Медиум Пустоты и Анатомия Алчности

— Хорошо, оставьте его здесь, вы пока свободны.

Тяжелая дубовая дверь закрылась. Рыцари вышли в коридор, но остались стоять у входа, инстинктивно стараясь держаться подальше от кабинета командира.

Внутри пахло воском и дорогим табаком. Алкаш сплюнул кровавую слюну на мраморный пол.

— Какая честь! — прохрипел он, криво усмехаясь разбитыми губами. — Меня, обычного бродягу, удостоил «чести» сам дворянин своим присутствием.

— О, как ты ошибаешься, — Лорд Аксель растянулся в хитрой, почти акульей улыбке и начал медленно отстукивать пальцем по рабочему столу глухой, похоронный ритм. — Это для меня великая «честь».

Сделав паузу, он подался вперед, пристально глядя прямо в глаза пойманному карманнику. Его взгляд был тяжелее латного доспеха.

— Ты и представить себе не можешь, что тебя ждёт.

Почему-то от этих тихих слов и пронзительного взгляда сердце негодяя похолодело, словно окунулось в ледяную купель, а душа ушла в пятки. У него начало собираться недоброе предчувствие, липким ужасом стекающее по позвоночнику.

Теперь он стал понимать, что попал в казематы инквизиции, в логово самого дьявола. Во вселенной всем известно, что церковь может заставить умолять человека о смерти. Ибо смерть — это спасение от бремени мучительной жизни.

Неожиданно для себя, подчиняясь гипнотическому взгляду капитана, он начал сознаваться во всём, что совершил за свою жалкую жизнь. Слова лились сами собой: он вспомнил даже своё голодное детство, украденную булку хлеба и рассказ про свою маму-прачку, умершую от чахотки. Однако лорд Аксель Милан Готье уже принял решение. Этот материал идеально подходил сыну.

Этого вороватого алкаша отправили в закрытых носилках за час до полуночи в старый собор, где его ожидал Святой Павел.

Павел стоял в крипте собора, освещенной лишь тусклым светом луны, падающим через потолочное окно. Воздух здесь был густым от запаха крови и озона. Когда носилки опустили на каменный пол, юноша откинул крышку.

— Святой отец... что со мной произойдёт? — прошептал воришка, пытаясь отползти назад, но уперся спиной в алтарь.

Павел склонился над ним. В глазах клирика зажегся голубой огонь.

— Ты даже не понимаешь, — голос Павла звучал отстраненно и спокойно, — что удостоился возвыситься в своей никчёмной жизни. Тебе оказали великую честь. Ты не попадёшь в тюрьму или на каторгу, чтобы гнить заживо. Ты обретёшь вечную жизнь, пусть даже не человеком, но приносящим славу артефактом.

Священник достал из складок сутаны кинжал Арокии. Черное стекло лезвия поглощало лунный свет.

— Это клинок Арокии, — продолжил Павел, проводя пальцем по зазубренному краю. — Он закалён болью в течении тысячи лет. Редкий артефакт, добытый в руинах Ламии. Эта ведьма превращала рыцарей в цветы.

— Что вы собираетесь делать?! — Незадачливый воришка смотрел на священника расширенными от ужаса глазами, чувствуя, как намокают штаны.

— Я изготовлю из тебя артефакт «Рука Славы», — Павел говорил это так буднично, будто разделывал рыбу. — Приносящий успех в карьере и общественное признание. Окружающие будут проявлять к владельцу артефакта благосклонность и поддержку.

— Пожалуйста, нет...

— Этот артефакт изготавливается из правой руки вора строго в полнолуние.

Святой Павел взял за запястье дрожащего негодяя. Одним резким движением он заломил руку вора на холодный камень алтаря. Затем юноша поднял кинжал Тьмы. Лезвие вошло в плоть без малейшего сопротивления, словно нож в теплое масло. Ведьмин клинок впитал в себя боль веков, и потому жертва даже не дернулась от первого удара.

Клирик начал произносить заклинание на языке Древних, которому научила его Ламия:

— Алчная душа, твой последний момент сияния славы останется в этой руке.

Воришка пытался закричать, но не мог. Проклятие парализовало его гортань. Он продолжал судорожно открывать рот, хватая воздух, и безмолвно рыдать, умоляя о быстрой смерти, которой ему не дали.

Затем священник методично перешел ко второй части работы. Он взял левую руку воришки, крепко зафиксировав её коленом.

— Мизинец левой руки отвечает за приток богатства, — пояснил Павел самому себе.

Раздался сухой хруст ломаемой кости, а следом — влажный удар клинка. Отрубленные пальцы покатились по алтарю. Ещё один артефакт — «Мизинцы Удачи». Артефакты, приносящие удачу в сфере финансов, будь то казино или лотерея; производство или любой бизнес начнёт приносить колоссальную прибыль. Этот артефакт изготавливают также из мизинцев вора в полнолуние.

Юноша аккуратно завернул трофеи в черный шелк и спрятал их в сумку. Воришка остался лежать на алтаре, истекая кровью, которая тут же впитывалась в древний камень, питая дух собора.

Клирик продвинулся дальше в своем обучении. Теперь он изучал проклятие «Слуги Нежити», требующее участия мстительных духов невинных. Для этого нужен был якорь — предмет, который станет тюрьмой для тысяч детских криков.

Он взял массивное серебряное распятие из ризницы — то самое, которое епископ Алларик прижимал к груди во время проповедей о любви к ближнему.

Павел отнес его на старое кладбище за чертой города, где в общей яме хоронили сирот из богаделен, убитых голодом и побоями наставников. Он оставил распятие воткнутым в рыхлую землю захоронения ровно на один лунный цикл, позволив земле отдать свой яд серебру.

Затем он забрал потемневший крест и опустил его в кадку с мертвой водой — жидкостью, собранной в подвалах морга, чтобы закрепить результат разложения духа.

Положив распятие на язык проклятой жабы, Павел произнес искренние слова ненависти, которые испытывал к епископу Алларику каждое мгновение своей жизни. Каждое воспоминание об унижении стало топливом. Проклятое распятие было готово. Оно омылось болью и кровью на церковном алтаре, впитав в себя всю желчь юного мага.

Прошел месяц. Епископ внезапно начал болеть. Его кожа покрылась гнойными язвами, которые не брали никакие мази лучших лекарей королевства. Старик перестал спать, видя каждую ночь кошмары, где сотни детей тянули к нему свои изъеденные червями руки.

Священник боялся, что за ним пришли демоны Чистилища, однако он и представить не мог, что этого демона он взрастил сам. Своим лицемерием, ложью и жестокостью.

Его бесчисленное зло превратило Святого Павла в Кошмара. В живую волну тьмы, что тёмным приливом поглотит всё Святое Королевство и отправит миллионы душ в переходные земли Чистилища.

Но высокомерному епископу не суждено увидеть триумф ученика, так как его собственную душу поглотит этот юноша, которого он озлобил и сделал своим идеальным палачом.

Обезумевший епископ в припадке бешенства метался по собору, что-то бессвязно бормоча и постоянно озираясь. Его глаза, налитые кровью, не фокусировались ни на одной точке — он вглядывался в пустоту прямо над головами прихожан. А затем старик выбежал на дворцовую площадь, путаясь в полах тяжелой мантии, размахивая руками и истошно крича срывающимся фальцетом:

— Демоны! Демоны! Вы все демоны!

Святой Павел подошел к обезумевшему старику сквозь расступающуюся толпу.

— Ваше преосвященство, что с вами? — юноша склонил голову набок, улыбаясь уголками губ и продолжая наблюдать за агонией души.

А епископ в ужасе от него попятился, поскользнувшись на мокрых булыжниках. В этот момент ему чудилось в лицах зевак оскалы мертвецов и жутких тварей: у мясника выросла кабанья морда, а у стражника вместо глаз зияли провалы черепов. К тому же призраки убитых детей всё время сидели у него на сутулой спине, вытягивая из него жизненные силы ледяными пальцами, превращая некогда властного мужчину в иссохшего старика.

Юный клирик тихо усмехнулся и начал медленно подступать к безумцу, играя на рукояти кинжала Арокии.

— Твоя душа черна, словно грех, Алларик! — голос Павла звучал сладко, но резал слух, как битое стекло. Он сделал театральную паузу. — Твои собственные грехи привели тебя к такому финалу!

Старый епископ выпучил глаза, его челюсть отвисла. Он указал трясущейся, узловатой рукой на юношу.

— Т-т-ты! Это всё ты! Ты запустил Тьму в храм Господа!

Епископ будто прозрел, находясь на самой границе миров жизни и смерти. Сквозь пелену безумия он увидел в юноше ту самую первородную тьму, что пустила корни в его сердце, оплетая разум лозой скверны, но ничего уже не мог с этим сделать.

Всё это время Павел носил с собой «Руку Славы» во внутреннем кармане сутаны. Артефакт воздействовал на окружающих, манипулируя их сознанием и внушая абсолютное доверие. Потому слова юного клирика казались горожанам неоспоримой истиной, гласом самого Неба.

— А не ты ли, епископ, своей алчностью превратил дом Господа в способ личного обогащения, выдирая последние гроши из своих прихожан?

— Ты грабил жителей! — продолжал Павел, наступая. Голос его становился громче, разносясь эхом по площади. — Убивал детей! И продавал девочек в балаган! За эти грехи ты сгоришь в очищающем огне!

Эти слова били точно в цель, разрывая остатки самообладания старика. Епископу нечего было возразить. Он знал, что каждое слово — чистая правда.

— Рыцари! Привяжите епископа к столбу и приготовьте костёр! — громко скомандовал юный клирик, обращаясь к замершей страже. — Он одержим дьяволом! Мы должны сжечь его ради спасения его бессмертной души!

Когда пламя Святого Пламени лизнуло сухие доски, а жар начал плавить кожу, епископ ощутил странное, почти детское облегчение. Боль отступила перед лицом вечности. В этот миг, сгорая заживо, он поднял взгляд и увидел в ясных глазах юноши Волю Господа. Павел мягко улыбнулся, шагнув вплотную к огненному кольцу, раскрыл рот — черный провал Бездны — и пожрал трепещущую душу Алларика. Алчный старик исчез из мироздания уже навсегда.

После казни город вернулся к обычной жизни. Торговцы снова разложили товары, дети играли в пыли, кузнецы били молотами. И всё же после смерти епископа атмосфера ощущалась как-то по-другому. Многие заметили, что после исчезновения этого коварного старика будто солнце стало ярче, а воздух чище.

Аура Святого Павла стала настолько подавляющей, что внушала священный трепет в сердца окружающих. Ему приходилось изрядно себя сдерживать, чтобы случайно не убить горожан энергией источаемой его могущественной душой — простое рукопожатие могло вызвать остановку сердца у обычного человека. Ему часто приходилось проводить время в храме в полном одиночестве, медитируя и совершенствуя дух.

После смерти Алларика Святой Павел занял его пост Верховного Инквизитора и унаследовал все предприятия епископа, в том числе и тот самый бизнес, что когда-то принадлежал его семье Саровских. Однако на этом он не остановился и продолжил реформы в королевстве железной рукой.

Ему удалось запретить торговлю детьми и решить давний вопрос с наказанием дворянства, что десятилетиями избегало ответственности за свои преступления благодаря золоту. Правящий класс святого королевства уже перешел точку невозврата. С этого момента все их проступки будут преданы божьему суду и пройдут очищение в огне инквизиции.

Благодаря этому юноше Святое Королевство Орлей очистилось от внешней скверны и зла. Но бремя власти оказалось тяжелее, чем он предполагал. Чтобы удержать порядок и искоренить гниль аристократии, Павлу пришлось использовать те же методы, что и его враг. Шаг за шагом, сжигая врагов, он сам обратился праведным монстром.

10. Сен-Мари. Спасение Лео.

Лео был ребёнком из церковного приюта, его тайно продала старая монахиня Ирена, занимавшая пост директора. Святой долг заботиться о сиротах, потерявших семью, она превратила в прибыльный бизнес, обрекая детей на рабский труд. Однако тех, кто отличился и привлек её внимание, монахиня продавала аристократам для особых нужд. Таким образом Лео был продан местному алхимику.

Но с чего это всё началось?

Лео был крепким мальчиком, несмотря на скудное питание и режим как в ГУЛАГе. Узкие ребра выпирали сквозь застиранную рубаху, но руки уже бугрились мышцами от бесконечной тачки с кирпичами и холодной воды колодца. Он всеми силами старался выполнять все задания, пытаясь угодить монахине Ирене. Но святая дубачка, увидев его выносливость, отметила его для продажи.

Мальчик полагал, что заслужит уважение или доверие «Святой», но он даже не представлял, как жестоко заблуждался в этом.

— Преподобная Ирена, я выполнил все ваши задания.

— Как все? — старуха оторвалась от своих записей, и тусклый свет масляной лампы выхватил из полумрака её лицо, похожее на печеное яблоко. — Ты и кирпичи перетаскал на стройке! И огород полил до последней грядки! Удивительно!

Старая монахиня разглядывала мальчика так, будто впервые увидела мясную тушу на рынке. Запах ладана не мог скрыть исходящий от неё душок тлена и несвежего жира. Она сразу заприметила его товарные качества и одобрительно кивнула.

— Ты способный юноша, я тобой горжусь. Ты точно станешь героем церкви.

Она обняла Лео липкими, влажными руками, источая приторный аромат дешевых духов. Это прикосновение заставило кожу покрыться мурашками отвращения, но мальчик замер, боясь пошевелиться. Монахиня мысленно вспоминала вчерашнюю встречу с заказчиком. Она искала нужный товар и планировала уже сегодня вечером договариваться о цене.

— Как хорошо, что я тебя нашла, ты просто золотой ребёнок!

Директриса окинула жизнерадостным взглядом юное дарование, а затем, закинув руки за спину, отправилась дальше по своим делам, сохраняя самодовольную улыбку и мурлыкая себе под нос похабную матросскую песенку.

В этот момент Лео испытал непривычное для себя чувство: впервые в жизни его хоть кто-то похвалил. В своих фантазиях он будто обрёл несуществующую маму, о которой так мечтал долгими холодными ночами, свернувшись калачиком на гнилой соломе.

«Этот вредный покупатель такой придирчивый, — думала тем временем святая дубачка, шагая по гулкому коридору, где эхом отдавался детский кашель. — Искал выносливого мальца. Черт! Сколько же он нервов мне потрепал. Его никто не устраивал. Однако Лео — это просто дар божий! Я смогу на нём заработать три годовых бюджета».

На следующий день она встретилась с пожилым мужчиной в серой мантии. Он прибыл в приют сделать пожертвование и заодно осмотреть детей под видом благодетеля.

— Проходите, лорд Огюст, — учтиво лила слащавые речи предприимчивая монахиня, изгибаясь в подобострастном поклоне. Её пальцы то и дело теребили деревянные четки, выдавая хищное нетерпение змеи. Ради этого монашка готова была провести индивидуальную маркетинговую кампанию, ведь её алчная душа жаждала только власти и богатства.

— Вы так любезны, преподобная Мать Ирена, — масляно улыбнулся в ответ благородный старик, поправляя жабо из настоящего кружева.

— Пройдемте сразу в мой кабинет, обсудим все дела.

— Я бы хотел сначала взглянуть на... товар.

— Ох, конечно, сейчас его приведут.

Лео вызвали в кабинет директора. Скрипнув ржавыми петлями, тяжелая дверь отрезала его от унылого двора. Он вошел и смиренно склонил голову, лишь изредка исподлобья поглядывая на незнакомца, утопающего в бархатном кресле.

— Подними голову, мальчик мой, — с деланной любовью «святая мать» подошла и властно обняла юношу за плечи, словно закрывая его собой от сквозняка.

— Посмотрите, лорд Огюст, на его крепкие плечи и мускулистые руки, — старуха продолжала показывать и крутить мальчика, бесцеремонно щупая его бицепсы сухими пальцами. Она демонстрировала его тело, словно племенного бычка на ярмарке.

— Да, действительно, для своего возраста он хорошо сложен, — согласился пожилой аристократ, глядя на ребенка через толстые линзы очков без малейшей эмоции. Он продолжил, задумчиво потирая подбородок. — Думаю, он хорошо справится с «этим делом».

Предприимчивая «святая» начала хищно потирать ладони, предчувствуя удачную сделку. Сухая кожа трещала, как пергамент.

— Видимо, небеса сегодня на нашей стороне, лорд Огюст. Всё же я смогла вам угодить.

— Действительно, впечатляет, вам это удалось, — старик поправил очки, пристально разглядывая Лео, словно оценивая породистого пса. Затем обратился к Святой Матери Ирене. — Я остался доволен качеством товара. Поэтому я решил удвоить выделенную сумму.

— Вы так великодушны, мой лорд! Бог не забудет вашей щедрости, вы точно попадёте в рай! — монахиня всячески лебезила, продолжая хвалить своего благодетеля в надежде и в будущем получать с него прибыль. Слюна летела из её лживого рта, когда она говорила о золоте.

Лео смотрел то на преподобную мать, то на аристократа, ничего не понимая. Они говорят о какой-то сделке и товаре высокого качества, но он нигде не видит этого самого товара. Холод пробежал по спине мальчика липкой волной.

И в этот момент аристократ выходит за дверь кабинета, а директриса отправляет юношу следом за ним, подтолкнув в спину костлявым пальцем.

— Иди, тебе несказанно повезло! Это очень богатый человек. С ним твоя жизнь изменится.

— Что? Я не понимаю? Вы хотите принять меня в семью? — Лео удивлённо смотрел на пожилого мужчину, переводя взгляд с его дорогой обуви, пахнущей новой кожей, на бледное, одутловатое лицо.

— Не задавай глупых вопросов, просто следуй приказам и обслуживай лорда Огюста как следует, — грубо отчитала его предприимчивая монашка, давая прощальный пинок коленом под зад для ускорения.

Но только они собирались покинуть двор приюта, скрипнув калиткой, как дорогу им преградили тени. Экипаж аристократа мгновенно окружили рыцари Святого Престола. Тяжелые латные сапоги ударили о брусчатку, выбивая искры. В наступившей тишине раздались уверенные шаги, и сквозь расступившийся строй вышел епископ Павел.

— Я запретил эту зверскую традицию торговать детьми, — голос епископа Павла прозвучал тихо, но ударил по ушам громче набата. Он стоял неподвижно, и осенний ветер трепал полы его черной сутаны, делая фигуру похожей на осколок ночи посреди белого дня. — Однако леопард не может избавиться от пятен, как и Святое Королевство от своих.

— Что здесь происходит?! — начал паниковать аристократ. Его холеное лицо пошло багровыми пятнами, а руки в перстнях мелко затряслись. — Преподобная мать, вы же сказали, проблем не будет!

Старая монахиня тут же сообразила и начала импровизировать по ситуации. Она мгновенно поменялась в лице: масляная улыбка сползла, уступив место маске праведного гнева. Слегка отстранившись от лорда, она изобразила наигранно-печальный вид, словно вот-вот лишится чувств.

— Да что ты несешь! — взвизгнула святая дубачка, всплеснув руками так резко, что широкие рукава её одеяния захлопали, как крылья стервятника. — Ты решил силой забрать это бедное дитя, если бы не святые рыцари! Ах... — коварная старуха вскинула руку ко лбу и начала идти, шатаясь, будто ноги внезапно отказались держать груз её грехов. Прикусив губу, она пустила струйку алой крови, делая как можно более жалкий вид.

Первое, что пришло ей на ум — разыграть карту жертвы, подставив аристократа под гнев церкви и выйти сухой из воды.

— Что-о-о?! — пожилой мужчина, выпучив глаза, начал хвататься за сердце пухлой рукой, будто у него случился инфаркт от возмущения. Он судорожно тряс кистью и указывал дрожащим пальцем на старую монахиню, брызжа слюной. — Ты же сама меня пригласила, старая карга, а теперь решила предать?!

— Предать? Ха-ха-ха-ха! — смех Ирены звучал скрипуче и безумно, отражаясь от каменных стен двора. — Я служу только Господу! А не грязным аристократам!

— Что за чепуха! — Пожилой лорд с пеной у рта, будто у него начался приступ бешенства, продолжал разоблачать коварную старуху, топая ногами. — Ты служишь не Господу, а лишь своим интересам, паскуда старая! Набиваешь карманы, наживаясь на должности директора приюта для сирот!

Их показная перебранка выглядела столь театрально и нелепо, что Лео на секунду показалось, будто он смотрит дешевую ярмарочную пьесу. Но это был лишь животный страх, попытка сохранить себе жизнь.

Когда на пороге появляются святые рыцари в глухих шлемах, закрывающих лица забралами, в этот день обязательно кто-нибудь умрет. В народе их давно прозвали вестниками смерти. Однако монахиня и аристократ надеялись, что смогут убедить юного священника в своей невиновности, спихнув вину на другого — в таком случае выжить удавалось хотя бы одному.

— Хватит! Довольно! — громко остановил их представление епископ Павел. От звука его голоса вороны испуганно сорвались с крыши собора.

Павел сделал шаг вперед, оказавшись прямо перед съежившейся Иреной. Его взгляд стал тяжелым, давящим, высасывающим воздух из легких.

— Исполняющая обязанности директора Ирена, именем Святого Престола вы обвиняетесь в торговле детьми. Вас казнят через повешенье, а затем разместят тело на площади перед храмом, чтобы птицы выклевали ваши лживые глаза.

Затем он медленно перевел холодный взор на аристократа и продолжил тем же ледяным тоном палача:

— Да, вас тоже повесят вместе с преподобной матерью. На одной перекладине, как парочку влюбленных грешников.

— Вы не можете так поступить! Я молю о милосердии, ваше преосвященство! — Лорд Огюст сложил ладони в молитвенной позе и смиренно склонил голову, а затем искренне заглянул в глаза молодого епископа. Он надеялся разжалобить наивного юнца, используя весь свой опыт придворных интриг, но увидел в этом взгляде лишь абсолютное, звенящее презрение.

— Странно слышать о милосердии от мучителя, — Павел чуть наклонил голову вбок, рассматривая старика, как насекомое под стеклом.

— Если бы я опоздал хоть на минуту, мальчик мог погибнуть! Клянусь честью рода! — залепетал алхимик, пытаясь спрятаться за словами.

Епископ приблизился к аристократу вплотную. Теперь они стояли нос к носу, и запах ладана смешивался с запахом дорогого парфюма и страха.

— Вы же алхимик, лорд Огюст. Вы покупаете живой товар не для утех. Вы ставите эксперименты на детях, превращая их плоть в реагенты. Они умирают в ваших подвалах, прикованные цепями к столам, крича от боли, пока кислота разъедает их кости. Таким образом вы убили уже несколько сотен невинных жертв. Так не лучше ли избавить вас от бремени жизни сейчас, чтобы в будущем никто больше не пострадал от ваших рук?

Святой Павел забрал Лео из приюта, крепко взяв его за плечо — впервые прикосновение взрослого не несло угрозы, а дарило защиту. Епископ лично проследил, как казнили старую монахиню, что продолжала проклятую традицию и тайно продавала детей. Её костлявое тело долго дергалось в петле на промозглом ветру.

Аристократа-лжеца он повесил рядом с ней на главной площади в назидание другим грешникам. Золотые цепи сняли с него еще живого, оставив висеть в одном белье, чтобы каждый нищий мог плюнуть в лицо тому, кто считал себя выше закона.

Позже он назначил нового директора приюта — не из церкви, а гражданское лицо, не имеющее отношения к Святому Престолу. Это был юноша из квартала ремесленников. Его родители вели небольшой бизнес, изготавливая хлебобулочные изделия; запах свежего теста и корицы всегда стоял в их переулке плотной стеной. И как раз в это время к ним обратился молодой епископ с предложением.

— Добрый день, господин Салеван, — голос Павла прозвучал мягко, но от этого торговцу стало только хуже.

— Ваше преосвященство... — мастер Салеван в испуге склонил голову так низко, что едва не ударился лбом о прилавок, ожидая смертного приговора.

Всем известный факт, что церковь убивает и сжигает людей заживо, сдирает кожу и запирает в Железной Деве любого, кто противится воле Святого Престола. И Салеван не исключение, он также придерживался мнения, что церковь — это ад, а священники — демоны в рясе.

Он ожидал подвоха, однако его волнения были напрасны. Всё же этот молодой епископ был выходцем ремесленного квартала, его дед основал компанию Саровских. Так что Павел испытывал некую привязанность к этим местам и достаточно хорошо относился к честным торговцам. К тому же он был ровесником сына мастера — Лукаса.

Павел поклонился торговцу в ответ, чем поверг того в абсолютный ужас. Мастер решил, что у святого отца начался солнечный удар или приступ ереси.