Колдовская любовь. Тайное зелье для двоих. Современная проза и поэзия

Колдовская любовь. Тайное зелье для двоих

Современная проза и поэзия

Наталья Червяковская

© Наталья Червяковская, 2026

ISBN 978-5-0070-4749-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Власта

Стих, отверзающий сию повесть, — я посвящаю себе и ему, тому, кто уже переступил за грань бытия.

Когда иссякнет эта пустота — о том не возвестят и розы, что цветут меж нами.

Кому легче: оставшемуся или ушедшему?

Между двумя мирами цветёт одна тишина: ему без меня — как рассвету без света, мне без него — как песне без голоса.

Она любила белые цветы, А он дарил ей алые упрямо. Она ждала безмолвной пустоты, Он ворвался — и рухнула та драма. Он был огонь, бушующий и нежный, Она — свеча, но пламя на двоих. Не муж, не рок, не берег неизбежный — А близнецовый свет в мирах иных. В её висках живой метроном бьётся, Без устали ведёт немой отсчёт. Без слёз живёт. И боль, и радость — льётся Один поток, и всё в себе несёт. Семнадцать алых роз — как вечный звон, Гитары гриф в прохладной полумгле. Она молчит, забыв про тишь со всех сторон, Лишь дождь шумит на стынущем стекле. Он был звездой, что светит только в ночь, Она — луной, ловившей этот свет. Вопросов нет, хоть сердце превозмочь, И не было ответа столько лет. Проходит год, за ним ещё один, Всё тот же сон — не опустить ресниц. Она хранит тот день, как хрупкий глин, И отблески далёких тех зарниц. Он не звонит, но эхо тех ночей Живёт в струне, дрожит сквозь ветерок. Семнадцать роз — не выдох, не ничей, А жизни простреленный виток. Любимый человек ушёл рекой, Не дав испить, оставил только след. Она идёт, окутанная тьмой, И в сердце носит тот прощальный свет. В её руке — остывший лепесток, Упавший с алых роз в последний май. Она не ищет новый свой порог, Храня прощальный взгляд, как дальний рай.

В этой жизни можно говорить правду кому угодно — читателю, случайному прохожему, знакомому, равнодушному родственнику, — но прежде всего — себе. И самое поразительное: когда произносишь эту правду вслух, обнажая жизнь историей, что когда-то случилась и до сих пор сочится кровью, — тебе не верят. Ну и пусть. Я хочу выговориться. Написать дневник. Или просто вспомнить. А давай. Посмотри вглубь себя и начни.

Правда — это тишина, которую мы нарушаем в одиночестве, чтобы услышать эхо собственной души.

Меня зовут Власта. Мне тридцать восемь. Мать дала мне это имя — вычитала в старом романе и влюбилась, говорила она. Власта — значит «власть». Она не ошиблась. Я выросла такой: властной, резкой, привыкшей брать своё, не спрашивая позволения.

Внешность под стать имени. Жгучая брюнетка с длинными прямыми волосами — я никогда их не крашу и не стригу короче лопаток. Глаза зелёные, и цвет их переливается: от болотной мглы до яркого изумруда, смотря какой свет. Кожа белоснежная, тонкая, почти прозрачная на висках — там проступают голубые жилки, словно реки под первой весенней коркой льда. Нос маленький, аккуратный, чуть вздёрнутый — в юности я злилась на него, мечтала о гордом греческом профиле. Теперь понимаю: он делает меня моложе. Губы пухлые от природы — их не нужно накачивать, они и так полные, яркие, даже без помады.

Взгляд, говорят, хватает за душу. Я умею смотреть так, что человек забывает, о чём говорил. Стройная, юркая, гибкая — до пятнадцати лет я занималась спортивной гимнастикой, и тело запомнило эту пластику. Каждое движение — отголосок той девочки, что умела летать. Потом случилась травма — и о гимнастике пришлось забыть навсегда. Но лёгкость осталась. Как шрам, только невидимый.

Всю свою сознательную жизнь я слышала за спиной: «Хитрая». Сначала это задевало. Но потом я поняла: они даже не догадываются, что это не хитрость. Это моя жизнь. Так, как я умею дышать, выживать, обходить острые углы, не ломая себя. Да, я хитрая. И не зря меня называют лисой. Лиса — это не про обман. Лиса — это про глаз, который видит тишину, и шаг, который стелется по ветру.

Я красивая. Я это знаю. И зеркало здесь ни при чём — оно лишь эхо того, что уже выжжено в чужих зрачках. Мужской взгляд спотыкается об меня, как о камень посреди гладкой дороги — замирает, цепляется, тонет. Женский — режет наотмашь, скальпелем по живому: ищет шов, трещину, место, где можно подцепить и вспороть. И трещина есть. Конечно есть. Она внутри — тонкая, как паутина на старом стекле. Снаружи — фантик. Глянцевая плёнка. Обёртка, под которой дышит женщина, смертельно уставшая быть сильной. Но никто не догадается. Я выучила этот танец. Красота — мой доспех, и он распахивает любые двери, но не впускает в душу. Сколько раз я слышала: «Ты слишком красивая, чтобы быть умной», «слишком красивая, чтобы быть верной», «слишком красивая, чтобы быть несчастной». Люди слепы. Они путают лицо и суть. Им кажется: раз скулы точёные, а ноги длинные — значит, внутри тоже лакированный пол и стерильный блеск. А внутри — та же грязная каша из страхов, недосказанных слов и сожалений, что живут под кожей тоньше любых шрамов. Но кому какое дело? Людям не нужны чужие слёзы. Я должна быть гибкой. Хитрой. Неуловимой. Нытьё и выворачивание себя наизнанку — роскошь, которую я не могу себе позволить. Своих монстров я разберу по косточкам, соберу заново и переплавлю. Того, кто живёт внутри и пугает меня до дрожи — я сама выточу, как скульптор своё совершенство. Как свою Галатею. Только без Богов. Сама. Страх лепит меня, но я стану его резцом — и высеку себя из собственной дрожи.

Я вышла замуж в восемнадцать лет. За высокого блондина с правильными чертами лица и тёплым местом в банке. Мать была счастлива: «Приличный человек, обеспеченный, не пьёт, не бьёт». И правда — не пил, не бил, не изменял. По крайней мере, я так думала. Мы прожили десять лет. У нас родился сын, Егор. Я была идеальной женой: готовила, убирала, встречала с улыбкой, ходила на родительские собрания. Он был идеальным мужем: зарабатывал, не опаздывал, чинил кран на кухне, когда тот капал. Всё было идеально. До того самого утра, когда в его пиджаке я наткнулась на чужую серёжку — дешёвую бижутерию, жалкую, чужую, не мою. Я молчала три дня. Смотрела на него за ужином, слушала его рассказы о пробках на МКАДе и чувствовала, как внутри закипает тяжёлая, густая злость — медленная, как патока, и такая же липкая. На четвёртый день я спросила прямо. Он побледнел, начал мямлить, бормотать, что это случайность, что она ничего не значит, что он любит только меня. Я смотрела на него — и видела мальчика, который боится признаться, что разбил вазу. И не было никакой трагедии. Просто измена. Просто жизнь, которая показала нам, что мы рисовали её слишком яркими красками.

Я не устраивала скандала. Не била посуду, не рыдала в мокрую подушку. Я сказала ровно: «Собирай вещи». Он упирался, ползал на коленях, названивал моей матери — пусть давит авторитетом. Мать приехала. Села на кухне, выпила чай не спеша и вынесла приговор: «Власта, ты дура. У тебя дом. Семья. Ребёнок. Муж оступился — с кем не бывает. Ты не первая, не последняя. Прости». Я посмотрела на неё — и впервые в жизни сказала правду: «Ты простила отца, когда он гулял. И что? Ты счастлива? Ты улыбаешься по утрам? Или просто терпишь, потому что боишься остаться одна, как пустая комната?» Мать заплакала. Впервые я увидела её слёзы. Она ушла с кухни молча, оставив чашку недопитой. А я развелась. Через полгода. Спокойно, по закону, разделив имущество без крика и договорившись об алиментах без ненависти.

Сын остался со мной. Егор — это отдельная глава, почти роман. Внешностью он пошёл в отца: светлый, как первый снег, голубоглазый, ясный. Но внутри — мой. Упрямый до хруста, гордый, как скала, и лжи не терпящий — ни в малом, ни в большом. Когда ему стукнуло двенадцать, он спросил прямо, глаза в глаза: «Мама, почему папа ушёл?» Я могла бы отделаться заученными фразами — мол, разлюбили, так бывает, стёрлось. Но я сказала правду, не пригладив её, не припудрив: «Папа полюбил другую. Я не смогла с этим жить». Он выслушал, кивнул, помолчал — будто взвесил каждое слово на внутренних весах. А потом ответил: «Ты сильная. Я бы тоже не смог». В ту минуту я поняла: я вырастила мужчину. Не идеального, нет — живого, с острыми углами, но честного. Хотя бы перед самим собой. А это, пожалуй, главное.

После развода я ушла в работу с головой, как в ледяную воду, — чтобы не думать, не помнить, не оглядываться. У меня свой небольшой салон красоты. Я открыла его на деньги, которые заработала сама, ещё в браке, тайком от мужа. Когда-то я была всего лишь домохозяйкой, но за плечами у меня институт пластической хирургии и косметологии. Мой супруг всегда смотрел на мою специальность свысока, с той снисходительной, почти наивной усмешкой: «Посмотри вокруг, — твердил он, — все помешаны на красоте, а не на уме». Увы и ах. А я тем временем подрабатывала в сети: продавала косметику, вела соцсети, и средства от рекламы капали — потихоньку, но верно. Мой благоверный и не подозревал, что капает-то оно весьма и весьма недурно.

Ремонт, закупка оборудования, найм персонала — всё сама. Салон стал моей крепостью, моей цитаделью среди хаоса. Я входила туда в восемь утра, когда город ещё зевал, и покидала его в десять вечера, когда улицы гасили огни. Массаж лица, уходовые процедуры, подбор косметики — я научилась лепить внешнюю красоту, хотя сердцем знала: истинная прелесть не в гладкой коже, а в свете, который струится изнутри. Но клиентки жаждали именно этого — отражения без изъяна, и я дарила им его. Они уходили, окрылённые и счастливые, а я оставалась в пустом кабинете, где воздух ещё пах их духами и надеждами. Я подходила к зеркалу и всматривалась в своё отражение — женщину, которая справилась. Которая выстояла сама. Без чьей-либо руки, без опоры, без разрешения быть сильной.

Мужчины появлялись. Ещё бы. Куда ж без них? Я была первоклассным косметологом, и клиенты-мужчины водились — не редкость. Случались короткие романы, бывали и долгие ухаживания. Только короткие романы — чепуха, мне не до них. Самый огромный роман в моей жизни — это моя работа и мой сын. Однажды я решила взять небольшой отпуск и уходила с работы ровно в шесть вечера. И тут, откуда ни возьмись, среди моих клиентов объявился художник — он же чертяка. Уговорил меня написать мой портрет. Этот художник писал его и твердил, что мои глаза напоминают лесное озеро. Я позировала ему три недели, а потом поняла: он влюблён не в меня, а в своё представление обо мне. Он видел только оболочку, только глаза, только губы. Ему не нужно было знать, что я боюсь темноты и сплю с включённым ночником. Я ушла. Картину он дописал без меня. Говорят, она висит в какой-то галерее. Я не ходила смотреть. Чего ради? Там, поди, всё то же самое: красивая пустота, на которую он так талантливо пялился, забыв спросить, а есть ли за ней кто живой.

Был ещё один клиент — бизнесмен, старше меня на пятнадцать лет. Уверенный, седой, с руками, помнившими тяжесть денег. Он пытался меня купить — ресторанами, подарками, поездками. Я позволяла себя покупать ровно до того мига, пока он не сказал: «Будь моей содержанкой. Тебе не нужно работать». Я рассмеялась ему в лицо — не зло, а искренне, с той лёгкостью, с какой смеются над нелепой шуткой. Он не понял. Он всерьёз верил, что красивая женщина — лишь декорация при успешном мужчине. Я не стала объяснять. Просто встала и ушла. Он кричал вслед, что я дура, что буду жалеть. Я не пожалела. И теперь, когда думаю о нём, с улыбкой представляю, как лет через пять он будет тратить те же самые деньги — только уже не на меня, а на пластические операции и манную кашку. Искренне надеюсь, что кашка будет без комочков.

Сейчас, в тридцать восемь лет, я живу одна. Сын учится в другом городе — мой Егор, будущий кок на корабле, приезжает лишь на каникулы. У меня есть квартира, салон, две кошки — персидская аристократка Зухра и простая дворовая Зина, которую я подобрала на улице. Кошки были моими, но однажды они перебрались в квартиру Дениса — и с той поры он стал их полноправным властелином. Теперь они в надёжных, тёплых, заботливых руках. Просто, но как же в этой простоте звенит красота. Есть у меня друг — Денис, мой Дэн. Когда-то он был классным руководителем моего сына. Молодой, красивый, неженатый. И единственный, кто знает, что по ночам я иногда плачу. Не от жалости к себе. Просто что-то накапливается — усталость, невысказанность, одиночество — и прорывается слезами. А утром я встаю, крашусь, надеваю каблуки и снова становлюсь Властой: властной, зеленоглазой, с хитрой улыбкой. Никто не догадывается, что внутри этой красивой женщины живёт страх. Страх, что я так и останусь одна. Что никто не примет меня настоящую — нежную, слабую, уставшую вечно играть роль сильной.

Но я знаю: я — это тихая сила, что плещется за броней. Я — это свет, пробивающийся сквозь трещины маски. Я — любимая, красивая, живая. Та, что умеет плакать ночью и сиять днём. Та, что достойна нежности, покоя и глубокого, настоящего счастья. Я — женщина, которая однажды разрешит себе быть собой не только в тишине, но и на свету.

В школе Денис Владиславович не работает — уже года два как сбежал в репетиторство. Он химик. Странно: обычно это хрупкие женщины в очках, а тут — мужчина, да ещё и с биологией в придачу. Ах да, ещё он трудится в моём салоне администратором. Чертовски привлекателен, это факт. Клиентки, что приходят ко мне на процедуры для тела и лица, от него просто без ума. Ему тридцать три. Он моложе на пять лет своей обожаемой начальницы и подруги. И хотя эта властная подруга догадывается, что он питает к ней чувства чуть теплее дружеских, она непреклонна. Между ними — такие прекрасные, такие искренние дружеские отношения. Зачем пачкать их любовью? Не стоит. Эх.

Ах, этот чуткий друг душевный! Мой химик-биолог, экстра-класса наставник, что в свободное от менделеевских таблиц время записывает клиенток на массаж. Тонкая душевная организация — и никак не найдёт применение своей страстной натуре. Учёный муж, чья лаборатория — администраторская стойка, а главный реактив — слепая влюблённость в начальницу. Какое благородство: беречь идеальную дружбу, словно редкий кристалл, вместо того чтобы разбить пробирку о голову от любви. Истинный подвиг аскета.

Но я продолжаю играть свою жизнь. Ибо правда — это пепел, что тяжелее самого мрака. Её не выносят на свет, не вплетают в одежды дня. Её шепчут лишь духу своему в тот запретный час, когда гасят свечи и мир проваливается в тишину. И вот сейчас, в этом храме пустоты, я возношу её. Себе. Пусть даже ни один призрак не услышит, ни одна тень не поверит. Я хочу разбить молчание, как хрустальный череп — на осколки, чтобы они засверкали во тьме. Именно я играю эту жизнь.

И если моя правда — лишь пепел, пусть он станет тем светом, которым я сожгу все чужие маски. Но с чего же чужие? Зачем они тебе? Начни со своей собственной, красивая женщина по имени Власта.

За окном стоял густой, непроглядный октябрь — сырой и сумрачный, он уже дышал первыми заморозками. В салоне кипела работа: клиентки, словно чувствуя приближение зимы, тянулись за последним теплом ухода, и каждая процедура становилась особенно важной. Власта сидела в своём кабинете, утопая в мягком свете настольной лампы. Все уже разошлись, время перевалило за десять — вечер, уставший от дневной суеты, плавно перетекал в ночь. Рядом с ней, словно тень и опора, был её Дэн. Оставалось лишь закрыть салон, и он повезёт её домой: её машина всё ещё находилась в сервисе, ожидая хозяйку.

— Власт, — начал Дэн, уставившись в пол, и я сразу почувствовала: назревает нечто по-настоящему серьёзное. Мы сидели в моём кабинете после закрытия, пили чай, а он комкал в пальцах салфетку, словно провинившийся школяр. — Только не подумай, что я тронулся умом. Но я записался… к одному человеку. В деревне. Он колдун. Настоящий, говорят. Клиентка Марта Петросовна порекомендовала — божится, специалист первоклассный. Она в этих делах собаку съела: ни один колдун, ни одна гадалка мимо неё не прошли. А этот, говорит, от природы, от самой земли — тем и держит.

Колдовство начинается там, где разум умолкает, а сердце вспоминает: мир не заканчивается за порогом очевидного.

Власта вскинула бровь и медленно отставила чашку. Денис — химик, человек науки, рационалист до мозга костей — и вдруг колдун. Это слово резануло слух, будто осколок стекла, но она знала: в отчаянной тьме люди хватаются даже за призрачную, дрожащую нить. Он поднял глаза, и в них плескалась такая обнажённая, почти болезненная надежда — хрупкая, как первый лёд, — что Власта не посмела усмехнуться.

— Я хочу спросить его, когда ты из подруги станешь моей любимой женщиной, — выпалил Дэн, и краска залила лицо от шеи до корней волос. — Просто поезжай со мной. Не отказывайся. Я не стану настаивать, но… я должен попробовать.

Власта смотрела на него — на этого умного, красивого мужчину, который столько лет был рядом, молчал, ждал, поддерживал. И сердце сжалось не от жалости, а от странной, горько-сладкой смеси нежности и страха. Она улыбнулась — той самой хитрой улыбкой, которую он так любил — и кивнула.

— Хорошо, Дэн. Когда едем?

Утром субботы они загрузились в его серый седан. Денис нервничал — перебирал радиостанции, комкал пальцами руль, словно пытался выжать из него покой. Власта молча смотрела в окно: город таял за спиной, уступая место полям, небо раздвигалось шире, воздух становился прозрачнее, будто сама Вселенная, вздохнув, раздвигала границы, готовя их к чему-то неизбежному. Дорога заняла часа полтора. Деревня, которую он вбил в навигатор, оказалась глухой: дома с резными наличниками глядели на мир усталыми окнами, пыльные просёлки вились змеями, куры на обочинах копошились в пожухлой траве. Остановились у старого, но крепкого дома с синими ставнями, выцветшими от дождей и времени.

На крыльце, густо оплетённом диким виноградом — его багряные листья уже тронул октябрь, мокрый и терпкий, — стоял человек. Воздух вокруг него казался плотнее, насыщенней: пахло прелой листвой, сырой землёй и чем-то неуловимым, горьковато-сладким, как дым от первого костра. Он оказался молодым — на вид лет тридцать пять, не больше. Высокий, стройный, с аккуратной бородой и лицом, которое хотелось рассматривать, словно забытый сон. Одет он был во всё чёрное: чёрный тонкий свитер, облегающий плечи, тёмные брюки, тяжёлые ботинки — ни единой светлой нити, ни намёка на уют. На плечах — капли тумана, в волосах — сырость поздней осени. Октябрь цеплялся за него мокрыми пальцами, но он стоял прямо, будто само ненастье обтекало его, не смея коснуться. Не деревенский старец — скорее герой старых романов: аристократические черты, прямой нос, серые глаза — светлые, прозрачные, пронзительные, как осколки северного неба, упавшие на землю в этот хмурый месяц. Он смотрел на них спокойно, без удивления, будто ждал именно этой минуты. Взгляд его задержался на ней дольше, чем на Дэне, и Власта почувствовала, как по спине пробежал холодок — не от страха, а от странной ясности, будто этот человек видит сквозь кожу, сквозь слова, сквозь все маски, что она носила годами.

Деревенский колдун жестом пригласил гостей войти. В доме плотно стоял запах трав, воска и чего-то приторно-сладкого — возможно, мёда, застывшего вековою слезой в сотах. В горнице, где он принимал, горели свечи, хотя день полыхал до дерзости солнечный. На столе — карты Таро, россыпь камней в деревянной шкатулке и старый, вытертый блокнот, хранивший, казалось, больше теней, чем слов. Дэн опустился на лавку, Власта — напротив. Колдун — назовём его так — не задавал вопросов. Он просто смотрел на них минуту, другую, словно считывая то, что они сами в себе боялись заметить. Затем взял руку женщины — ей не нужно было к нему идти, она лишь сопровождала и поддерживала друга, но руку протянула легко, одними кончиками пальцев, — и закрыл глаза. Молчание затянулось так, что Дэн заёрзал, но она не шелохнулась. Странное спокойствие накрыло её — то самое, что бывает перед бурей: воздух застывает, и ты уже знаешь: сейчас что-то изменится навсегда. Власта понимала: все эти инструменты на столе — лишь бутафория, игра для глаз. Сила его — внутри, и хотя для колдуна важен истинный инструмент, он никогда не покажет его простому обывателю. Власта понимала и другое: всё это — для зевак, вроде Марты Петросовны.

Колдун распахнул веки и впился взглядом прямо в неё — в Власту, красивую и хитрую. Она сидела напротив, и вдруг, повинуясь его безмолвной воле, поднялась с места. Он встал напротив неё, и она ощутила, как его взгляд ползёт по ней сверху донизу — тяжёлый, древний, словно он видел не только одежду, но и каждую затаённую тайну, каждую укрытую мысль. Чёрные джинсы плотно облегали бёдра, на ногах — грубые ботинки милитари с толстой подошвой, с металлическими вставками, что тяжёлыми ударами отбивали шаг о каменный пол. Сверху чёрная дутая куртка распахнута, чтобы открыть футболку с алым принтом — кровавая роза на чернильном фоне, крупная, яркая, вызывающая, словно брошенный судьбе вызов. Две тугие смоляные косы лежали на плечах — тяжёлые, почти до груди, и лишь редкие светлые нити в них, то ли паутина, то ли игра лунного света, добавляли этой чёрной глубине тревожной загадочности. Губы её были алыми, сочными, с помадой — чуть ярче, чем следовало, чуть дерзновеннее, чем позволял вкус; сами собой они шептали: «это уже перебор», но она любила эту отчаянную смелость, что превращала её рот то ли в свежую рану, то ли в распустившийся влажный лепесток. В ушах мерно покачивались длинные серьги из золота с рубинами: тяжёлые, они играли при каждом движении, и алые камни вспыхивали огнём, вторили цвету губ и розы.

Но главным были её глаза. Зелёные, как молодая листва после ливня, но с тёмным, почти чёрным ободком вокруг зрачка, они казались живыми, текучими — будто в самой их глубине кипела сдержанная, готовая выплеснуться сила. В их бездне вспыхивали золотые искры, рождённые не светом, а её нравом, той древней женской хитростью, что она носила в себе, как тайное оружие. Эти глаза умели быть мягкими и ласковыми, когда Власта желала обмануть, и ледяными — когда гнев закипал в ней. Сейчас же красивая молодая женщина смотрела на колдуна с вызовом, чуть прищурившись, и длинные чёрные ресницы отбрасывали густые тени на острые скулы. Кожа её была бледной, почти фарфоровой, на щеках проступал лёгкий румянец — то ли от холода, то ли от предвкушения схватки.

«Ну что, красавец, колдун, говоришь? Или кто ты там, — думала она, не разжимая губ. — Думаешь, я пришла просить пощады? Ошибаешься. Ты ещё не ведаешь, что я вижу тебя насквозь. Каждое твоё заклинание, каждый украденный шёпот — я слышу их иначе, чем ты можешь вообразить. И если ты вздумаешь переиграть меня, твоя же сила ударит по тебе, словно змея, ужалившая своего хозяина. Я здесь не затем, чтобы кланяться. Я здесь, чтобы ты наконец понял: игра началась. И эту партию веду я».

Он молчал — изучал. Власта замерла, не шелохнувшись; лишь серьги вздрагивали в такт неслышному пульсу, словно демоны внутри играли её подвесками, разрывая тишину на звенящие осколки. Его взгляд скользнул по плечам, по изгибу шеи, по рукам, струящимся вдоль тела, — и она ощутила, как его сила касается её: невесомая, незримая ладонь, пробующая её волю на излом. Но Власта не дрогнула. Она привыкла к таким взглядам. В этом мире многие видели в ней диковинку, опасную игрушку, — но она не была игрушкой. Она — женщина, знающая себе цену. И её внешность — лишь одна из граней оружия, что она носит. Она знала свою истинную суть: Власта — не имя, а заклятие, шёпотом сотканное из лунного света и пепла. В жилах её текла не кровь — древняя тишина, что помнит первые звёзды. Сама она звала себя не женщиной — живым изгибом тайны, тем, что не подвластно ни взгляду, ни руке. Она — трещина между мирами, где застревают чужие желания и падают, обессиленные, как мотыльки в смолу. Её тело — лишь оболочка для той, что никогда не была рождена, но вечно возвращается в этот мир перелистывать страницы чужих судеб.