Мэй Раддмил. Часть 2.

Злата Лилина

Мэй Раддмил. Часть 2.

Глава 1. Остатки прошлого

Прошло две недели спустя....

В ночь на субботу, накануне Хэллоуина, Мэй приснился кошмар, от которого у неё перехватило дыхание. Ей приснился Варфоломей. Он стоял посреди туманного кладбища в своём строгом чёрном сюртуке и шляпе-цилиндре. Но его фигура больше не была величественной. Шея мужчины была уродливо, неестественно свёрнута набок — именно так, как Герард сломал её своей туфлей в ту роковую ночь во дворе Статимэд. На его бледной щеке чернел глубокий след от раны, словно его мёртвую плоть в сырой могиле у озера уже начали грызть черви. Вся белая рубашка под сюртуком была залита тёмной, запекшейся кровью. Но самым страшным были его глаза. Склеры — белки глаз — стали зловеще, кроваво-красными, а по центру горели пронзительные, неестественно синие зрачки. Он медленно протянул к ней свою холодную руку в порванной перчатке и произнёс своим глубоким, треснувшим голосом-кларнетом:

— Мэй... Я ведь любил тебя...

Девочка резко вздрогнула и проснулась в холодном поту. Сердце бешено колотилось под ночной сорочкой, в которой она снова спала. За окном выл холодный осенний ветер, срывая последние листья. Мэй прижала руку к груди. Слова из сна — «Я ведь любил тебя» — тяжёлым камнем легли на её душу. Был ли этот приворот действительно лишь местью, или Варфоломей под конец действительно полюбил свою названую сестру? Но времени на слабость не было.

Сегодня наступило тридцать первое октября. Праздник Хэллоуина. И сегодня была суббота. Для всего остального мира Варфоломей Раддмил был жив. Мэй и Ями проявили поразительную для своего возраста хладнокровность. Они притворились, что всё в порядке, и ни словом не обмолвились о смерти опекуна. Ученица прекрасно понимала: если полиция узнает о гибели Варфоломея, их с Ями немедленно разлучат и снова отправят в тот жуткий приют, в котором они были, где находили эти мерзкие девчонки. Используя свою вернувшуюся, окрепшую тёмную магию, Мэй наложила на учителей Статимэд, полицию и даже на директора Оливию мощнейший морок — заклинание ментального внушения. Теперь в умах всех окружающих Варфоломей оставался живым, дееспособным опекуном, который просто уехал по срочным делам похоронного бюро в другой город. Все послушно верили её словам, даже не пытаясь задавать лишних вопросов.

Поскольку наступили выходные, Мэй и Ями, как обычно, отправились на карете в поместье Клотильды. Но теперь всё изменилось. В огромном, жутком особняке больше не было хозяина-гробовщика. Мэй, которой исполнилось всего шестнадцать лет, полностью прибрала власть к своим рукам. Она заправляла всем в доме. Она больше не была испуганной сиротой — она стала истинной госпожой этого тёмного замка.

Её беспрекословно слушались все. Молчаливый слуга Михаэль и странная худощавая служанка Хлоя теперь склоняли перед ней головы с ещё большим почтением и затаённым страхом, чем перед Варфоломеем. Они видели её разноцветные глаза — левый зелено-карий и правый небесно-голубой — и понимали, что в этой девочке проснулась древняя, безжалостная сила Раддмилов.

Даже связанная в своей комнате Риза, безумная мать Варфоломея, затихала, когда Мэй проходила мимо её двери, шурша своим вельветовым подолом и кутаясь в чёрную шаль. Этим праздничным вечером Хэллоуина Мэй сидела в гостиной у камина. На её коленях свернулся Чернобог, огромный кот Бегемот дремал у её ног, а верный пёс Грэй преданно положил голову на колени Ями. Мальчик тихо рисовал что-то в альбоме, наконец-то чувствуя себя в безопасности под защитой сестры.

Мэй смотрела на огонь, держа в руках старый молитвенник отца Адама. Она выжила. Она стала главой семьи. Но зловещий образ Варфоломея со свёрнутой шеей из её ночного кошмара по-прежнему стоял перед её глазами. Праздник мёртвых только начинался, и юная ведьма чувствовала, что эта ночь преподнесёт им новый сюрприз.

***

Днем, перед тем как в поместье спустились хэллоуинские сумерки, Мэй в сопровождении преданного Герарда отправилась в город. Валерия осталась в поместье приглядывать за Ями, но именно она помогла подруге составить карту и найти это место. Их целью был таинственный собор Преображения Господня.

Это было колоссальное сооружение в чистейшем готическом стиле. Его темные каменные шпили, казалось, разрывали серые облака, а узкие витражные окна пропускали внутрь лишь тусклый, мертвенный свет. Внутри величественного Собора царили леденящая прохлада, полумрак и тяжелый, удушливый запах ладана и старого воска. Это была уединенная обитель монахов, живущих по строгим древним уставам. Герард шел рядом с Мэй, его ярко-зеленые кошачьи глаза настороженно осматривали темные ниши Храма, а правая рука лежала на рукояти скрытого под курткой ножа. Он оберегал её, чувствуя, как слаба она еще после проклятия. Мэй, одетая в свое вельветовое платье и укрытая черной шалью, подошла к одному из служителей. Монах, представившийся отцом Рафаилом, был статным мужчиной с суровым лицом и глубоким, тихим голосом, и черной суровой бородкой, свойственной всем священнослужителям.

- Отец Рафаил, - негромко произнесла школьница, устремив на него свои разноцветные глаза, - мы ищем сведения об отце Адаме, который когда-то служил в вашей обители.

Лицо монаха мгновенно помрачнело, а в глазах промелькнула тень старого страха и осуждения. Он перекрестился.

- Отец Адам... — тихо произнес Рафаил. — Да, я лично знал его много лет назад. Он был великим человеком, проводил сложнейшие отчитки, изгонял бесов и лечил безнадежно больных. Люди тянулись к нему со всех окрестностей. Но... сила искусила его. Чуть позже его с позором выгнали из нашей обители.

- Почему? — прищурилась Мэй.

- Он переступил черту, — сурово ответил монах, - он начал применять магию. Смешивал наши священные обряды с темными, запретными чарами земли и крови. А магия в нашей религии — это страшный грех, она запрещена. Через год после его изгнания мы узнали, что он умер в своей лесной хижине у озера. Но за его преступления и отступничество обитель отказалась предать его тело земле. Ему не положена христианская могила. Мы оставили его прах там, где его настигла смерть.

Отец Рафаил тяжело вздохнул, подошел к старинному конторскому шкафу и достал оттуда пожелтевшую от времени церковную летопись. Пролистав сухие страницы, он достал небольшую, покрытую пылью черно-белую фотографию и протянул её Мэй.

— Вот его единственный портрет, сделанный незадолго до изгнания.

Мэй взяла снимок своими бледными пальцами. Едва её взгляд упал на изображение, по её телу пробежал смертельный, парализующий холод. С поблекшей черно-белой фотографии на неё смотрел мужчина. У него были точно такие же глубоко посаженные, пронзительные светлые глаза, упрямая глубокая морщинка на переносице и густые, кудрявые волосы, собранные в изящный хвостик… Это был Варфоломей.

Точнее, мужчина на фото был поразительно, пугающе похож на гробовщика. Словно они были близнецами или... одним и тем же человеком. Юная ведьма едва не выронила снимок. В её голове вихрем закружились детали головоломки. «Варфоломей — сын Ричарда и безумной Ризы, в нем не было магии...» — писала Клотильда. «Монах Адам подобрал меня у озера, исцелил молитвами и передал свой дар перед смертью...» — утверждал Варфоломей. Но если отец Адам выглядит в точности как Варфоломей, то кем на самом деле был их опекун?

- Был ли Варфоломей биологическим сыном этого грешного монаха-изгнанника, рожденным от безумной Ризы до того, как та попала в лечебницу? - вслух спросила она, глядя на парня.

- Или... отец Адам не просто «передал» свой дар мальчику? Что, если умирающий монах-некромант переселил свою собственную душу в истерзанное воронами тело молодого Варфоломея, чтобы продолжить жить? – продолжала она.

- Перестань, - одернул ее Герард, - он мертв, я его запечатал. Зачем нам нужно в этом копаться?

Она замолкла, думая. Это объясняло всё: и колоссальную силу Варфоломея, и его тягу к запертой маме Ризе, и то, почему его собственная, настоящая душа (призрак в широкополой шляпе со звуком кларнета) блуждала неприкаянной! Тот, кого они убили и закопали у озера — был древним, могущественным чернокнижником в теле несчастного парня, решила она.

— Спасибо, отец Рафаил, — глухо произнесла Мэй, возвращая фото ему.

Они с Герардом поспешно вышли из собора. На улице уже сгущались хэллоуинские сумерки.

Вернувшись в поместье Клотильды, Мэй весь вечер не находила себе места. Хэллоуинская ночь вступала в свои права. Ветер за окном выл, словно стая голодных волков. Варфоломей (или то существо, что носило его имя) был мертв. Но его проклятие, его приворот и его дух всё еще витали в этом доме. Слова из её сегодняшнего сна: «Мэй... Я ведь любил тебя...» — теперь звучали еще более жутко. Любил ли её замученный мальчик Варфоломей, или это была извращенная любовь древнего монаха Адама к юной ведьме, в которой он видел венец своей некромантии? Вдруг со стороны первого этажа, из той самой запертой комнаты, где лежала связанная безумная Риза, донесся странный, пронзительный звук. Это был не крик и не плач. Это был глубокий, вибрирующий, невероятно красивый звук... звук виолончели. Кто-то в темноте запертой комнаты безукоризненно играл ту самую мрачную симфонию, которую Варфоломей написал перед смертью. Ями испуганно прижался к Мэй, а овчарка Грэй яростно залаяла, уставившись на дверь гостиной. Но вновь наступила прежняя зловещая тишина, которая пугала даже ее.

Праздник Хэллоуина в поместье Клотильды выглядел сюрреалистично. Огромный зал был украшен оранжевыми тыквами с вырезанными зловещими гримасами, повсюду горели черные свечи, а стены были затянуты искусственной паутиной. Мэй, обычно строгая и замкнутая, сегодня позволила себе расслабиться. Она надела изысканное черное платье из кружев, напоминающее наряд «невесты тьмы», и распустила свои длинные угольные волосы.

Пара глотков красного вина подействовали необычно: бледные щеки Мэй окрасились нежным румянцем, а в разноцветных глазах — левом зелено-карем и правом небесно-голубом — заплясали живые искорки. Под звуки старой пластинки они с Валерией кружились в танце, а Ями смеялся, играя с Грэем и Бегемотом. Когда музыка стихла, они присели у камина. Валерия, поправляя свой костюм морской ведьмы, хитро посмотрела на подругу.

— Мэй, — начала она, — а тебе нравится Герард?

Мэй мгновенно растерялась. Она начала теребить край своей черной шали, и румянец на её лице стал еще гуще.

— Я не знаю... — тихо ответила она. — Мы дружим. Он славный. Он единственный, кто не побоялся заступиться за меня перед всей школой.

— Вы встречаетесь, как парень с девушкой? — не унималась Валерия, подмигивая.

— Нет, — отрезала Мэй, и её взгляд вдруг стал серьезным и глубоким. — Знаешь, Валери... иногда мне кажется, что я до сих пор люблю Варфоломея. Точнее, то существо, которое им было. Я... я бесконечно сожалею, что всё так закончилось. Что я ногой наступила на его шею. Каждую ночь я вижу это во сне.

Мэй вздохнула, глядя на огонь.

— Я думаю, что Герард совершил что-то непоправимо плохое. Я понимаю, он хотел защитить меня, спасти от участи «куклы»... но это было слишком жестоко. Мы закопали его, как бродячего пса.

— Он хотел сделать из тебя беспомощную вещь! — почти закричала Валерия, вскакивая с места, — это было единственно правильное решение, Мэй! Если бы не Герард, ты бы сейчас сидела в той комнате рядом с безумной Ризой, не имея собственной воли. Герард — герой. И чтобы этот монстр никогда не выбрался из земли, Герард запечатал его: произнес заклинание невозврата и ножом начертил на его лице сакральный крестик. Он позаботился о твоей безопасности навсегда.

— Да... — глубоко вздохнула Мэй, касаясь своего пустого запястья, где раньше был браслет, — наверное, ты права.

В этот момент в доме воцарилась абсолютная, мертвая тишина. Пламя в камине вдруг из ярко-оранжевого стало мертвенно-синим и припало к самым углям. Собака Грэй зарычала, припав к полу, а Бегемот выгнул спину и зашипел, глядя на входную дверь.

Тук... Тук... Тук... Три тяжелых, мерных, ритмичных удара сотрясли массивную дубовую дверь поместья. Это не был стук человеческого кулака. Звук был сухим и костяным, точно такой же, какой издавала трость Варфоломея с серебряным черепом. Мэй похолодела. Вино мгновенно выветрилось из её головы.

- Герард ведь запечатал его... - прошептала она, поднимаясь на ноги, - он не может вернуться. Сегодня Хэллоуин, завеса тонка, но...

Удары повторились. Еще громче. Еще настойчивее. И вслед за ними из-за двери донесся знакомый, вибрирующий голос-кларнет, который теперь звучал так, будто он был полон влажной земли:

- Мэй... Ями... Откройте... Я пришел за своей семьей.

Ями вскрикнул и спрятался за Валерию. Мэй, превозмогая дрожь в коленях, медленно пошла к двери. Её ведьминская кровь, несмотря на все её старания, снова предательски запела, чувствуя присутствие «хозяина».

Глава 2. Возвращение Варфоломея

Тяжелые удары в дверь продолжались. Ями вскрикнул, а Валерия, бледная, но решительная, встала между ним и дверью. Но прежде чем Мэй успела дойти, со стороны кухни послышался топот. Это была Хлоя. Девушка, услышав шум, прибежала, оттолкнула детей и Валерию, и, не дрогнув, распахнула дверь. В поместье, прихрамывая на одну ногу, вошёл Варфоломей.

Он был ужасен. Его черный сюртук был порван и испачкан землей и засохшей кровью. Из-под полей шляпы-цилиндра виднелись грязные, спутанные волосы. Его лицо, мертвенно-бледное, было испещрено черными прожилками, словно проступающей гнилью. На лбу, прямо между бровей, зиял грубо высеченный ножом крестик — заклятие Герарда. Белки его глаз были кроваво-красными, а левый глаз, стал мутным и белёсым, словно налитый молоком. Он был страшным, живым воплощением их кошмаров.

- Господин... — прошептала Хлоя, падая на колени, но в её голосе звучало не столько страха, сколько благоговения и необъяснимой радости.

Варфоломей, не обращая внимания на служанку, прищурился. Его правый, еще ясный, ледяной глаз впился в Мэй, стоявшую за спиной Валерии. В этом взгляде читалось всё: и невыносимая боль, и злость, и извращенная, темная любовь. Он кивнул ей, словно подтверждая свою победу, и, тяжело волоча ногу, направился в уборную. За ним тенью последовал Михаэль, готовый помочь своему господину привести себя в порядок. Валерия затряслась, её лицо побледнело.

- Он вернулся... - прошептала она, - однако, как? Герард же...

Мэй не стала ждать. Она схватила Ями за руку, и они втроем — Мэй, Ями и Валерия — бросились в комнату девочки на втором этаже. Дверь захлопнулась, и все засовы были мгновенно задвинуты. Ями, сидевший на кровати, начал плакать, уткнувшись в одеяло.

— Прекрати постоянно ныть! — нервно выкрикнула Мэй, срываясь на него, - это раздражает!

— Твой опекун вернулся, Мэй, — прошептала Валерия, прижимаясь спиной к двери. — Тот, кто был мертв. Как это возможно?

— Как?! — изумилась Мэй, - я сама не знаю! Заклятие Герарда должно было держать его в могиле!

В комнате повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь всхлипами Ями. Вдруг Валерия повернулась к Мэй, и её карие глаза, полные слез, посмотрели на неё с какой-то отчаянной, искренней обидой.

- Если честно, Мэй, я тебе завидую, — призналась она, - ты нравишься всем. Дилан, даже если он такой надменный эгоист и плохой, наверняка тоже был влюблен в тебя. Герард тебя любит, он вон что ради тебя сделал. Варфоломей, этот монстр, за тебя заступился и вернулся из могилы! А если что-то случится со мной... про меня никто и не вспомнит. Это обидно. Я никому не нравлюсь. И жениха у меня нет.

Мэй моргнула. Посреди хаоса и смертельной опасности Валерия вдруг открыла свою самую сокровенную, девичью боль. В другое время юная ведьма бы её осадила, но сейчас, чувствуя себя такой же истощенной и отчаявшейся, она промолчала.

— Не время думать об этом, Валерия, — отрезала Мэй, и она выпрямилась, её лицо вновь стало каменным.

В её разноцветных глазах загорелся холодный, расчетливый огонь. Она достала из-под кровати старую, истрепанную книгу заклинаний, которую привезла из родительского дома.

— Если он смог вернуться, значит, заклятие Герарда не сработало. Или он нашел способ его обойти. Но он не пришел один. Я чувствовала это. За ним стояла сила. И я знаю, что это за сила.

Приказав испуганным Ями и Валерии ложиться спать, Мэй тихонько приоткрыла дверь своей комнаты. Её черное вельветовое платье беззвучно скользило по ступеням, когда она спускалась на первый этаж. В доме было темно, и лишь из гостиной лился тусклый, дрожащий свет камина. Мэй вошла в зал и замерла.

Мужчина уже успел помыться и причесаться. Он сидел в глубоком кресле у самого огня. На нем была чистая белая ночная сорочка, а на плечи он набросил... черную шаль, точь-в-точь такую же, как носила сама Мэй. Его тёмно-русые кудрявые волосы были еще влажными и красиво блестели в свете пламени. На его коленях, мирно свернувшись, лежали белоснежная кошечка Белочка и рыжий кот Ной. Они тихо, убаюкивающе мурчали. Животным было всё равно, что их хозяин восстал из могилы, — они просто любили его. Мэй бесшумно подошла и опустилась в соседнее кресло. Напряжение висело в воздухе, смешиваясь с запахом лавандового мыла и сырой земли. Гробовщик долго молчал, глядя на огонь своим единственным ясным, ледяным глазом. Второй, мутный, казался безжизненным стеклом.

— Варфоломей, — Мэй тихо повернула к нему свое бледное лицо, её разноцветные глаза блестели в полумраке, - как ты?

— Прекрасно, — ровно и безжизненно ответил он своим глубоким голосом-кларнетом, даже не повернув головы.

— Мне очень жаль, что всё это случилось, — прошептала девочка, кутаясь в складки своего платья. — Но ты хотел сделать меня своей послушной куклой. И я... я победила тебя.

Варфоломей медленно повернул к ней свое искаженное лицо. Он сильно прищурился.

— Лишь благодаря твоему защитнику, — сухо отозвался он.

Мэй перевела взгляд выше и почувствовала острую, физическую боль в груди. Прямо на его бледном лбу алел глубокий, уродливый крестик, высеченный ножом Герарда. Это клеймо навсегда испортило его красивое лицо. Мэй невольно вздрогнула и отшатнулась назад, вжимаясь в кресло. Варфоломей заметил её реакцию. Его синие губы дрогнули в горькой усмешке.

— Да... как бы там ни было, ты победила, — тихо произнес он.

Он медленно протянул свою холодную, бледную руку и аккуратно дотронулся до её ладони. В ту же секунду Мэй пронзила мощнейшая, сокрушительная волна тепла. Её ведьминская кровь, вернувшаяся к ней, запела от неистовой любви и нежности к этому чудовищу. Приворот крови, о котором говорил дух, или её собственная израненная душа заставили её сердце бешено колотиться. Она любила его, несмотря ни на что.

— Прости меня... — искренне, со слезами на глазах выдохнула Мэй.

Варфоломей промолчал. Мэй медленно перевела взгляд на его шею. Она была уродливо, криво свернута набок. Кости были сломаны её собственной ногой, и теперь его голова держалась неестественно, напоминая о её жестокости.

Гробовщик внезапно убрал руку. Тепло мгновенно исчезло, оставив в душе Мэй лишь леденящую пустоту. Его взгляд снова стал колючим и злым.

— Не пытайся войти мне в доверие, змея, — ледяным тоном отрезал он, и его глубокая морщина на переносице затрепетала, - я прогоняю тебя. Иди в свои покои. Я хочу поговорить с теми, кто меня любит.

Мэй растерянно приподняла свои тонкие брови.

— С кем это? Здесь ведь никого нет...

Гробовщик медленно опустил взгляд на свои колени и указал бледным пальцем на тихо мурчащих Ноя и Белочку. Животные преданно терлись носами о его холодную сорочку. Мэй поднялась. Слова Варфоломея больно ранили её сердце. Она круто развернулась и, шурша вельветовым подолом, направилась обратно к лестнице. Ночь Хэллоуина продолжалась, и теперь Мэй знала: её «брат» вернулся не для того, чтобы сдаться. И его израненное сердце жаждало своей, особой расплаты.

Варфоломей остался у камина один. Огонь почти погас, и только красные угли отражались в его мутном левом глазу. Он поднял руку ко лбу и осторожно коснулся высеченного крестика. Боль пронзила его так резко, что мужчина стиснул зубы. Морщина между бровей углубилась, на лбу выступили капли холодного пота. Шрам сиял тусклым багровым светом, будто под кожей тлели угли. В этот момент в гостиную вошла Хлоя. В руках она держала чашку ромашкового чая.

- Ты спасла меня, дорогая, — тихо произнёс Варфоломей, подняв на неё взгляд, - проси, чего хочешь.

Хлоя поставила чашку на стол. При свете камина её лицо казалось особенно странным: большие зеленовато-ореховые глаза, слишком взрослые для её восемнадцати лет, смотрели с вековой усталостью. Бледная кожа почти просвечивала, а растрёпанные светло-русые волосы падали на плечи. Старая кофта и выцветшие ткани юбки делали её маленькой и беззащитной — но неподвижное выражение лица придавало ей что-то тревожное.

- Когда я узнала, что случилось, я прибежала к озеру, - начала она, - потом нашла Рима. Только сегодня мне удалось снять печать. Ты жив, Варфоломей… И для меня это счастье.

Она помолчала, затем подняла на него глаза.

- Но я хочу большего. Я хочу быть твоей невестой. Твоей женой. Матерью твоих детей.

Чашка выскользнула из рук Варфоломея и разбилась о каменный пол.

— Нет! — резко воскликнул он, вскочив с кресла. — Хлоя, я одиночка. Мне никто не нужен. Ты больше не будешь служанкой — живи здесь, как захочешь. Ты красивая, тебе всего восемнадцать. Ты можешь встретить другого молодого мужчину. Я не могу… Прости меня.

Хлоя не отступила.

— Ты хотя бы подумаешь?

Варфоломей замолчал. Затем осторожно взял её за руку. Их взгляды встретились.

— Я давно за тобой ухаживаю, — тихо сказала Хлоя. — Мне жаль, что ты не видишь во мне девушку.

— Хлоя… — Варфоломей говорил уже мягче. — Ты мне нравишься. Правда. Но сейчас я не могу дать тебе то, чего ты хочешь. Спокойной ночи.

Он отпустил её руку и, прихрамывая, направился к лестнице. Хлоя осталась у камина среди осколков разбитой чашки. Её лицо снова стало неподвижным, почти масочным. Она не заплакала и не рассердилась. Только её пальцы медленно сжались в кулак. Варфоломей скрылся в своих покоях.

Он не заметил Мэй, стоявшую в тени коридора. Девочка слышала каждое слово. Она прижала ладонь ко рту, чтобы не выдать себя кашлем. Её бледное лицо оставалось спокойным, но внутри всё перемешалось. Хлоя спасла Варфоломея. Она нашла Рима, помогла снять печать и вернула его из могилы. Без неё он, возможно, так и остался бы под землёй. И теперь она любила его — не как хозяина, не как загадочного воскресшего гробовщика, а как мужчину, ради которого была готова пройти через страх, кровь и запретную магию.

Мэй посмотрела на Хлою с новым, настороженным интересом. Служанка медленно опустилась на корточки и начала собирать осколки чашки. На одном из них блеснуло отражение её лица: детские округлые щёки, пухлые губы, огромные усталые глаза. Но в этом отражении Мэй увидела не беззащитную девушку.

Там было что-то другое. Что-то древнее и холодное. Хлоя подняла голову и внезапно посмотрела прямо в темноту коридора. Мэй замерла. Несколько секунд девушки молча смотрели друг на друга. Затем Хлоя едва заметно улыбнулась — не тепло и не дружелюбно, а так, словно давно знала о присутствии Мэй.

— Подслушивать нехорошо, Госпожа, — тихо произнесла она, опасно приблизившись к ведьме.

Мэй вышла из тени, выпрямив спину.

— А воскрешать мёртвых без их согласия — хорошо?

И улыбка Хлои исчезла.

— Я спасла его.

— Или вернула сюда, чтобы он снова страдал?

В глазах Хлои промелькнула боль, но почти сразу её сменила холодная неподвижность.

— Он должен был жить.

— Почему? — спросила Мэй. — Потому что ты его любишь?

Хлоя сжала в руке осколок чашки. На её ладони выступила кровь, но девушка словно не заметила.

— Потому что он ещё не закончил то, ради чего вернулся.

По спине Мэй пробежал холод.

— Что именно он должен закончить?

Хлоя медленно поднялась. Её лицо стало почти безжизненным, а большие глаза потемнели.