СРОК ГОДНОСТИ

Председатель - старый дипломат из Швейцарии, седой, с очками на носу, с дрожащими руками. Он пытается сохранить порядок, но голос его срывается. Он помнит 2020-е, когда ООН еще что-то значила. Теперь она - просто декорация.

- Господа, - говорит он, стуча молотком. - Ситуация критическая. Засухи в Северной Америке, наводнения в Южной Азии, ураганы в Центральной Америке. Урожаи сократились на сорок процентов в глобальном масштабе. По прогнозам, к концу года голод может затронуть до двух миллиардов человек. Мы должны объединить усилия. Мы должны...

Его прерывает голос. Громкий, уверенный, с американским акцентом.

- Прошу прощения, господин председатель.

Генри Кларк - генеральный директор «Грин-Матрикс». Ему пятьдесят пять, он высокий, подтянутый, в дорогом костюме. Он не похож на человека, который волнуется о голоде. Он похож на человека, который пришел заключать сделку. Его лицо - каменная маска, за которой не видно эмоций. Только холодный расчет.

- Господа, мы все знаем, что государства не справляются. У них нет ресурсов, нет технологий, нет инфраструктуры. У нас - есть. «Грин-Матрикс» может накормить мир. Мы строим вертикальные фермы. Мы производим синтетическую еду. Мы можем обеспечить стабильное продовольственное снабжение для всех, кто к нам обратится.

Он делает паузу и оглядывает зал. Его взгляд останавливается на делегатах из стран, которые особенно пострадали от климатического кризиса. В их глазах - отчаяние.

- Но это стоит денег. И мы не можем работать забесплатно. Мы предлагаем сделку: государства отдают нам пахотные земли в концессию на девяносто девять лет. Мы строим вертикальные фермы на этих землях. Мы кормим население. Мы создаем рабочие места. Все получают выгоду.

В зале тишина. Потом - гул. Делегаты перешептываются. Кто-то возмущен. Кто-то заинтригован. Кто-то уже готов подписать. Председатель пытается взять слово, но его перебивают снова.

- Господин Кларк, но это же... это же фактически передача национальных ресурсов в частные руки. Это нарушает суверенитет...

- Суверенитет, - усмехается Генри. - Господин председатель, суверенитет - это когда ты можешь накормить свой народ. Если ты не можешь - у тебя нет суверенитета. У вас есть выбор. Или вы подписываете с нами договор. Или вы умираете от голода. Выбирайте.

В зале тишина. Никто не возражает. Потому что он прав. И все это знают.

Октябрь 2052 года. Вашингтон. Овальный кабинет.

Президент Вудс снова сидит за столом. Снова перед ним - министр финансов Марта Кларк. Она выглядит старше, чем пять лет назад. Семь лет назад. Десять. Она постарела на двадцать лет за это время. Её волосы почти полностью седые. Под глазами - синяки от недосыпа.

- Господин президент, - говорит она. - Это последний шанс. «Грин-Матрикс» предлагает концессию на земли. В обмен - продовольственные поставки. Мы сможем накормить население.

- Марта, мы обсуждали это. Если мы отдадим земли - мы умрем медленной смертью. Мы потеряем контроль над продовольствием. Они будут решать, кому дать еду, а кому - нет. Это - конец независимости.

- Если мы не отдадим - мы умрем быстрой смертью. Она кладет папку на стол. - Резервы продовольствия закончатся через три месяца. Синтетическая еда, которую мы производим своими силами, покрывает только двадцать процентов потребностей. Остальное мы закупаем у «Грин-Матрикс». Но они могут в любой момент прекратить поставки. И тогда - голод. Бунты. Хаос. Мы не можем рисковать, господин президент.

Вудс смотрит на нее. Он знает. Он все знает.

- Марта... если я подпишу это... я предам свою страну. Америка, которая кормила половину мира, Америка - житница планеты. Я отдам это корпорациям.

- Если вы не подпишете, господин президент, вашей страны не станет через полгода. Она умрет тихой, медленной смертью от голода. Хотите, чтобы вас запомнили как президента, который позволил своему народу умереть?

Он смотрит в окно. Снега нет. Зима выдалась теплая. Но на душе холодно. Он думает о своем отце, ветеране Вьетнама. Отец говорил: «Сын, Америка - это свобода. Никогда не отдавай свободу». А теперь он отдает. Не врагам, не террористам - корпорациям.

- Принесите документы, - говорит он.

Она приносит. Он подписывает.

Когда она уходит, он смотрит на свои руки. Они дрожат. Он думает: «Я последний президент Америки. Я тот, кто ее убил».

СЦЕНА 2. ПРОДОВОЛЬСТВЕННАЯ ЗАВИСИМОСТЬ

Январь 2055 года. «Нью-Эдем». Центральный продовольственный центр.

Это огромное здание из стекла и бетона, похожее на музей. Внутри - сотни вертикальных ферм. Стеллажи высотой в десять этажей, с рядами емкостей для гидропоники. Под ними - синие и красные лампы, которые светят двадцать четыре часа в сутки, не давая растениям отдыха. Растения растут быстро, без почвы, без солнца. Их корни висят в питательном растворе, который подается через систему трубок. Листья - ярко-зеленые, здоровые, идеальные. Никаких вредителей, никаких болезней. Искусственная красота.

Дэниэл Миллер стоит в очереди. Он похудел, лицо осунулось, глаза ввалились. Он носит старую куртку, которая уже не греет. Прошло тринадцать лет с тех пор, как он подписал ипотеку. Тринадцать лет, за которые он постарел на тридцать. Он пришел за синтетическими пайками. Обычно он получал их дома, через дрона, но в этом месяце дрон не пришел. «Технические неполадки». Дэниэл не верит в неполадки. Он верит в то, что корпорация просто проверяет, насколько сильно они зависят от нее.

В очереди - сотни людей. Они стоят молча. Никто не разговаривает. Только звук шагов по бетонному полу и гул вентиляции. Лица у всех одинаковые - серые, безжизненные, с пустыми глазами. Они похожи на зомби. Они и есть зомби - только ходят, дышат, но внутри уже мертвы.

Дэниэл вспоминает, как раньше он покупал еду в супермаркете. Настоящую еду - овощи, мясо, хлеб. Помнит вкус свежего хлеба, который еще теплый, с хрустящей корочкой. Помнит, как пахнет арбуз, когда его разрезаешь. Помнит запах жареного мяса. Теперь он ест синтетику. Она питательна, но безвкусна. Она - как пластик с витаминами. Жуешь - и чувствуешь только текстуру. Резиновую, однообразную, химическую. Есть можно, но удовольствия нет. И голод не проходит. Внутри - пустота.

Очередь движется медленно. Впереди - женщина с ребенком. Ребенок лет шести, с большими грустными глазами. Он плачет. Он хочет нормальную еду. Он не понимает, почему мама дает ему эти серые брикеты. Мама пытается успокоить его, но у нее не получается. Она сама на грани слез. Дэниэл слышит, как она шепчет: «Тише, милый. Это всё, что у нас есть. Это хорошо. Это полезно». Ребенок не верит ей.

Дэниэл смотрит на них. Он думает о своей дочери, Эмили. Ей пятнадцать. Она уже привыкла к синтетике. Она не помнит, как пахнет свежий хлеб. Она выросла на этом. Для нее синтетика - норма. Дэниэл пытался объяснить ей, что раньше еда была другой, что люди ели мясо, овощи, фрукты. Она не поняла. Для нее его воспоминания - как сказки. Неправдоподобные. Она говорит: «Пап, ты выдумываешь. Еда не может так пахнуть. Это химия». Он пытается спорить, но потом замолкает. Зачем? Она никогда не узнает вкуса настоящего яблока. Она умрет, так и не попробовав его.

Наконец он подходит к стойке. За ней стоит дрон - серебряная рука, которая выдает пайки. Дэниэл прикладывает запястье к сканеру. Механический голос:

- Дэниэл Миллер. Пользователь DM-77342. Кредитный рейтинг - 389. Уровень доступа - «базовый». Ваш паек - 3.2 килограмма.

Дрон выдает брикет. Серый, безликий, упакованный в прозрачную пленку. Дэниэл берет его. Он тяжелый. 3.2 килограмма - это его паек на неделю. Этого хватит, чтобы не умереть, но чтобы быть сытым - нет. Он всегда голоден. Всегда.

Он выходит из центра. На улице - холодно. Синтетическая еда в руке почти не греет. Он идет домой, через идеально чистые улицы. Мимо идеальных деревьев. Мимо идеальных фонтанов. Дроны-уборщики снуют туда-сюда, собирая мусор, которого почти нет. Он смотрит на всё это и не чувствует ничего. Только усталость. Глубокая, как океан.

Дома - жена Сара. Она сидит на диване, смотрит в стену. Пустыми глазами. Она уже не работает - уволили, «сокращение штата» два года назад. Теперь они существуют только на пайки и на крошечную пенсию Дэниэла - он все еще работает консультантом по корпоративной этике, но получает меньше трех тысяч. Ирония судьбы: он учит других этике, а сам работает на тех, кто уничтожил этику. Он ненавидит свою работу. Но без нее они умрут.

- Дэн, - говорит она, не поворачивая головы. - У нас кончились запасы. Эмили нужна новая форма для школы. У нас нет денег. На счету - 47 кредитов. Мы не сможем купить даже синтетический хлеб, если дрон не придет.

- Я знаю, - говорит он. Он садится рядом. Кладёт паек на стол. - Мы как-нибудь справимся.

- Как? - голос Сары дрожит. - У нас нет денег. Нет еды. Нет будущего. Корпорация решает всё. Мы не можем уйти. Мы не можем продать дом. Мы не можем даже умереть, потому что похороны - это тоже дорого, а без денег нас просто отправят в крематорий и продадут пепел. Мы - активы, Дэниэл. Не люди. Активы.

Дэниэл смотрит на неё. Он хочет сказать что-то ободряющее. Но не может. Потому что она права. Он берет её за руку. Она холодная, как у мертвеца.

- Мы выживем, - говорит он. - Мы всегда выживали.

Она не отвечает. Она смотрит в стену.

Февраль 2058 года. Штаб-квартира «Грин-Матрикс». Токио.

Генри Кларк сидит в своем кабинете на 120-м этаже. Пол из черного мрамора, стены из стекла, вид на город, который уже не принадлежит Японии. Токио - это зона влияния «Грин-Матрикс». Только половина населения - японцы. Остальные - сотрудники корпораций, их семьи, обслуживающий персонал. Япония как государство еще существует, но она не управляет даже своей столицей. Император живет в своем дворце, но его никто не слушает. Он - символ. Как и все короли, президенты, премьер-министры.

Перед Генри - голографическая карта мира. Зеленым выделены территории, которые контролирует «Грин-Матрикс». Восемьдесят процентов мирового продовольствия. Он улыбается. Не широко, не радостно - холодно, как победитель, который уже устал от побед.

- Докладывайте, - говорит он.

Напротив - аналитический отдел. Главный аналитик - женщина с азиатскими чертами лица, в строгом костюме. Она держит планшет.

- Сэр, мы контролируем восемьдесят процентов мирового продовольственного рынка. Вертикальные фермы работают в сорока семи странах. Синтетическая еда составляет девяносто пять процентов рациона населения развитых стран. Зависимость полная. Мы можем прекратить поставки в любой стране в любой момент - и через месяц там начнется голод.

Генри кивает:

- А что насчет государств? Они пытаются сопротивляться?

- Единичные попытки. Некоторые страны пытались ввести субсидии на местное сельское хозяйство, чтобы вернуть фермеров на землю. Мы снизили поставки в эти регионы на десять процентов. Через два месяца они вернулись к переговорам. У них нет выбора, сэр. Они могут либо есть нашу еду, либо умереть. Они выбирают нашу еду.

Генри усмехается. «У них нет выбора» - эти слова он слышит каждый день. И каждый день они звучат как музыка.

- А как насчет настоящей еды? - спрашивает он. - Мы контролируем и ее?

- Да, сэр. Настоящая еда - мясо, овощи, фрукты - теперь производится только в корпоративных зонах. Для топ-менеджеров и их семей. Мы установили жесткие квоты. Настоящая еда - это статус. Она стоит дорого. Обычные люди не могут ее позволить. Цена за килограмм настоящего мяса - 500 кредитов. Это месячная зарплата среднего сотрудника. Они едят синтетику.

Генри смотрит в окно. Там, внизу, миллионы людей. Они едят синтетику. Они не знают вкуса настоящего мяса. Они не знают, что такое свежий хлеб. Они родились и выросли на пластике. Для них это норма. Его внуки - они тоже едят синтетику. Он пытался дать им настоящую еду - они отказались. Они не поняли вкуса. Для них настоящая еда была странной, непривычной, даже отвратительной. «Дедушка, это невкусно», - говорили они. Он смотрел на них и чувствовал одновременно гордость и страх. Он создал поколение, которое не знает, что такое еда. Он создал идеальных потребителей.

- Мы победили, - говорит он тихо. - Мы победили, потому что они сами выбрали нас.

СЦЕНА 3. ЦИФРОВОЙ ПАСПОРТ 2.0

Апрель 2055 года. «Нью-Эдем». Центр идентификации.

Здание похоже на храм. Белый мрамор, высокие колонны, стеклянные двери, которые открываются бесшумно. Внутри - сотни людей, которые пришли за новым паспортом. Не государственным. Цифровым. Государственные удостоверения теперь почти не имеют силы. Без цифрового паспорта ты не можешь работать, покупать еду, пользоваться транспортом, получать медицинскую помощь. Ты - изгой. Ты - невидимка.

Дэниэл Миллер стоит в очереди. Он смотрит на экран, где транслируется реклама. Красивая женщина с улыбкой, идеальной, как все в этом мире, говорит:

- Цифровой Паспорт 2.0 от «Кибер-Фонда» - это ваша жизнь в одном чипе. Налоги, страховка, медицинская история, ипотека - всё привязано к вашему профилю. Никаких бумаг, никаких очередей, никаких проблем. Просто приложите запястье к сканеру - и система узнает вас. Безопасно. Удобно. Надежно. Присоединяйтесь к будущему. Присоединяйтесь к нам.

Дэниэл смотрит на экран. Ему не нужен этот паспорт. У него есть государственное удостоверение. Но без цифрового паспорта он не может устроиться на работу. Не может получить кредит. Не может даже купить синтетическую еду - система сканирует запястье при каждой покупке. Без него - ты никто. Просто биомасса.

Очередь двигается. Дэниэл смотрит на людей вокруг. Они все выглядят одинаково. Одинаковые лица. Одинаковые глаза. Одинаковые одежды - практичные, дешевые. Они уже не люди. Они - пользователи. Просто ждут своей очереди стать частью системы.

Наконец он подходит к стойке. За ней - дрон с иглой для вживления чипа. Дрон выглядит как серебряная рука, которая светится голубым светом.

- Ваше имя? - механический голос.

- Дэниэл Миллер.

- Приложите запястье.

Он протягивает руку. Дрон вживляет чип. Короткая боль - игла проникает под кожу, и он чувствует, как маленький кусочек металла ложится на кость. Через секунду - всё. На запястье остается маленькая точка, как родинка.

Экран показывает: «Пользователь DM-77342. Уровень доступа - «стандартный». Кредитный рейтинг - 389. Ипотека - в процессе. Налоги - уплачены частично. Медицинская страховка - базовая».

Дэниэл смотрит на свое запястье. Маленький шрам. Больше он не Дэниэл Миллер, не гражданин США, не человек. Он - DM-77342. Он - пользователь. У него нет прав. Есть только «Условия использования», которые написаны мелким шрифтом и которые он никогда не читал. Теперь он часть системы. И он никогда не сможет выйти из нее.

Он выходит из центра. На улице - солнце. Искусственное солнце, которое сияет над «Нью-Эдемом» двадцать четыре часа в сутки. Идеальное солнце, как в рекламе. Он смотрит на небо, но не видит настоящих звезд. Их заслоняет купол. Он прикладывает запястье к сканеру на входе в метро - система пропускает его с зеленым светом. «Пользователь DM-77342. Доступ разрешен».

Он садится в вагон. Двери закрываются бесшумно. Мимо проносятся идеальные станции. Идеальные лица. Идеальные улыбки. Никто не смотрит друг на друга. Все смотрят в свои коммуникаторы, проверяют счета, проверяют пайки, проверяют свою жизнь. Они уже не живут. Они существуют.

Он закрывает глаза и думает: «Когда я перестал быть человеком?»

Август 2058 года. Штаб-квартира «Кибер-Фонда». Сан-Франциско.

Здесь, в здании, которое когда-то принадлежало гиганту интернет-эпохи, теперь сидят новые боги. Совет директоров «Кибер-Фонда» собрался в большом зале. На стене - огромный экран, который показывает цифры. Цифры, которые говорят о том, что мир изменился. Мир стал их собственностью.

Глава «Кибер-Фонда» - Маркус Вольф. Немец, пятьдесят восемь лет, с холодными глазами, которые не выражают эмоций. Он носит строгий черный костюм, и на его лице нет ни одной морщины - результат работы лучших генетиков. Он смотрит на цифры и позволяет себе легкую улыбку.

- Докладывайте, - говорит он.

Аналитик - женщина с азиатскими чертами, в дорогом костюме, с коммуникатором в руке.

- Сэр, система «Цифровой Паспорт 2.0» охватывает девяносто процентов населения развитых стран. Только в США - двести сорок миллионов активных пользователей. В Европе - триста миллионов. В Азии - четыреста миллионов. Данные по каждому человеку: биометрия, финансы, медицинские записи, поведенческие паттерны, история покупок, история перемещений. Мы знаем всё. Мы знаем, что они едят, с кем спят, что смотрят, что покупают, о чем думают.

- А что насчет государств? Они пытаются вмешиваться?

- Попытки были. В Германии парламент пытался принять закон о защите данных. Мы просто отключили цифровые паспорта депутатов на два дня. Без паспортов они не могли попасть в здание парламента, не могли голосовать, не могли даже купить еду. Закон не прошел. Депутаты больше не поднимают этот вопрос.

- А в США?

- Президент Вудс попытался ввести национальный токен, чтобы освободить экономику от нашего контроля. Мы продали триллион токенов за три часа. Курс упал на девяносто процентов. Экономика страны рухнула. Вудс отозвал инициативу через неделю. Сейчас он подписывает всё, что мы ему даем. Он - наша марионетка.

Маркус кивает. Он смотрит на цифры. 90% населения. 3.2 миллиарда пользователей. База данных, которая содержит информацию о каждом человеке. Что он ест. С кем спит. Что смотрит. О чем думает. Какие у него тайны. Какие страхи. Какие надежды.

- Мы знаем о них больше, чем они знают о себе, - говорит он. - И это - наша сила. Они не могут спрятаться от нас. Они не могут сбежать. Они не могут даже подумать о чем-то, чего мы не сможем предсказать. Мы знаем их будущее. Потому что мы создаем его.

Он делает паузу:

- Через десять лет государства исчезнут. Они будут мертвы. А мы - останемся. Мы - единственная власть. Мы - будущее.

СЦЕНА 4. ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ВОЙНА

Май 2061 года. Берлин. Здание Бундестага.

Это уже не тот Бундестаг, который помнят по старым голографическим записям начала двадцатых. Здание выглядит уставшим, как и сам город: фасад покрыт паутиной глубоких трещин, сквозь которые прорастает дикий плющ; окна затянуты мутной плёнкой пыли, сквозь которую солнце пробивается тусклыми, болезненными пятнами. Огромный чёрно-красно-золотой флаг всё ещё висит над главным входом, но его давно никто не поднимает по утрам - он обвис на половинной высоте, выцвел и истрепался по краям. Никто не заботится о нём. И, кажется, никто уже не помнит, что эти цвета когда-то означали надежду, единство и свободу. Теперь они просто ткань, которая медленно гниёт под берлинским небом.

Внутри, в просторном зале заседаний, царит гулкая, почти кладбищенская тишина. Ряды кресел, рассчитанные на сотни депутатов, пустуют. Занято лишь несколько мест в первых рядах - человек десять, не больше. Те, кто отсутствует, не больны и не в командировках. У них более важные дела: частные перелёты на личных яхтах к Мальдивам, закрытые встречи с лоббистами из «Кибер-Фонда» в кабинетах небоскрёбов Франкфурта, телефонные переговоры о слиянии активов, интимные ужины с представителями биржевых платформ. Эти люди уже давно не депутаты в классическом смысле. Они - менеджеры собственных состояний, которые используют свои правительственные мандаты как пропуск в мир безналоговых сделок и инсайдерской информации. Их кресла в Бундестаге - всего лишь удобная витрина.

На трибуне, возвышающейся над пустотой, стоит Председатель - старый политик с серебряными, давно не стриженными волосами, в тяжёлых роговых очках, которые вечно сползают на кончик носа. Его руки, покрытые пигментными пятнами, заметно дрожат, когда он перебирает бумаги. Он один из немногих, кто ещё помнит времена, когда этот зал сотрясали страстные дебаты, когда оппозиция и коалиция спорили до хрипоты, а телекамеры транслировали каждое слово в прямом эфире. Он помнит, как люди следили за голосованиями, верили в обещания и ждали перемен. Теперь же его голос - единственный живой звук в этом каменном мешке, и он звучит как слабое, одинокое эхо.

- Господа… господа, прошу внимания, - начинает он, покашливая и поправляя микрофон, который слегка фонит. - Мы обязаны сегодня обсудить проект закона о введении национального расчётного токена. Это вопрос нашего выживания. Мы должны освободить внутренний рынок от диктата частных цифровых валют, вернуть контроль над денежной массой, восстановить суверенитет фискальной политики. Мы обязаны показать мировым корпорациям, что Германия - не колония, а независимая парламентская республика. Мы не можем больше позволять…

Договорить он не успевает. С глухим, торжественным скрежетом массивная дубовая дверь главного входа распахивается настежь. В проёме, контрастируя с полумраком зала, появляется молодая фигура: безупречный тёмно-синий костюм с иголочки, галстук-бабочка, блестящие лакированные туфли, идеально зализанные назад светлые волосы и ослепительная голливудская улыбка, которая не отражается в ледяных, немигающих глазах. Этот человек не является членом парламента - у него нет бейджа с трибуны, но он чувствует себя здесь хозяином. Его сопровождает тихий гул невидимых дронов-камер, фиксирующих каждое движение. Это эмиссар «Кибер-Фонда» - главного акционера европейской цифровой экономики.

- Господин Председатель, прошу прощения за вторжение без приглашения, - голос у него бархатный, с едва уловимым трансатлантическим акцентом, но в нём сталь. - Я вынужден прервать это заседание. Наш аналитический отдел настоятельно не рекомендует принимать данный законопроект.

- Это не ваше дело! - Председатель стучит деревянным молотком по трибуне, но удар получается слабым, почти жалким. - Это суверенное решение германского государства! Мы имеем полное право регулировать собственную денежную систему! Мы - независимое демократическое образование!

- Суверенное? - представитель издаёт короткий, тихий смешок, который эхом разносится по рядам. Он медленно идёт по центральному проходу, его шаги гулко отдаются под высокими сводами. - Господин Председатель, позвольте мне напомнить вам свежую статистику. Семьдесят процентов вашего ВВП завязано на контракты с нашими дочерними структурами. Девяносто процентов вашего населения использует наши биометрические паспорта для платежей, передвижений и кредитной истории. Ваши ведущие банки больше не выдают кредиты - они управляют нашими портфелями. Вы не суверенны. Вы - наш надёжный, проверенный партнёр. Двадцать лет взаимовыгодного сотрудничества. Вы правда хотите разорвать эту связь в одночасье из-за какой-то устаревшей идеи о «независимости»?

- Я не позволю вам… - Председатель срывается на хрип, его лицо наливается багровым, молоток снова стучит, но уже хаотично, - я не позволю диктовать нам условия! У нас есть Конституция, у нас есть воля народа! Мы проголосуем, мы примем закон, мы… вернём нашу свободу!

Эмиссар останавливается прямо перед трибуной, задирает голову и смотрит на старого политика снизу вверх с почти отеческим состраданием. Улыбка исчезает с его лица, оставляя лишь маску спокойного расчёта.

- Тогда я рекомендую вам через три часа открыть торговый терминал и лично проследить за динамикой вашего «национального токена». С вашего позволения, мы уже начали подготовку к новой конъюнктуре. Увидите, что такое свобода на практике.

Он щёлкает пальцами - и два бесшумных охранника в чёрных комбинезонах занимают позиции у выхода. Эмиссар разворачивается на каблуках, бросает прощальный взгляд на нескольких присутствующих депутатов, которые прячут глаза, и покидает зал. Дверь захлопывается за ним с тяжёлым, давящим звуком, словно крышка гроба.

Председатель остаётся стоять на трибуне. Его руки дрожат так сильно, что он роняет очки. Он пытается что-то сказать, восстановить кворум, но из горла вырывается лишь сип. Депутаты, сидевшие до этого в оцепенении, начинают нервно перешёптываться, достают коммуникаторы, кто-то уже поднимается и на цыпочках, стараясь не шуметь, покидает зал через боковые двери. Заседание фактически разваливается на глазах, не начавшись.

Ровно через три часа, как и было обещано, мировые биржи всколыхнул мощнейший обвал. «Кибер-Фонд» вывел на продажу многомиллиардные резервы национального токена в течение двух часов, создав искусственный переизбыток и посеяв панику среди держателей. Курс национальной валюты рухнул на девяносто процентов за считанные минуты. Котировки падали так стремительно, что табло на торговых площадках не успевали обновляться - цифры смазывались в сплошную чёрную полосу.

Экономика Германии, ещё утром казавшаяся стабильной, сложилась как карточный домик. Один за другим банки один за другим закрывали свои отделения, блокировали счета, ссылаясь на «технические сбои». Люди, стоявшие в многочасовых очередях у терминалов, видели, как их сбережения - деньги, отложенные на жильё, обучение детей, пенсии, - тают прямо на экранах, превращаясь в ничтожные доли цента. Инфляция взлетела моментально: ещё за обедом буханка хлеба стоила два токена, а к вечеру за ту же буханку просили двести. Цены на продукты, топливо и медикаменты переписывали каждые пять минут, супермаркеты опустели, а по городу прокатились первые стихийные митинги, которые разгоняли уже не полиция, а частные вооружённые контингенты всё того же «Фонда».