Хлеб и лампочки

Он потрогал провод. Пыль осталась на пальцах. Перерезан давно. Очень давно. Может, ещё до него. Может, всегда был перерезан.

И тут телефон зазвонил снова.

Ганс отшатнулся, вжался в стену. Аппарат трезвонил — громко, нагло, требовательно. Мёртвый, перерезанный, невозможный — он звонил, и в его звонке слышался смех. Или, может, это просто нервы.

Ганс вскочил, схватил телефон обеими руками, вырвал его из стены вместе с куском штукатурки и со всей дури швырнул об пол. Пластмасса треснула, трубка отлетела в угол, диск покатился под батарею. Звон оборвался, но не сразу — он ещё какую-то секунду висел в воздухе, как эхо, как послесловие, как последнее слово автора, которое тот не успел стереть.

Тишина.

Ганс стоял над обломками, тяжело дыша, и смотрел на свои руки. Они дрожали. Косточки на правой были сбиты — видимо, когда рвал из стены. Он этого даже не заметил.

В дверь постучали.

— Ганс! — раздался голос Клары. — У тебя там всё в порядке? Я слышала шум. Открой, я волнуюсь!

Он не ответил. Стоял над трупом телефона и думал о том, что Клара никогда не была в его квартире. Он никогда не давал ей адреса. Но она здесь. И она волнуется. И она, как всегда, выбрала самый неподходящий момент, чтобы быть настоящей.

— Ганс! — повторила Клара. — Если ты не откроешь, я вызову полицию. Или открою своим ключом. У меня есть ключ, ты знаешь.

Ключ. У неё есть ключ. От его квартиры. С тремя засовами, один из которых он прикручивал сам. Ключ, которого не могло быть.

Ганс медленно повернулся к двери. Три засова. Все заперты. Ключ не поможет — снаружи не откроешь, если заперто изнутри. Но уверенность в голосе Клары была такой абсолютной, что он на секунду усомнился в физике.

Он подошёл к двери, прижался лбом к холодному дереву и тихо, почти шёпотом, произнёс: