь у них без магии и чар, Без привязи, без мёртвого заклятья, Лишь две души, познавшие смысл бытия, Слились в одно небесное объятье.

Демид

Жизнь человеческая — что есть она, как не путь тернистый, где за каждым изгибом судьба кладёт либо крест, либо звезду? В роду Елены Константиновны и Павла Витальевича сей путь прочертился нитью долга и мысли. Она — врач-гинеколог, чьи длани принимали тысячи младенцев в мир дольний. Он — профессор философии, чей ум разбирал на волокна саму суть бытия. Сорок зим и вёсен шли они рука в руку, и единственный их сын, Демид Павлович, впитал обе стихии: верность скальпеля и глубину созерцания.

Дед его, Константин Демидович, был сосудистым хирургом от Бога — руки его словно сами знали, где пролегает невидимая нить жизни. По стопам его пошёл и Демид. К тридцати двум годам он уже слыл провидцем в диагнозах: пальцы уверенно сжимали сталь инструмента, а сердце, казалось, было выковано из булата — не знало дрожи, не ведало усталости. Была у Демида девушка — красивая, добрая, и строили они планы на будущее, как у всех: семья, муж, жена и детишки. Нюша — Анна — явилась в его жизни внезапно, как летний ливень после засухи. Было ей двадцать семь. Смеялась она звонко и светло, и в смехе том Демиду чудилось обещание вечного покоя и райского сада, где время останавливает свой бег.

Тот день — двадцать третье июля — врезался в память калёным железом. Озеро Градское. Многолюдно. Крики, плеск воды, а затем — тишина, что звенит в ушах, словно натянутая струна. У Нюши сердце остановилось. Никто не поспел, никто не возмог. Врачи, что оказались рядом, лишь разводили руками: «Редкая хворь, мгновенная кончина». Демид, застыв в толпе зевак, глядел на бледный лик той, которую любил, и чувствовал, как внутри него что-то ломается с хрустом — сухо, неумолимо, словно ветвь под ногой. В тот роковой день они с Нюшей отдыхали на озере, и её сердце остановилось. Он и скорая — никто не смог спасти.