Чужое тело

Он доел, сполоснул миску холодной дождевой водой из бочки у стены и поставил её обратно возле порога старухи. Потом вернулся в каморку, нашёл самые целые обмотки из тех, что были, потуже затянул их на ступнях и щиколотках и снова вышел наружу.

Улица Черноречья была почти пустой. Люди благоразумно прятались от мелкого холодного дождя по домам. Алексей медленно прошёл мимо низких строений и остановился у начала двух узких троп, которые сразу уходили под тёмные, сомкнувшиеся кроны. Правая выглядела чуть более протоптанной и светлой. Левая — уже, темнее и как будто неохотно принимала чужаков.

Он вспомнил вчерашние слова тощего мужика про Гнилой Пень и про левую тропу.

— Ну конечно, — тихо сказал он сам себе. — Именно левая. Классика.

Алексей сделал первый шаг под деревья.

Воздух изменился сразу и очень заметно. Стал плотнее, влажнее, тяжелее. Запах прелой листвы, мокрой старой коры и той самой странной сладковато-горькой нотки усилился в несколько раз. Свет почти исчез. Даже унылое серое утро здесь мгновенно превращалось в глубокие ранние сумерки. Под ногами неприятно хлюпала мокрая земля вперемешку с прошлогодними листьями и мелкими ветками.

Вибрация в груди отозвалась мгновенно и почти жадно. Стала громче, настойчивее, будто искренне обрадовалась возвращению в знакомое место.

Алексей шёл очень медленно, считая шаги в уме. Каждые пятьдесят шагов останавливался, прислушивался, медленно осматривал пространство вокруг. Лес молчал. Полностью. Не было слышно ни птиц, ни звериного шороха, ни даже обычного ветра в кронах — только редкие тяжёлые капли, срывающиеся с высоких веток, и его собственное сбитое дыхание.

На двухсотом шаге он впервые отчётливо почувствовал, что за ним кто-то есть.

Не шаги. Не хруст. Не дыхание. Просто тяжёлое, внимательное ощущение чужого взгляда точно между лопаток. Алексей остановился как вкопанный и медленно, очень медленно повернулся. За спиной была только чаща — тёмные стволы, мокрый мох, полумрак и тишина. Никого.

Он простоял ещё долгую минуту, потом всё-таки продолжил путь, теперь постоянно бросая короткие взгляды через плечо.

Вибрация теперь гудела почти без перерывов. Иногда между пальцами сами собой вспыхивали короткие холодные сине-фиолетовые искры, и Алексей каждый раз гасил их усилием воли. После каждой такой вспышки во рту появлялся резкий привкус железа, а в висках начинало тихо и противно стучать.

На четырёхсотом шаге тропа внезапно чуть расширилась. Справа от неё лежало огромное поваленное дерево, почти полностью покрытое толстым слоем мха, лишайника и странных тёмных грибов. Алексей подошёл ближе и после небольшой паузы осторожно коснулся коры раскрытой ладонью.

В ту же секунду вибрация ударила так сильно и резко, что ноги подкосились и он тяжело осел на колени прямо в мокрую грязь.

Перед глазами вспыхнуло то самое холодное, глубокое пространство, которое он уже мельком видел прошлой ночью. Только теперь оно было намного ближе и отчётливее. Он почти физически почувствовал запах — глубокий, сырой, земляной, очень древний. И ещё что-то поверх запаха. Будто очень далёкий, очень тихий, но настойчивый зов.

Алексей рывком отдёрнул руку от ствола. Вибрация постепенно спала, но не до конца. В груди осталась тупая, тянущая, неприятная боль, будто кто-то сильно ударил кулаком под дых.

Он ещё несколько мгновений сидел на мокрой земле на четвереньках и тяжело, хрипло дышал.

— Так, — прошептал он сорванным голосом. — Значит, ты здесь. Или что-то очень на тебя похожее.

Он с трудом поднялся, держась за скользкий ствол, и после короткой передышки продолжил идти. Теперь ещё медленнее и осторожнее. Тропа начала заметно петлять. Иногда он замечал странные детали: на коре некоторых старых деревьев были тёмные пятна, словно её выжгли изнутри сильным жаром, а на земле кое-где лежали мелкие кости животных, аккуратно сложенные в небольшие кучки, будто их кто-то специально собирал и оставлял.

На семисотом шаге тропа внезапно и совершенно неожиданно оборвалась.

Перед ним открылась небольшая круглая площадка, странно чистая по сравнению с остальным лесом. В самом её центре торчал огромный чёрный пень — старый, трухлявый, почти полностью разрушенный временем и влагой. Земля вокруг него была неестественно голой, будто здесь уже много лет не росли ни трава, ни мох, ни даже грибы.

Гнилой Пень.

Алексей остановился точно на краю этой площадки и долго просто смотрел, не решаясь сделать следующий шаг. Вибрация внутри него сейчас пела почти радостно. Холодно, зло, голодно — но почему-то радостно.

Он всё-таки сделал шаг вперёд.

Потом ещё один.

Когда он подошёл к чёрному пню на расстояние вытянутой руки, воздух вокруг вдруг стал совершенно тяжёлым и густым. Уши резко заложило. Перед глазами поплыли тёмные пятна. Вибрация внутри взревела так, что стало больно.

Алексей тяжело упал на колени и упёрся обеими ладонями в холодную голую землю.

И тогда он увидел.

Не обычными глазами. Чем-то другим, что теперь жило внутри него. Под пнём, очень глубоко в земле, что-то было. Большое. Непомерно древнее. Спящее. Но уже не крепко спящее. Оно почувствовало его искру и медленно, тяжело, неохотно поворачивалось в его сторону.

Алексей задыхался. Холод расползался от солнечного сплетения по всему телу, сковывая мышцы. Он ясно понимал, что ещё несколько мгновений — и его просто вывернет наизнанку этой чужой силой.

С огромным, почти звериным усилием он отполз назад, за невидимый край площадки. Только там вибрация постепенно стихла до привычного низкого гула. Руки тряслись мелко и неотступно. Изо рта шёл густой белый пар, хотя сам дождь был altogether не таким уж ледяным.

Он ещё долго сидел, прислонившись спиной к ближайшему дереву, и пытался выровнять дыхание.

— Ну и гадость, — хрипло выдохнул он наконец. — Прямо родная какая-то.

Через несколько минут он всё-таки заставил себя подняться. Ноги держали плохо и предательски дрожали. Алексей бросил последний долгий взгляд на чёрный пень и медленно, крайне осторожно пошёл обратно по той же тропе.

Обратный путь занял почти вдвое больше времени. Несколько раз ему с абсолютной ясностью казалось, что сзади снова кто-то есть и внимательно наблюдает. Один раз он даже резко обернулся на сто восемьдесят градусов и на долю секунды увидел между тёмными стволами что-то высокое, тонкое и совершенно чёрное. Но когда моргнул — там уже ничего не было, только стволы и мокрый мох.

Когда он наконец выбрался из леса обратно к огородам Черноречья, уже почти полностью смеркалось. Ноги дрожали так, что он едва не падал. Голова кружилась. Вибрация в груди была тихой, но какой-то странно сытой и довольной.

Старуха стояла у своего дома под навесом и смотрела на него тяжёлым, почти немигающим взглядом.

— Залез, — сказала она не вопросом, а утверждением.

Алексей молча кивнул, чувствуя, как по спине под рубахой стекают холодные струйки.

— И живой вернулся. Прямо чудеса какие-то. — Она подошла ближе, внимательно осмотрела его с ног до головы, задержавшись на глазах и дрожащих руках. — Руки трясутся. Глаза красные. Значит, близко подошёл. Ближе, чем следовало. Дальше не ходи. Оно тебя уже заметило. Теперь будет намного легче притягивать.

Алексей вытер мокрое лицо рукавом и хрипло спросил:

— Что это?

Старуха долго молчала, глядя куда-то мимо него, в сторону чёрного леса. Потом тихо, почти шёпотом ответила:

— Старое. Очень-очень старое. Раньше здесь жили другие люди. Задолго до нас. До города. До всех этих сборщиков долгов. Они что-то закопали. Или кого-то. А теперь долгие дожди размыли землю, и оно начинает шевелиться. Твоя искра для него как яркая свеча в совершенно тёмной комнате. Оно тебя видит. И хочет.

Она резко развернулась и пошла к себе в дом.

— Иди ешь, пока даю. И постарайся поспать. Завтра уже будет второй день. А Жгтун не любит ждать лишнего.

Алексей ещё некоторое время стоял под мелким холодным дождём и смотрел ей вслед. Потом медленно, тяжело пошёл к своей каморке.

Внутри он сел на топчан, даже не сняв насквозь мокрых обмоток, и долго сидел совершенно неподвижно, глядя в одну точку.

Под закрытыми веками всё ещё стоял огромный чёрный пень и то холодное, непомерно большое, голодное присутствие, которое медленно поворачивалось к нему где-то глубоко под землёй.

Вибрация тихо и довольно мурлыкала у него в груди, будто сытый зверь.

Алексей медленно, очень устало улыбнулся в полумрак каморки — криво и совсем не весело.

— Ну здравствуй, — прошептал он. — Раз ты меня уже заметило… давай хотя бы знакомиться по-нормальному.

За окном чёрный лес продолжал молчать.

Но Алексей теперь точно знал: это молчание больше никогда не будет пустым.

И у него оставалось всего два дня.

Глава 4. Второй день

Второй день начался с того, что Алексей проснулся от собственного сдавленного крика.

Он сидел на топчане, тяжело дыша через рот, и ещё несколько секунд не понимал, где находится и кто он такой. Перед глазами всё ещё стоял огромный чёрный пень и то холодное, непомерно большое присутствие, которое медленно, но неотвратимо поворачивалось к нему. Сердце колотилось так бешено, будто пыталось проломить рёбра. Вибрация в груди гудела громко, тревожно и почти зло, будто тоже только что пережила тот же самый кошмар.

— Тихо, — прошептал он сорванным, чужим голосом. — Тихо ты. Мы ещё не там. Ещё рано.

Он потёр лицо обеими ладонями, чувствуя, как трясутся пальцы, и спустил ноги на холодный деревянный пол. Тело ныло сильнее, чем вчера. Мышцы будто налили свинцом и оставили на ночь под дождём. Особенно неприятно болели ладони — те самые, которыми он вчера упирался в голую землю у пня. Кожа на них была слегка покрасневшей и чувствительной.

За окном уже начинало светлеть. Дождь закончился, но небо оставалось низким, тяжёлым и какого-то грязно-серого цвета. Алексей с трудом встал, подошёл к бочке с дождевой водой у стены каморки и умылся прямо оттуда. Холодная вода немного помогла прийти в себя и сбить остатки кошмара.

Старуха, как всегда, уже была на ногах. Когда Алексей показался на пороге, она сидела на своей низкой скамейке и снова чинила ту же грубую сеть. Увидев его лицо, только тяжело покачала головой.

— Снится уже, значит. Быстро ты. Обычно люди дольше держатся, прежде чем оно начинает лезть в голову.

— Что именно снится? — спросил Алексей, хотя ответ примерно знал.

— Оно. Раз уж заметило по-настоящему — будет звать. Особенно по ночам, когда защита слабее. Кто-то сходит с ума за неделю. Кто-то раньше. Ты пока ещё держишься и даже глаза осмысленные. Это либо очень хорошо, либо очень плохо. Времени покажет.

Она молча протянула ему глиняную миску с кашей и добавила уже совсем тихо, почти вполголоса:

— Сегодня второй день. Завтра Жгтун. Если собираешься хоть что-то сделать — делай сегодня. Завтра будет уже поздно что-либо менять.

Алексей кивнул, забрал еду и сел прямо на мокрый порог своей каморки. Каша оказалась всё той же серой, густой и почти безвкусной, но он заставлял себя есть медленно и тщательно. Силы были нужны любые, даже такие.

Пока жевал, он пытался разложить по полочкам всё, что уже успел понять за эти короткие сутки.

Искра внутри него — вовсе не случайный сбой и не подарок судьбы. Она чётко реагирует на опасность, на сильный страх, на определённые места силы. Особенно яростно и голодно — на то, что спит под Гнилым Пнём. Причём реакция идёт в обе стороны: он чувствует это присутствие, и оно безошибочно чувствует его.

Это одновременно пугало до дрожи и… странным образом интересовало. Старый Алексей Морозов, который полжизни провёл за починкой чужих кривых и нестабильных систем, сейчас смотрел на эту вибрацию почти профессиональным взглядом. Нестабильный процесс. Есть явные триггеры. Есть обратная связь. Есть даже что-то вроде усиления сигнала. Значит, теоретически можно научиться его хоть немного контролировать.

Практически пока получалось скверно и больно.

После еды он не побежал сразу в лес, как могла бы поступить более импульсивная часть его нового тела. Вместо этого сел у стены каморки, вытянул дрожащие ноги и начал экспериментировать намного осторожнее и методичнее, чем вчера.

Сначала он просто слушал вибрацию. Не давил на неё, не пытался силой вызвать искру. Просто наблюдал, как она меняется от спокойного дыхания, от направления мыслей, от взгляда в сторону чёрного леса. Когда он намеренно думал о старой серверной, о знакомом ровном гуле вентиляторов и мигающих зелёных лампочках — вибрация чуть затихала и становилась ровнее. Когда вспоминал удар затылком о бетонную урну и белый фонтан кефира в воздухе — она дёргалась раздражённо и коротко. А когда представлял огромный чёрный пень и то, что под ним — становилась громче, плотнее и заметно голоднее.

— Ха, — тихо и хрипло хмыкнул он. — Даже здесь своя корпоративная культура. Не любит, когда вспоминаешь старое начальство.

Он попробовал вызвать искру уже осознанно. Медленно. Аккуратно. Как будто настраивал очень чувствительный измерительный прибор, который может сгореть от малейшего перегруза. Представил, что ловит слабый, нестабильный сигнал и усиливает его совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы увидеть.

Между пальцами появилась тонкая, дрожащая нить сине-фиолетового света. На этот раз она была заметно стабильнее вчерашней. Он удержал её почти пять полных секунд, прежде чем отпустить. Рука после этого ощутимо онемела, но уже не так сильно, как раньше. Привкус железа во рту стал почти привычным фоном.

— Прогресс, — пробормотал он с кривой усмешкой. — Целых пять секунд чистого горения. Ещё немного упорства — и можно будет сделать себе карманный фонарик. Или поджечь брови. Зависит от настроения.

К середине дня он уже мог удерживать искру около семи-восьми секунд подряд и даже слегка направлять её — влево, вправо, чуть вверх. Слабо, с огромной потерей сил и с постоянным риском, что она вырвется из-под контроля, но всё-таки мог. Каждый раз после такого упражнения приходилось долго сидеть неподвижно и ждать, пока мир перестанет слегка плыть перед глазами.

Тощий мужик с сетью шрамов на лице появился совершенно неожиданно. Просто подошёл и молча сел рядом на старое поваленное бревно, доставая из кармана очередную мятую самокрутку.

— Ты вчера далеко ходил, — сказал он без всяких предисловий, глядя куда-то в сторону леса. — Видно по глазам. И по тому, как руки дрожат до сих пор.

Алексей не стал отпираться. Смысла не было.

— До самого пня.

Мужик тихо, почти уважительно присвистнул.

— И вернулся живым. Уважаю. Большинство после первого настоящего контакта либо больше никогда туда не ходят, либо ходят — и уже не возвращаются. Что там увидел?

— Спит. Но уже некрепко. И оно меня заметило. По-настоящему.

Мужик долго молчал, выпуская тонкие струйки дыма в сырой воздух.

— Тогда тебе совсем плохо. Оно теперь будет звать сильнее и настойчивее. Особенно по ночам, когда воля слабеет. Некоторые начинают сами вставать и идти. Ногами. Прямо во сне. Утром их уже нет, только пустая постель и открытая дверь.

Он затянулся ещё раз, потом неожиданно полез во внутренний карман куртки и протянул Алексею маленькую, туго набитую тряпичную сумочку.

— Возьми. Трава одна редкая. Горькая до ужаса. Если совсем припрёт и начнёт тянуть так, что не можешь сопротивляться — жуй. Не лечит и не спасает полностью, но голову на короткое время проясняет. Старуха эту траву знает, но тебе сама никогда не даст. Скажет, что ещё рано и не заслужил.

Алексей молча принял сумочку. Ткань была грубой, а внутри что-то сухое и ломкое шелестело.

— Почему помогаешь? — спросил он прямо. — Тебе какая с этого выгода?

Мужик пожал плечами и потушил самокрутку о подошву.

— Потому что Жгтун три года назад забрал моего младшего брата. В те самые каменоломни под Вайрденом. Писем с тех пор ни одного. И потому что ты первый за очень долгое время, кто после настоящего контакта с пнём вернулся на своих двоих и ещё умудряется шутить. Редкостью стал такой товар в наших краях.

Он встал, коротко кивнул и ушёл прочь, не прощаясь и не оглядываясь.

Алексей ещё некоторое время сидел неподвижно, разглядывая сумочку, потом спрятал её за пазуху рядом с холодной металлической пластиной Жгтуна.

Оставшуюся часть дня он провёл между своей каморкой и самым краем леса. Глубоко не заходил. Просто сидел на границе, там, где кончались огороды и начинались первые тёмные стволы, слушал вибрацию и методично учился не давать ей полностью захватывать внимание и волю. Иногда получалось неплохо. Иногда она всё равно прорывалась и заставляла его на несколько мгновений забывать, кто он такой. К вечеру он уже мог удерживать искру почти десять секунд подряд и даже слегка согревать ею кончики пальцев — крошечный, почти смешной, но совершенно реальный прогресс.

Когда совсем стемнело и мелкий дождь снова начал накрапывать, он вернулся в каморку, плотно закрыл дверь на деревянный крючок и сел на топчан.

Ночь обещала быть очень тяжёлой.

Он это чувствовал заранее всем телом. Вибрация уже начинала медленно подниматься, будто предвкушая момент, когда сознание ослабнет.

Алексей достал из сумочки щепотку горькой травы, отщипнул совсем маленький кусочек и осторожно разжевал. Вкус оказался отвратительным — горький, сильно вяжущий, с резким металлическим послевкусием. Но через несколько минут голова действительно стала чуть яснее и твёрже. Вибрация не исчезла, но будто отошла на полшага назад, дав ему немного пространства.

Он лёг поверх одеяла и закрыл глаза.

Сон накрыл быстро и сразу оказался тяжёлым, вязким, почти физически давящим.

Снова огромный чёрный пень. Снова пронизывающий холод. Снова то присутствие, которое теперь было заметно ближе, чем в прошлый раз. Оно уже не просто медленно поворачивалось. Оно тянулось к нему длинными, совершенно невидимыми, но отчётливо ощутимыми щупальцами. Алексей во сне пытался отступить, сделать хоть шаг назад, но ноги налились свинцом и совершенно не слушались. Холод лез под кожу, под рёбра, прямо к сердцу.

Он проснулся резко, с полузадушенным криком, который сам же успел зажать себе ладонью.

В каморке стояла мёртвая тишина. Только дождь снова тихо накрапывал по крыше.

Но вибрация внутри орала почти нечеловеческим голосом.

Алексей сидел на топчане, тяжело и часто дыша, и вдруг с ужасом понял, что его руки сами собой слабо светятся. Тонкие сине-фиолетовые нити ползли по пальцам, по запястьям и выше, будто искали любой возможный выход наружу.

Он изо всех сил сжал кулаки, пытаясь заставить свет погаснуть. Получилось не сразу. Пришлось вложить почти всю оставшуюся волю и кусок горькой травы, который он успел засунуть за щёку.

Когда вспышки наконец исчезли, он дрожащими руками отломил ещё один кусочек травы и медленно зажевал.

— Нет, — тихо и очень твёрдо сказал он в темноту каморки. — Не сегодня. Ты меня ещё не заберёшь. Услышал?

За окном, где-то в глубине леса, снова раздался тот самый низкий, протяжный, голодный звук.

Только на этот раз он был заметно ближе.

Намного ближе, чем вчера.

Алексей медленно поднялся на ноги, подошёл к маленькому окну и осторожно прижался лбом к холодному мутному стеклу.

Между крайними деревьями, точно там, где начиналась левая тропа к Гнилому Пню, стояло что-то высокое, тонкое и совершенно чёрное. Оно не двигалось. Просто стояло неподвижно и смотрело прямо на его каморку.

Вибрация внутри взвыла от мгновенного узнавания.

Алексей отступил на один шаг назад.

Чёрная фигура медленно, почти вежливо склонила голову набок, будто кивая в знак приветствия.

Потом так же тихо и беззвучно растворилась между стволами, будто её никогда и не было.

Алексей ещё долго стоял посреди тёмной каморки и слушал, как бешено колотится чужое сердце.

До прихода Жгтуна оставался всего один день.

А лес уже начал сам выходить к нему навстречу.

Глава 5. Последний день

Глава 5. Последний день

Третий день Алексей встретил уже не лёжа.

Он сидел на пороге своей каморки ещё задолго до рассвета, закутавшись в дырявое одеяло, и молча смотрел в сторону чёрного леса. Спать после ночного появления высокой тёмной фигуры почти не хотелось. Да и не получалось. Вибрация в груди вела себя странно и тревожно — то затихала почти до еле слышного шёпота, то вдруг вспыхивала коротким, голодным, почти нетерпеливым пульсом, будто проверяла, на месте ли он ещё.

— Я здесь, — тихо сказал Алексей в сырой предрассветный воздух. — Никуда не делся. Рано радуешься.

Старуха появилась тогда, когда небо только-только начало сереть. Она молча поставила перед ним миску с привычной серой кашей и села рядом на перевёрнутое старое ведро, поправив платок.

— Не спал, — сказала она не вопросом, а констатацией факта.

— Не особо получилось.

— Фигуру видел?

Алексей коротко кивнул.

Старуха долго молчала, глядя на тёмную зубчатую полоску леса над огородами.

— Значит, оно уже не просто зовёт по ночам. Оно выходит. Раньше такого не водилось. Или водилось очень давно, и те, кто это видел, предпочитали об этом навсегда забыть. Тебе сегодня придётся решаться. Либо бежать прямо сейчас, пока Жгтун ещё не приехал и пока ноги держат. Либо оставаться здесь и надеяться, что твоя искра заинтересует его сильнее простого долга. Третьего варианта мне что-то не видно.

— А если я снова пойду к пню? — спросил Алексей почти спокойно.

Старуха посмотрела на него так, будто он вслух предложил прыгнуть в прорубь с тяжёлым камнем на шее.

— Тогда я тебя даже хоронить не стану. Просто скажу Жгтуну, когда он приедет, что ты сам ушёл в лес и не вернулся. Он даже бровью не поведёт. Для него это будет самым обычным исходом.

Она тяжело поднялась, отряхнула подол и ушла к себе, не дожидаясь никаких ответов.

Алексей доел кашу почти ничего не чувствуя. Вкус давно перестал иметь значение. Потом медленно поднялся, потуже затянул обмотки на ногах и направился к дальнему краю деревни.

Сегодня он не стал заходить в чащу глубоко. Просто нашёл относительно сухой старый пень у самой границы леса, там, где ещё можно было рассчитывать на остатки дневного света, сел и начал работать с вибрацией. Медленно. Методично. Почти упрямо. Как будто у него впереди был не один-единственный день, а целый месяц спокойной отладки нестабильной системы.

Он учился теперь не просто удерживать искру между пальцами, а чувствовать, в какую сторону она хочет течь сама. Иногда она тянула вниз, прямо в землю. Иногда резко разворачивалась в сторону чащи. Иногда вдруг вспыхивала совершенно без его воли, будто отвечала на какой-то далёкий, неслышный зов.

К середине дня он уже мог удерживать относительно стабильную нить сине-фиолетового света почти пятнадцать секунд подряд. После каждого такого подхода руки тряслись так сильно, что приходилось подолгу сидеть, уткнувшись лбом в колени и пережидая волны тошноты, но результат был налицо.