Жена - калека дракону (не) нужна

— Я отдала их Эвелин. Твоей сестре они сейчас очень нужны!

Я услышала слова. Они прозвучали четко, ясно. Но мозг отказывался их принимать. Они не складывались в смысл.

— Что ты отдала? — прошептала я, растягивая слова.

— Компенсацию, — произнесла мать, словно готовилась к этому разговору.

— Всю? — задохнулась я. — Все сто пятьдесят тысяч?! Ты отдала сестре?!

— Почти всю. Часть пришлось потратить на срочные семейные нужды и старые счета. Налоги, долги отца…

— Сколько ты отдала Эвелин?

— Сто двадцать пять тысяч. Оставалось еще двадцать пять, но мистер Ниддл потребовал погасить задолженность. И я погасила. Неудобно перед ним. Он столько ждал отсрочки, столько раз давал нам еще месяц…

Мир не дрогнул. Потолок не рухнул. Комната не наполнилась огнем. Мама стояла возле моей кровати, такая же, как всегда. Высокая, прямая, в своем синем платье. На стене по-прежнему темнели пустые прямоугольники от проданных картин.

Только я почему-то перестала дышать. Воздух застрял в легких, став твердым, как камень.

— Это были деньги на моё лечение.

— В документах было написано: на лечение, содержание и возмещение ущерба семье, — произнесла она спокойно, цитируя бумагу, которую, вероятно, перечитывала десятки раз, оправдывая себя.

— Получается, что я — ущерб семье? — спросила я, уцепившись за эту фразу.

— Не передёргивай мои слова, Флорис, — сухо произнесла мама.

— Лекарь сказал, что у меня есть шанс. Главное — начать лечение как можно быстрее! — вспылила я.

— Он сказал, что ты, вероятнее всего, не сможешь ходить. Вероятнее всего.

— Вероятнее всего — не значит никогда! — закричала я.

— Флорис, послушай себя. — Она повысила голос, и в нём зазвенела сталь. — Ты предлагаешь выбросить огромное состояние ради слова «возможно». Возможно, да, а возможно, нет! Тут шансы пятьдесят на пятьдесят. Твой отец уже вложился в одно сомнительное предприятие. И что из этого вышло?

Она обвела взглядом пустые стены.

Глава 21

— Сомнительное предприятие?! Это мои ноги! — крикнула я. Голос сорвался, стал хриплым. — Это моя жизнь!

— А у твоей сестры трое детей! — воскликнула она, словно это был неопровержимый аргумент, снимающий с неё всю ответственность. — Её дом собирались отобрать. Ты представляешь, какой это позор? Дети оказались бы на улице! Нищие! Без крыши над головой!

— Пусть её муж перестанет играть! — выпалила я.

— Не будь жестокой. Эвелин и так наказана своим браком.

Я смотрела на мать. На женщину, которая родила меня. Кормила. Учила ходить.

— А я чем наказана?

Она отвела глаза. Впервые за этот разговор она не выдержала моего взгляда.

— С тобой произошло несчастье.

— И поэтому деньги, выплаченные за это несчастье, нужно отдать Эвелин? — закричала я так, что задрожали стекла в окнах.

— Твоя бедная сестра очень страдает. К тому же у нее дети! Ты о них подумала? Ты должна быть великодушной! Ей сейчас эти деньги нужнее.

Кажется, именно в этот момент что-то во мне сломалось. Не позвоночник. Тот уже был сломан. Сломалось что-то другое. То, что до сих пор продолжало ждать от неё невозможного. Надежда на материнскую любовь. На защиту. На справедливость.

— Нужнее? — переспросила я. Голос стал тихим, ледяным.

— Её семью, её честь и репутацию ещё можно спасти, — пояснила мама, глядя на меня так, словно не ожидала от меня такой реакции.

— А меня что? Нельзя? — процедила я сквозь зубы.

Мама молчала. Её губы плотно сжались.

— Ответь! — добавила я, глядя ей прямо в глаза.

— Не заставляй меня произносить жестокие вещи, — прокашлялась она. — Тебе очень неприятно будет их слышать. Поэтому лучше подумай, что ты хочешь на ужин?

— Ты уже их произносишь. Каждым своим словом, — прошептала я, чувствуя, как меня трясет.

Она сжала губы еще сильнее, побелев. И тут в ее глазах вспыхнула решимость.

— А теперь подумай сама! С тобой несчастье уже произошло. Факт свершился. А жизнь Эвелин ещё можно вернуть в прежнее русло. Вернуть достоинство. Дом.

— Моё лечение тоже могло вернуть мою жизнь! — закричала я в ответ.

— Могло. А могло не вернуть. Ты предлагаешь поставить под угрозу троих детей ради сомнительной возможности? Ради того, чтобы ты, возможно, сделала пару шагов? Даже если ты будешь после этого ходить с тростью, хромая на обе ноги, как тётя Дженнифер, когда её разобрал паралич, у тебя не будет ни единого шанса выйти замуж!

— Но у меня будет шанс выйти на улицу! — спорила я. Хотя в душе я понимала, что деньги потрачены. И спорить уже бессмысленно. Но боль и злость рвались из меня, и я понимала, что не могу их удержать.

— Это не их деньги, — произнесла я, глотая слезы.

— Это семейные деньги, — поправила мама. — И семья распоряжается ими по своему усмотрению. Я уже уточнила это у представителя. Так что всё законно.

— Их выплатили за мою кровь. За мою боль.

— Флорис! — с упрёком воскликнула мать.

— За мою спину. За мои ноги. Не за долги её мужа! Не за её позор!

Мама побледнела. Её лицо исказилось гримасой отвращения.

Глава 22

— После того как ты очнулась пять лет назад после того обморока, ты… ты изменилась. Ты… ты стала эгоисткой. Только о себе думала! Не о семье, а о себе! Я вынуждена думать обо всех! Почему я должна молча смотреть, как Эвелин выбрасывают из дома с детьми!

— Хотя бы потому, что ты их видела три раза в жизни! Хотя бы потому, что до того, как прокатилась новость о том, что мне выплатят компенсацию, Эвелин не удосуживалась прислать даже открытки! Она стыдилась нас! Она делала вид, что не имеет никакого отношения к Моллардам! Особенно тогда, когда к нам в дом стучали кредиторы! Она хоть на одно твое письмо о помощи ответила? Она погасила хоть маленький долг? Нет! Она нас знать не хотела, а ты отдала ей все деньги!

Я истерично рассмеялась.

Сначала тихо. Потом смех сорвался, превратился в сухой, лающий хрип. Боль в спине вспыхнула ярче, но мне было все равно.

— А теперь лежу здесь и слушаю, какая я эгоистка, потому что хочу потратить собственную компенсацию на лечение. На то, чтобы снова стать человеком. Чтобы просто иметь возможность выйти из этой комнаты!

— Никто не просил тебя бросаться под арку! — закричала мать. — Это было твое решение! Настоящая леди отошла бы в сторону!

Эти же слова тогда сказал герцог.

Ненужное спасение.

Ненужная жертва.

Ненужная дочь.

— Неужели настоящая леди не должна обладать сердцем? Неужели настоящая леди должна спокойно смотреть, как кто-то умирает на ее глазах?

Мать замолчала. Она тяжело дышала, глядя прямо мне в глаза. Теперь в ее глазах был вызов.

— Эвелин хотя бы поблагодарила меня, — продолжила мама, и в её голосе появилась странная, болезненная нежность. — Она обняла меня… Обещала писать…

Её лицо вдруг изменилось. Смягчилось. Морщины разгладились. Она улыбнулась, вспоминая тот момент в коридоре.

— Ты бы видела, как она плакала. Как обнимала меня. Всё повторяла: «Мамочка, ты нас спасла». Столько лет она не называла меня мамочкой. Столько лет между нами была стена. А теперь… теперь мы снова близки.

— Ага, — дерзко ответила я сквозь подступающие слезы. — До тех пор, пока не закончатся деньги и неприятности! А потом она снова забудет сюда дорогу!

Я закрыла глаза. Темнота за веками была густой, непроглядной.

Вот оно, что так тронуло мать. Не дети. Не дом. Не долги.

«Мамочка».

Сто двадцать пять тысяч золотых за одно слово. За иллюзию возврата в прошлое, которого больше не существовало.

— Ты купила её благодарность моими ногами, — сказала я. Тихо. Четко.

Мама отшатнулась, словно я ударила её.

— Как ты смеешь меня упрекать! Ты — неблагодарная дочь! Слышишь! — взорвалась мать.

— Она не писала тебе четыре года, — повторяла я.

— Ей было стыдно!

— Она не приехала, когда умер отец! — произнесла я, скрипя зубами.

— У неё болел муж. И она была в положении! Куда ей на похороны? Там ветра, сквозняки. Ей нужно было беречь себя!

— Она не приехала, когда болела ты. Когда ты лежала в жару и бредила. Я выхаживала тебя! Я бегала и просила в долг лекарства! — дрожащим голосом продолжала я.

— У неё были дети! Маленькие дети!

— Зато прочитала газету и добралась за сорок минут. Как только узнала про деньги.

— Прекрати! — закричала мама. А ее лицо превратилось в маску ярости.

— Сколько времени она тебя благодарила? Десять минут? Полчаса? Этого хватило, чтобы ты отдала ей мой единственный шанс? Мой единственный шанс ходить, мама.

Мама дрожала. Вся. От подбородка до кончиков пальцев.

— Я не позволю разговаривать со мной в таком тоне. Я твоя мать. Ты не смеешь упрекать меня! Ты ещё слишком молода, чтобы понимать, что иногда приходится выбирать! — ее голос звенел в комнате.

Глава 23

Я пыталась вставить хоть слово, но мать не успокаивалась.

— Ты не станешь прежней, Флорис! Не выйдешь замуж, не будешь танцевать на балах, не родишь детей! Сколько бы денег мы ни потратили, этого уже не изменить! — кричала она мне в лицо. — Ты безнадежна! Раньше твоим главным оружием была красота! То, как ты танцевала! Был шанс на удачную партию! А сейчас шанса нет! Нет его! Слышишь! К тебе никто не посватается! Ты никому не нужна, жена — обуза!

Она перевела дыхание, глядя на меня.

— Так что будь так любезна, — мать наконец взяла себя в руки, но ее голос еще подрагивал. — Не заикаться больше про деньги и лечение!

Я смотрела на неё, не отрываясь. Грудь матери тяжело вздымалась, ткань платья натягивалась и опадала. Казалось, она сама испугалась того, что только что произнесла вслух. Но забирать слова обратно не стала.

— Значит, всё закончилось? — спросила я. Голос звучал пугающе ровно, без единой дрожи. — Для меня?

Она секунду подумала, а потом нахмурилась собственным мыслям.

— Я не это сказала.

— Это! Я своими ушами слышала! Ты сказала это! — произнесла я, пытаясь сесть вопреки словам врачей.

— Тебе нужен покой. Она схватила перчатки, словно кружево вдруг стало раскалённым. — Когда ты успокоишься, мы поговорим.

— Ты подписала отказ от дальнейших претензий к галерее? — вцепилась я в последнее, что мне оставалось.

Мама замерла. Её рука уже легла на холодную латунную ручку двери. Я уже знала ответ. Он висел в воздухе, тяжёлый и удушливый, пахнущий пылью и старыми счетами.

— Это было условием выплаты, — ответила она, не оборачиваясь.

— Значит, больше денег не будет.

В ответ только тишина. Но и она была ответом.

— И лечения тоже.

Она снова промолчала. Только её плечи едва заметно напряглись, а взгляд скользнул в сторону, не в силах встретиться с моим.

Дверь закрылась. Тихо. Почти ласково. От этого мягкого звука стало ещё страшнее.

Я лежала неподвижно. Слёзы, которые до этого брызнули, больше не появлялись. Наверное, даже они не понимали, зачем приходить, если никому не нужны. Внутри разливалась странная, ледяная пустота. Она холодила сильнее, чем мраморный пол в тот день.

За окном сгущались сумерки, окрашивая комнату в грязно-серые тона. На стенах становились всё заметнее следы от проданных вещей. Пустое, более светлое место от книжного шкафа. Прямоугольник на обоях там, где висели часы. Глубокая царапина на паркете, оставшаяся от отцовского массивного стола из редких сортов дерева с зеленым сукном, которое приятно было гладить рукой.

Возле самого изголовья, там, где я могла до него дотянуться, снова отклеился край обоев. Бумага загнулась, обнажая серую, крошащуюся штукатурку.

Ночью Мелли наверняка принесёт мучной клейстер. Она аккуратно смажет бумагу, прижмёт её ладонью и будет стоять, держась за край кровати, пока та не схватится.

Обои в этом доме ещё пытались спасти. Держали до последнего, подклеивали, прятали изъяны.

Меня — уже нет.

Глава 24

Утро началось не со света, а с боли.

Сначала она была тупой, тяжелой, сосредоточенной где-то между лопаток. Я лежала неподвижно и смотрела на светлое прямоугольное пятно на стене, оставшееся от отцовских часов. По тому, как медленно это пятно наливалось золотистым солнечным светом, ползущим по дорогим выцветшим обоям, можно было определять время.

Наверное, уже давно пора было принять обезболивающее.

Флакон с темным стеклом стоял на столике возле окна. Всего в нескольких шагах от кровати. Раньше я преодолела бы это расстояние, даже не задумываясь. Встала, сделала четыре шага, протянула руку.

Теперь между мной и лекарством лежала непроходимая пропасть.

В коридоре раздался торопливый, тяжелый топот.

— Мелли! — позвала я. Голос получился хриплым, тихим.

Шаги замедлились. Дверь приоткрылась, и в щели показалось раскрасневшееся, покрытое испариной лицо горничной. В руках она держала огромную стопку простыней. Верхние едва не сползали на пол, касаясь пыли на плинтусе.

— Вы звали, госпожа?

— Мне кажется, уже пора принимать лекарство.

Мелли испуганно посмотрела в сторону окна, словно сквозь стены могла увидеть циферблат.

— Ох! Конечно. Сейчас. Я только отнесу белье наверх и сразу вернусь. Я быстро, госпожа. Правда.

Она исчезла. Шаги снова застучали по коридору, потом по скрипучей лестнице.

Я закрыла глаза. Ничего страшного. Несколько минут можно потерпеть. Боль в спине начала пульсировать, отдавая в ребра тупыми, ноющими ударами.

Через некоторое время в коридоре раздался голос матери. Он был резким, недовольным и звучал так, будто она стояла прямо над моей дверью.

— Мелли! Ты куда понесла чистое белье? Я велела сначала перестелить постель в комнате Эвелин!

— Но госпоже Флорис нужно дать лекарство… — голос Мелли дрогнул.

— Что? Она может немного подождать. А комната должна быть готова. Вдруг Эвелин решит приехать с детьми?

— Но она только вчера уехала…

— Ты собираешься со мной спорить? Тогда не стой столбом. После этого сходишь в булочную. Закажешь пирог с грушами. Именно с грушами, а не то безвкусное яблочное тесто, которое они пытались подсунуть в прошлый раз. И зайди к прачке. Скажи, что платить за прошлую неделю мы не станем. Она испортила кружевную салфетку.

Голоса удалились, растворяясь в тяжелом, пыльном воздухе дома.

Я продолжала смотреть на пустую стену. Солнечное пятно сдвинулось еще на дюйм. Боль становилась острее. Она то затихала, превращаясь в ноющий фон, то внезапно простреливала спину так, что я впивалась пальцами в простыню и боялась вдохнуть, чтобы не закричать.

Хотелось позвать снова. Но Мелли и так сказала, что вернется. Она старалась. В отличие от остальных, она хотя бы старалась.

Я не знала, сколько прошло времени. Полчаса. Час. Может быть, больше. Время в этой комнате текло иначе, густое и тягучее.

Глава 25

Когда дверь наконец распахнулась, Мелли почти вбежала в комнату. На ней не было чепца. Светлые волосы прилипли к вискам, дыхание сбивалось. В руках она держала бумажный пакет, от которого пахло свежим хлебом и теплой мукой.

— Простите, госпожа! — выпалила она с порога, и в ее голосе звучал такой искренний ужас, что мне стало тошно. — Простите меня, пожалуйста! Я собиралась вернуться сразу, но хозяйка велела идти в булочную. А там очередь. Потом приказала зайти к мяснику, потому что он снова положил слишком маленькую кость для бульона. А потом…

— Мелли.

Она замолчала, тяжело дыша.

— Дай мне лекарство.

— Да. Конечно. Сейчас.

Мелли бросила пакет прямо на пол и подбежала к столику. Пальцы у нее дрожали так сильно, что стеклянная пробка выскользнула из рук, ударилась о дерево и закатилась под тяжелое кресло у окна.

— Боги… Простите…

Она опустилась на колени, полезла под кресло и глухо ударилась плечом о подлокотник.

— Не торопись, — попросила я, хотя от боли перед глазами уже плавали мутные круги.

— Я сейчас. Сейчас всё сделаю.

Пробка нашлась. Мелли отсчитала капли в стакан, приподняла мою голову и поднесла воду к губам. Я пила медленно, жадно глотая прохладную жидкость. Каждое глотательное движение отдавалось в позвоночнике тупым толчком.

— Вам давно нужно было принять лекарство? — тихо спросила она, не глядя мне в глаза.

Я не ответила. Она сама всё поняла. Ей не нужно было объяснять.

— Простите меня, госпожа Флорис.

— Ты не виновата. Мама отправила тебя по делам.

— Я могла сказать ей…

— И что тогда?

Мелли опустила глаза. Мы обе знали ответ. Мама повысила бы голос. Обвинила бы ее в лени. Возможно, пригрозила увольнением. А Мелли некуда было уходить. Она сирота. Даже здесь ей уже два месяца не платили жалованья, но хотя бы позволяли спать на узкой кровати в кухне и есть объедки.

— Я постараюсь больше не опаздывать, — прошептала она. — Буду вставать раньше. Сделаю всю работу до того, как хозяйка проснется.

— Ты и так почти не спишь.

— Ничего.

Она улыбнулась, но тут же поморщилась, втянув воздух сквозь зубы. Только сейчас я заметила ее руки.

На подушечках пальцев темнели свежие порезы. Один был глубоко перетянут тонкой полоской ткани, уже пропитавшейся кровью. Кожа вокруг покраснела и воспалилась, а ноготь на большом пальце треснул почти до середины.

— Что с тобой?

Мелли спрятала руки в складках грязного передника.

— Ничего, госпожа…

— Покажи! — настаивала я.

— Госпожа… Не надо, — выдавила из себя Мелли.

— Мелли.

Она нехотя протянула ладони.

Глава 26

— Я торопилась нарезать овощи, — призналась она, глядя в пол. — Потом хозяйка велела почистить серебро. Там край у одного подноса острый, как бритва. А еще я перестилала постель, переворачивала матрас, а там дырка… И я случайно зацепилась за пружину.

— Тебе нужно обработать порезы.

— Потом, — отмахнулась Мелли.

— Они воспалятся.

— Не успеют.

Она сказала это с такой серьезностью, с такой привычной покорностью, что я не выдержала. Горло сдавило спазмом, и из глаз потекли слезы.

Мелли испуганно подняла голову.

— Вам больно? Лекарство не помогает?

— Помогает.

— Тогда почему вы плачете?

Я отвернулась к стене, глядя на пыльный плинтус.

Потому что человек с изрезанными, гноящимися пальцами стоял передо мной и извинялся за то, что не успел вовремя облегчить мою боль. Потому что она была младше меня и уже привыкла считать собственные раны чем-то, что может подождать. Потому что я лежала в мокрой, остывшей постели и боялась признаться ей, что белье снова нужно менять. Что я терпела до последнего. До боли.

— Я не держу на тебя зла, — выговорила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Слышишь? Ни капли. Ты делаешь всё, что можешь. Если бы мать не пожадничала, то давно наняла мне сиделку. Но, как видишь… Деньги ушли Эвелин.

— Я должна была прийти раньше. Я знала, что вы ждете.

— Ты не можешь разорваться на две части, — спорила я. — Я и так очень благодарна тебе. Очень. Слышишь.

Мелли сжала губы.

— Я постараюсь работать быстрее. Тогда у меня останется время на вас.

«На вас». Словно я была еще одной обязанностью. Такой же, как серебро, белье, пирог с грушами и спор с мясником. Но в ее голосе не было раздражения. Только отчаянное желание успеть.

Мелли откинула одеяло и замерла. Я увидела, как изменилось ее лицо. Она сразу отвела глаза, стараясь не выдать ни жалости, ни брезгливости.

— Прости, — прошептала я, жмурясь так, словно темнота спасет меня от позора.

— За что?

— Я не смогла дождаться. Я очень терпела… Мне очень… очень неловко…

— Вы не должны извиняться. Я сейчас всё поменяю и уберу…

Она сказала это слишком быстро. Потом закатала рукава и принялась менять простыню. Одной ей было трудно. Чтобы вытащить мокрую ткань, нужно было хотя бы немного повернуть меня на бок, не сгибая позвоночник. Мелли подсовывала под спину руки, приподнимала меня, тянула простыню, снова укладывала. Я кусала губы до крови, чтобы не стонать.

Мы обе вспомнили ту первую ночь. Я закрыла глаза и попыталась снова нащупать под рёбрами холодную нить.

— Может, вы попробуете, как тогда? — осторожно произнесла Мелли.

По просьбе Мелли я попыталась подняться снова. Напрягалась до головной боли, представляла, как становлюсь легче, искала внутри холодную нить. Но воздух оставался воздухом, а матрас по-прежнему давил на спину.

Ничего не произошло. Моё тело осталось тяжёлым и неподвижным.

— Не получается, — выдохнула я.

Глава 27

Мелли кивнула и снова просунула руки мне под спину.

Из пореза на ее пальце выступила кровь. Тяжелая красная капля сорвалась и упала на чистое, накрахмаленное белье.

Мелли побледнела.

— Ох, нет… Хозяйка увидит.

Она попыталась стереть пятно краем передника.

— Оставь, — сказала я. — Скажем, что это моя кровь.

Она посмотрела на меня. Наверное, в другое время мы обе рассмеялись бы. Теперь Мелли только опустила голову, и ее плечи дрогнули.

— Я быстро вас умою, — сказала она. — И волосы расчешу.

Она протерла мое лицо прохладной тканью, поправила подушку. От умывания мне стало легче. Но до волос дело не дошло.

Из коридора донесся голос матери:

— Мелли! Где тебя носит?

Горничная вздрогнула, словно от удара.

— Я помогаю госпоже! — крикнула Мелли.

— Бросай всё! Немедленно спустись! Посыльный из банка уже ждет!

Мелли посмотрела на мои спутанные, слипшиеся волосы. Потом на дверь.

— Я только расчешу госпожу! — отозвалась Мелли.

— Посыльный ждать не станет! Мелли! — донесся голос матери.

Она сжала щетку так сильно, что побелели костяшки пальцев.

— Иди, — сказала я. — Я сама расчешусь… Просто оставь расческу…

— Я быстро вернусь. Прямо сейчас отнесу бумаги и вернусь, — прошептала Мелли, когда я стала расчесывать волосы, чувствуя, как они путаются и вьются.

— Я знаю, Мелли. Иди, — кивнула я.

Дверь закрылась.

В тот день Мелли забегала еще трижды. В первый раз принесла холодный бульон, но мама тут же позвала ее проверить счета прачки. Во второй взбила мне подушку и пообещала принести воды.

В третий уже стемнело.

— Ешьте, пожалуйста, — попросила она, ставя на столик тарелку с бульоном. — Вы с утра почти ничего не ели.

Желудок сводило от голода. Во рту пересохло, на языке появился горький привкус. Я хотела пить так сильно, что готова была проглотить воду вместе со стаканом. Но потом подумала о мокрой простыне. О том, как Мелли будет одна поворачивать меня, кусая губы от напряжения. О том, как снова закричит мама. О том, сколько часов мне придется ждать, если Мелли не сможет прийти.

— Я не хочу, — произнесла я, чувствуя такое унижение, что пришлось стиснуть зубы, чтобы не заплакать.

— Хотя бы бульон, — прошептала Мелли, поднося ложку к моим губам.

— Меня тошнит, — солгала я, проглатывая горечь во рту.

Мелли нахмурилась.

— Тогда воды? Или чая? — спросила она.

Я покачала головой.

Она смотрела на меня несколько секунд. Кажется, начала понимать.

— Госпожа Флорис… Я очень стараюсь. Я не бросила вас. Вы ведь не думаете, что я…

— Не думаю, — тихо перебила я. Я протянула руку и коснулась ее изрезанных пальцев. Кожа была горячей, воспаленной. — Иди… Лучше обработай порезы.

В коридоре что-то тяжелое упало на пол.

Мама немедленно закричала:

— Мелли! Иди посмотри, что там упало!

Горничная закрыла глаза.

— Иди, — шепотом повторила я.

— Я вернусь перед сном, — кивнула Мелли, выскакивая из комнаты.

— Хорошо, — вздохнула я, видя, как закрывается за ней дверь.

Но перед сном она не вернулась.

Глава 28

Я лежала в темноте и слушала звуки дома. Шаги на втором этаже. Хлопанье дверей. Звон посуды. Голос матери, которая требовала найти красивую ленту для перевязки писем. Постепенно боль снова начала возвращаться, ползти по нервам, словно ледяные пальцы.

Я не знала, сколько времени прошло с последних капель. Наверное, еще не так много. Можно потерпеть.

Нужно было привыкать терпеть.

Когда-то я боялась, что больше не смогу ходить. Теперь страхи стали мельче, пошлее, унизительнее. Я боялась захотеть воды. Боялась проголодаться. Боялась, что мне снова понадобится помощь, чтобы просто сходить в туалет.

Мой мир сузился до размеров этого матраса.

Флакон с обезболивающим стоял на столике возле окна.

Казалось, не так далеко. Можно сказать, совсем близко. Всего пара шагов.

Я бессмысленно протянула руку. Если бы могла сдвинуться на несколько сантиметров. Если бы могла позвать Мелли и точно знать, что мама снова не отправила её на другой конец дома.

Я потянулась сильнее, чувствуя, как боль впивается в позвоночник, и тут же обмякла на подушке.