Полная версия
Жена - калека дракону (не) нужна
Шанс.
Не чудо. Чудес не бывает. Не жалость короля. Король видел во мне лишь эпизод. Не милость герцога. Герцог видел во мне досадное недоразумение.
Это был настоящий шанс, оплаченный теми, по чьей вине я лежала в этой постели. Кровью. Болью. Будущим.
Дверь открылась, а Мелли быстро зашла в комнату, прикрывая дверь за собой.
— Мелли… — полушепотом позвала я.
— Да?
— Найди адрес магистра Вейрена, — попросила я.
— Сегодня же! — её голос звенел от возбуждения.
— И узнай, сколько времени займёт дорога.
— Конечно!
Она засмеялась, звук получился сдавленным, истеричным, и вытерла щёки тыльной стороной ладони. Только тогда я поняла, что она плачет. Слёзы текли тихо, без звука, оставляя влажные следы на её пыльном лице.
Я тоже едва не рассмеялась.
Не потому, что было весело. Смех застрял в горле комком.
Потому что ещё утром я ходила. Я чувствовала землю под ногами, ветер в волосах, свободу движений.
Потом мне сказали, что, возможно, я больше никогда не встану. Что моя жизнь превратилась в существование на узкой кровати.
А теперь у меня снова появилось завтра. Не просто следующий день, а будущее.
Глава 13
Я представила, как однажды сяду без чужой помощи. Как поставлю ноги на холодный пол. Как сделаю шаг. Всего один шаг. Раньше я не считала их. Они были данностью, как дыхание. Теперь ради них можно было отдать всё. Даже душу.
В коридоре хлопнула дверь гостиной, где шел разговор. Звук был резким, финальным.
Незнакомый мужской голос произнёс чётко и сухо:
— Вот вам чек. На предъявителя. Вы можете обналичить его в любом из банков.
— Благодарю вас, — ответила мама.
Её голос звучал непривычно мягко. Так она говорила с важными людьми, когда нуждалась в отсрочке платежа или особой услуге. В этом мягком тоне не было любви. Была удовлетворённость сделкой.
Мелли сжала мою руку. Её пальцы были влажными и холодными, но в этом прикосновении было больше тепла, чем во всех словах матери за последний год.
— Вы снова будете ходить.
Я поверила ей. Хотела верить. Нужно было верить, чтобы не сойти с ума от пустоты внизу тела.
Газета соскользнула с колен Мелли и раскрылась на светской полосе.
С магического снимка улыбалась женщина в золотом платье. Она застыла в прыжке, выгнувшись так легко, словно у неё не было ни костей, ни веса. Одна нога вытянута, руки распахнуты, юбка похожа на крылья.
Внизу крупными буквами было напечатано:
ПОКОРИТ ЛИ ЛЕДИ ГЛОРИЯ ВАНДЕР СЕРДЦЕ САМОГО ХОЛОДНОГО ДРАКОНА КОРОЛЕВСТВА?
Мелли поспешно попыталась сложить газету.
— Подожди, — остановила ее я, глядя на заголовок газеты.
Она замерла.
— Там про герцога? — спросила я.
Не знаю зачем. Наверное, хотела убедиться, что он действительно существует за пределами того павильона. Что у него была жизнь до меня и осталась после.
— Обычная светская сплетня, — пробормотала Мелли. — Здесь пишут, что герцог Эдельгейм неравнодушен к Глории Вандер. И после ее танца он лично подарил ей цветы.
— Какие?
Я не знаю, зачем я это спросила. Может, чтобы убедиться, что его жизнь продолжается.
Мелли посмотрела в газету.
— Синие орхидеи. Редкие. Их привозят с островов. Он вообще большой поклонник танцев. Ему очень нравится, когда женщина красиво двигается. Это тут так написано! Я ничего не выдумываю!
На снимке танцовщица, окутанная магией. Магическое изображение повторяло короткое движение: разбег, прыжок, полет. Она просто зависает в воздухе и кружится. А потом лёгкое приземление на обе ноги.
Газеты называли это редчайшим даром невесомости. Писали, что Глория Вандер способна усилием собственной магии поднимать тело над сценой и удерживать его в воздухе столько, сколько требует танец.
Никто не знал, где заканчивается движение её мышц и начинается волшебство.
Наверное, именно поэтому смотреть на неё было невозможно без восхищения. Глория не просто танцевала.
Она летала.
Снова и снова.
Я смотрела на неё дольше, чем следовало.
Ещё утром я тоже могла бы разбежаться. Подпрыгнуть. Встать на носки. Покружиться перед зеркалом, придерживая юбку.
Теперь самым большим чудом в моей жизни должен был стать один шаг.
Глава 14
Я невольно вспомнила, как несколько часов назад перестала давить на руки Мелли и на одно короткое мгновение увидела под собой простыню.
Но Глория Вандер летала над сценой. Поднималась на несколько локтей, кружилась, зависала в воздухе на глазах у сотен людей.
А я всего лишь на миг оторвалась от матраса. Если вообще оторвалась.
Мелли посмотрела на меня. Её глаза медленно расширились.
— Госпожа… ведь это почти как тогда…
Я едва заметно покачала головой.
— Даже не начинай.
Она прикусила губу и замолчала.
Сравнение было настолько нелепым, что я тут же его отбросила.
— Красиво танцует, — тихо сказала Мелли.
— Очень.
И это почему-то оказалось правильно. Естественно. Так и должен был выглядеть мир.
Просто в моём мире сегодня всё закончилось, а в его — ничего не изменилось.
— Там еще есть… — прошептала Мелли. — Вот…
Она дала мне газету, а я стала читать.
“Впрочем, столица обсуждает не только размер обещанной компенсации. Может ли золото возместить молодой девушке утраченное здоровье и будущее?
Мисс Флорис Моллард принадлежит к уважаемому дворянскому роду и ещё вчера считалась завидной невестой. Сегодня врачи не решаются обещать, что она когда-нибудь снова встанет на ноги.
Герцог Эдельгейм пока воздерживается от официальных заявлений. Однако многие представители высшего общества уверены: человек его положения и чести не ограничится признательностью и лично позаботится о судьбе девушки, пожертвовавшей собой ради его спасения”.
Я закрыла газету и бросила ее в сторону. Даже не знаю, как на это реагировать! Мог бы хотя бы денег дать. Неизвестно, сколько потребуется на восстановление…
Я поймала себя на мысли, что никак не могу отделаться от чувства, что денег может не хватить.
Через сорок минут к дому подъехала карета.
Мы услышали ее еще издали. Колеса загрохотали по неровной мостовой, выбивая искры из булыжников. Лошади фыркнули, остановившись у самого крыльца. Дверца резко хлопнула, эхом отозвавшись в пустом доме.
— Кто это? — спросила я. Тревога снова поползла по спине холодными мурашками.
Мелли выглянула в окно, приоткрыв тяжелую бархатную занавеску, которая когда-то была бордовой, а теперь выцвела до грязно-розового.
— Не знаю. Карета богатая. Герб на дверце.
Глава 15
Мелли прищурилась, вглядываясь в сумерки, окутавшие улицу.
И вдруг отшатнулась, будто увидела привидение. Её лицо побледнело.
— Что?
— Кажется… ваша сестра.
Я не сразу вспомнила, как дышать. Воздух застрял в легких.
— Эвелин?
— Да.
Эвелин не приезжала почти четыре года.
После смерти отца она прислала короткое письмо на листе с черной каймой. Написала, что очередная беременность не позволяет ей перенести долгую дорогу и что она скорбит вместе с нами. Больше она не писала. Никаких вестей. Никакой поддержки.
Мама несколько раз отправляла ей приглашения. Одно — на годовщину смерти отца. Второе — на мое восемнадцатилетие. Третье — когда сама тяжело заболела зимой, лежа в жару и бреду.
Ответа не было. Тишина была громче любых отказов.
Теперь Эвелин понадобилось меньше часа, чтобы добраться до нашего дома. Меньше часа, чтобы преодолеть расстояние, которое она не могла преодолеть четыре года.
Внизу раздались голоса.
— Мамочка!
Я вздрогнула. От этого слова повеяло фальшью, сладкой и приторной.
— Девочка моя! Ты приехала… О, слава богам! Я так по тебе скучала! — вскрикнула мама. — Я столько лет тебя не видела? Как ты? Почему не приезжала?
В её голосе прорезалась такая искренняя радость, такой восторг, которых я не слышала годами. Это был звук человека, который получил то, чего давно ждал, но не смел надеяться.
— Мамочка, это все мой муж. Он… он не хотел, чтобы я общалась со своей семьей. Он считал, что дом Моллардов уже не тот, что раньше. Поэтому…
— Ах, милая, ты… ты так изменилась, — всхлипнул мамин голос.
Послышался плач.
Громкий, красивый, полный чувств.
Мелли опустила глаза. Ей стало неловко слушать эту семейную драму, разыгрываемую без ее участия, но в ее присутствии.
Через несколько минут дверь распахнулась.
Сестра вошла в комнату, не постучавшись. Вторжение было стремительным, бесцеремонным.
Я помнила ее двадцатисемилетней красавицей. Высокой, белокурой, такой уверенной в своей неотразимости, что рядом с ней все остальные женщины начинали поправлять платья и прически, чувствуя свою неполноценность.
Теперь ей было тридцать один.
Она всё еще оставалась красивой, но красота стала острее, хищнее. Скулы выступили сильнее, подчеркивая впалость щек. Под глазами залегли голубоватые тени, скрытые слоем пудры, но всё равно заметные. Светлые волосы были уложены безупречно, каждый локон лежал на своем месте, зато мех на воротнике ее манто оказался потертым, лысым на сгибах, а одна жемчужина в серьге отличалась по цвету от другой — дешевая подделка, выдающая истинное положение дел. Корсет уже не давал того самого эффекта, как на портретах. Поэтому был тщательно задрапирован кружевом, чтобы скрыть располневшую талию.
— Флорис…
Она замерла у порога.
На ее лице появилось такое страдание, такая маска горя, что я почти устыдилась прежних мыслей.
— Моя маленькая Флорис!
Эвелин бросилась ко мне, опустилась на колени возле кровати и обхватила мою руку. Ее хватка была сильной, почти болезненной.
От нее пахло дорогими духами с нотой амбры и холодным воздухом улицы. Запах был тяжелым, душным, пытающимся заглушить запах болезни и старины, царивший в комнате.
— Какой ужас! Какой кошмар! Я едва не умерла, когда увидела газету! Милая, ты как?
— Ты приехала, — констатировала я. Голос звучал ровно, без эмоций.
— Конечно, приехала! Как ты могла подумать, что я оставлю тебя в такую минуту? — возразила сестра.
Я ничего подобного не думала. Но мне была приятна ее поддержка. Я вдруг устыдилась того, что мне теперь приятна любая поддержка, любое доброе слово, любая надежда. Все это придает мне немного сил.
Она поцеловала мои пальцы. Губы ее были холодными, сухими.
— Тебе очень больно? — прошептала сестра, глядя на меня покрасневшими от слез глазами.
Глава 16
— Уже меньше, — хрипло ответила я, чувствуя, как льдинка в сердце медленно тает. О, как мне сейчас нужны эти слова.
— Бедная девочка. Бедная, бедная девочка, — причитала сестра, а слезинка попала мне на руку. — Держись… Мы что-нибудь придумаем. Обязательно.
Эвелин погладила меня по волосам. На её глазах блестели слёзы. И мои глаза тут же в ответ наполнились слезами.
Мама стояла за её спиной и тоже плакала, тихо всхлипывая, прижимая платок к глазам.
Я смотрела на них и чувствовала себя виноватой. Не за свою травму. За то, что подумала о сестре плохо. Наверное, горе действительно меняет людей.
Наверное, я зря обижалась. Эвелин была замужем. У неё трое детей, хозяйство, муж. У каждого своя жизнь, свои проблемы, своя борьба за выживание. Нельзя требовать, чтобы близкие постоянно помнили о тебе, когда вокруг них куча своих забот.
— В газетах всё преувеличили? Правда? — спросила сестра, не отрывая взгляда от моего лица. Её глаза искали что-то, оценивали. — Ты ведь поправишься?
— Лекарь сказал, что шанс есть, — прокашлялась я. Почему-то лежать было неудобно, но я терпела, вспоминая слова доктора, что садиться мне пока рано.
— Правда?
Её взгляд быстро скользнул вниз, к моим ногам, скрытым под тонким шерстяным одеялом.
— Нужен сильный восстановитель, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Так что шанс есть.
Эвелин замерла. Её пальцы, сжимавшие мою ладонь, на секунду окаменели. Это длилось меньше мгновения, но я почувствовала, как изменилось напряжение в её руке.
Потом она снова сжала мою руку. Чуть сильнее.
— О, ты еще потанцуешь на балах, сестренка! — вздохнула Эвелин.
— Ах, нам тут выплатили компенсацию, — тут же добавила мама. — Так что… Мы не бедствуем…
Эвелин улыбнулась. Уголки губ дрогнули.
— О, это настоящее счастье, — кивнула она.
— Я бы не назвала это счастьем, — вздохнула я, чувствуя, как сестра бережно перебирает мои пальцы.
— То есть… не счастье, конечно. Боги, что я говорю? — Эвелин покачала головой, изображая смущение. — Просто хорошо, что мерзавцы хотя бы признали свою вину.
— Представитель уже приезжал, — вмешалась мама, стоявшая у окна. Её голос был сухим, деловым. — Документы подписаны.
Эвелин поднялась. Движение было резким, нервным. Она отряхнула несуществующую пыль с юбки.
— Мама, можно тебя на минутку? — шепнула она.
— Конечно, дорогая, — мама тут же расцвела в улыбке. Все это время она смотрела на Эвелин жадно, словно запоминала ее.
— Наедине, — кивнула Эвелин.
Они вышли. Дверь закрылась неплотно, оставив узкую щель, через которую пробивался свет из коридора.
Я осталась лежать, глядя в эту щель. Тишина в комнате стала звенящей. Мелли, стоявшая возле старого шкафа с облупившейся краской, замерла, прижав к груди сложенное белье.
— Наверное, ваша сестра хочет вам помочь деньгами, — прошептала Мелли, поглядывая на дверь.
Глава 17
Сначала сестра говорила тихо. Голоса были приглушенными, неразборчивыми. Я различала только отдельные слова, вырывавшиеся из общего гула, как обломки кораблекрушения из бушующего океана.
— …не хотела тебе рассказывать…
— …это продолжается уже давно…
— …он обещал, что больше не станет…
Потом голос Эвелин сорвался. Он стал высоким, визгливым, полным отчаяния, которое больше не нужно было прятать за маской благополучия.
— Он проиграл всё, мама!
Мелли вздрогнула. Я закрыла глаза, чувствуя, как холод ползет по спине, туда, где позвоночник был сломан.
— Тише, Эвелин, — прошептала мама. В её голосе не было ужаса. Было раздражение. Страх быть услышанной прислугой. И мной. — Флорис услышит.
— Мне уже всё равно! Завтра придут описывать дом. Ты понимаешь? Дом! Детям некуда будет идти!
— А твой муж? А его родня!
— Он исчез. Второй день его нет. Наверняка сидит у кого-нибудь из своих дружков и ждёт, пока я всё исправлю! — задыхалась Эвелин. — А его родня сообщила, что в этот раз они помогать не будут.
— Господи…
— Я не приехала бы, если бы не крайняя нужда. Ты же знаешь меня.
Нет. Мама не знала её. Никто из нас уже не знал ту девушку, которая уехала четыре года назад, полная надежд и высокомерия. Последний раз Эвелин приезжала ещё при отце. Привезла старшего сына, жаловалась на плохую дорогу и уехала раньше, потому что в доме было слишком сыро для её «нежного здоровья». Тем более, что она была на первых месяцах беременности.
— Сколько тебе нужно? — спросила мама.
Наступила тишина. Тяжёлая, давящая.
Я не услышала сумму.
— Сколько?! — Мама ахнула, и в этом звуке было больше возмущения суммой, чем судьбой дочери.
— Это вместе с процентами.
— Но где я возьму такие деньги?
Снова тишина. В ней висело что-то липкое, страшное. Запах предательства, который я чувствовала кожей, хотя не видела лиц.
Очень тихо Эвелин произнесла:
— Представитель галереи ведь только что был здесь.
Мелли уронила полотенце. Ткань мягко шлёпнулась по полу. Я повернула к ней голову. Девушка быстро наклонилась, подняла его, но лицо у неё стало белым, как мел. Глаза широко раскрыты, полные немой мольбы ко мне: не слушай, пожалуйста, не слушай.
За дверью мама что-то сказала. Я не расслышала слов, но уловила тон. Тон человека, который торгуется на рынке, понимая, что товар портится.
— Флорис всё равно не понадобится вся сумма, — прошептала Эвелин. Голос её стал мягким. — Сколько может стоить лекарь? Пять? Десять тысяч?
— Врач сказал…
— Врачи всегда обещают надежду, пока им платят. Они только деньги тянут. Сколько им ни дай, им всё мало…
— Но… но это её деньги, — возразила мама.
— Это деньги семьи.
— Они предназначены для лечения, — мамин голос был полон раздражения.
— И для содержания. Так написано в газете. «На лечение, содержание и возмещение ущерба семье». Я тоже часть семьи, мама.
Глава 18
Мама молчала. Долгое, мучительное молчание.
Эвелин всхлипнула. Звук был искусственным, отрепетированным.
— Мамочка, я не прошу для себя. Я прошу ради детей.
Слово «мамочка» прозвучало мягко, почти по-детски. Оно повисло в воздухе, как приманка.
Мама шумно вдохнула.
— Они останутся на улице, — продолжала сестра, усиливая давление. — Дариан уже подрос. Он всё понимает. Вчера спросил, почему слуги уносят серебро. А маленькая Ида плачет, потому что мы продали её пони. Я сказала, что пони заболел. Я лгу собственным детям каждый день.
— Бедные мои… — выдохнула мама.
— Ты единственная, к кому я могу обратиться. Единственная. Я знаю, что была плохой дочерью. Знаю, что редко писала. Но мне было стыдно. Я не хотела, чтобы ты видела, какую ошибку я совершила, выбрав этого… барона!
Мама заплакала. Я услышала тихие всхлипы, шорох платья, словно Эвелин обняла её.
— Мамочка, спаси нас.
Дверь в гостиную открылась и закрылась. Голоса стихли.
Я смотрела на полоску света под дверью. Она казалась мне сейчас единственной связью с внешним миром, который продолжал жить, дышать, предавать.
— Госпожа Флорис, — прошептала Мелли. Её голос дрожал. — Может быть, они просто разговаривают. О делах.
— Конечно, — соврала я.
— Ваша мама не отдаст… — начала Мелли, но осеклась. Она не договорила, боясь озвучить то, во что сама не верила.
— Принеси мне воды, пожалуйста…
Мелли поспешила к столику, плеснув воду в стакан так, что капли попали на скатерть.
Я не боялась. Пока не боялась. Внутри была странная, оцепенелая пустота. Сто пятьдесят тысяч были выплачены мне. За мою кровь. За мои ноги, которые теперь были просто мясом и костями.
Мама могла помочь Эвелин советом. Или дать ей немного. Десять тысяч. Двадцать.
Но не всё. Не мой шанс.
— Я уверена, что ваша матушка поступит благоразумно, — кивнула Мелли, сжимая мою руку.
— Даже если она отдаст половину, там еще останется, не так ли? — вздохнула я, пытаясь не дать надежде угаснуть.
Сестра вернулась через четверть часа. Глаза у неё покраснели, но лицо выглядело спокойнее, даже удовлетвореннее. Она снова села рядом, поправила складки платья.
— Тебе нужно больше отдыхать, Флорис. Я уверена, что всё будет хорошо, — ободряюще похлопала по руке сестра.
— Ты уже уезжаешь? — спросила я.
— Да. Дети одни. Нянька ненадежная.
— Ты получила то, за чем приехала?
Её пальцы замерли на застёжке перчатки. Медленно, методично она застегнула пуговицу. Потом другую.
— Что ты имеешь в виду? — спросила она, не поднимая глаз.
— Я слышала ваш разговор.
Эвелин опустила глаза. На её лице появилась маска скорби, но она держалась плохо, сползала.
— Мне жаль.
— Что именно тебе жаль?
Она посмотрела на меня с укором. С высоты своего положения жертвы обстоятельств.
— Не нужно так говорить. Я приехала, потому что переживала за тебя. Но мама спросила, как дела… И я не могла молчать… Понимаешь…
— И случайно попросила у мамы деньги?
— Я была в отчаянии. Ты не знаешь, каково это — смотреть, как рушится твоя жизнь.
— Она отказала?
Эвелин помедлила. Выдержала паузу, чтобы сделать ответ весомее.
— Мы поговорили.
— Она отказала? — повторила я.
Глава 19
— Флорис, сейчас не время обсуждать чужие несчастья. Лучше думай о своем здоровье. Тебе сейчас нельзя волноваться!
Чужие.
Я лежала, не чувствуя ног, а несчастье было у неё. Моё несчастье уже случилось. Оно было фактом. А её — ещё можно было предотвратить.
— Эти деньги нужны на лечение.
— Конечно, — легко согласилась она. — Я уверена, мама примет правильное решение. Я… Я просто так… Пожаловалась… Объяснила, почему не приезжала… Как видишь, замужество не принесло мне счастья…
Эвелин наклонилась и поцеловала меня в лоб. Её губы были холодными, сухими.
— Поправляйся, маленькая сестрёнка. Всё будет хорошо… Я уверена…
Она ушла. Легко, почти танцующей походкой.
Через несколько минут во дворе загрохотали колёса. Звук удаляющейся кареты был похож на звук захлопывающейся крышки гроба.
Я ждала маму. Минуту. Десять. Час.
Она не пришла.
Мелли просидела рядом до полуночи. Потом кухарка Агна позвала её помочь на кухне — мыть посуду, чистить картошку, делать всё то, что раньше делали другие слуги, которых уволили. Я осталась одна.
Обезболивающее постепенно переставало действовать. Боль вернулась в спину — тупая, тяжёлая, пульсирующая. Ощущение было таким, словно на меня снова медленно, сантиметр за сантиметром, опускали каменную арку. Давило на грудную клетку, не давая вдохнуть полной грудью.
Ниже пояса оставалась пустота. Чёрная, абсолютная дыра.
Я пыталась пошевелить пальцами ног. Посылала сигналы в темноту своего тела.
Снова.
Ещё раз.
Ничего. Тишина. Мёртвая, звенящая тишина внутри собственного тела.
— Завтра, — прошептала я в темноту. — Мы напишем письмо. Дорога займёт не так много времени. Я думаю, что я справлюсь… Однажды я буду вспоминать это как страшный сон.
Никто не ответил. Только за стеной скрипели старые трубы, издавая звуки, похожие на стоны.
Где-то наверху ходила мама. Я слышала её шаги. Размеренные, спокойные. Она не спала.
Я представила магистра Вейрена. Почему-то он казался мне седым, с лицом, высеченным из гранита. Строгим. Он войдёт, поставит на стол чемодан с сияющими кристаллами и скажет, что мы потеряли слишком много времени. Что каналы угасли.
Но ещё не всё. Ещё можно спасти.
С этой мыслью, хрупкой и тёплой, я уснула в обнимку.
Утром магистр не приехал.
— Я передала адрес госпоже, не волнуйтесь, — уверяла Мелли, бинтуя свой надрез на пальце. Она вчера спешила, чтобы побыстрее закончить с готовкой, но когда пришла, я уже, оказывается, спала.
К полудню я решила, что магистр живёт далеко. Что дорога заняла больше времени. Или у него расписание. Ну да, конечно, расписание! Или он только сидит и ждёт, чтобы к нему прилетело письмо от Моллардов с просьбой срочно приехать и осмотреть меня.
К двум часам начала волноваться. Тревога неизвестности точила изнутри, как червь.
В три я попросила Мелли узнать, отправила ли мать письмо. Мама не заходила сегодня. Единственное, что я слышала, так это вопросы о моем самочувствии возле двери.
Мелли вернулась через несколько минут. Глаза у неё были красными, опухшими от слёз. Она не смотрела мне в лицо.
— Ну? — спросила я. Горло пересохло. — Он отказался? Уже поздно? Мы опоздали? Он… он умер? Что, Мелли! Не молчи, умоляю!
— Госпожа сказала, что сама всё объяснит.
Мама вошла ближе к вечеру. Когда солнце уже село, окрасив небо в грязно-фиолетовые тона.
Глава 20
На ней было тёмно-синее платье, которое она обычно надевала для визитов в банк или к нотариусу. Платье строгого покроя, без лишних украшений. Волосы были аккуратно уложены, ни один волосок не выбился. На щеках лежал лёгкий румянец.
Она выглядела уставшей. И довольной. Удовлетворенной женщиной, которая решила сложную задачу.
— Как ты себя чувствуешь, милая? — спросила она, подходя к кровати.
Слово «милая» напоминало теплое прикосновение ладони.
— Ты… ты отправила письмо? Когда приедет магистр Вейрен?
Мама сняла перчатки. Очень медленно. Палец за пальцем. Сначала большой, потом указательный. Каждое движение было выверенным, театральным.
— Он не приедет.
Я смотрела на неё. Ждала продолжения. Шутки. Оправдания.
— Почему? — вздрогнула я. — Он занят? У него все расписано на годы вперед?
— Магистр Вейрен не приедет, потому что мы не можем позволить себе его услуги.
— Теперь можем, — сказала я тихо. — У нас же есть деньги.
Она положила перчатки на стол. Рядом с флаконом обезболивающего.
— Я бы не сказала, — уклончиво произнесла мама. — Мы пока не можем их себе позволить.
Внутри всё похолодело. Холод прошел сквозь кожу, сквозь мышцы, добрался до самых костей.
— Где деньги? — спросила я, чувствуя, как холод сковывает пальцы.
Мама вздохнула. Так тяжело, словно я вынуждала её говорить о чём-то неприличном, грязном. Она отвернулась, глядя на пустые прямоугольники на стене.
