Старый дуб

Элизабет [E : Elizabeth]

Двадцать вторая комната была угловая, светлая, с двумя большими окнами. В ней всегда пахло морем. Ее улыбчивый хозяин сиял по утрам, как солнечный блик рассветного штиля. На стенах висели выгоревшие акварели, по столу всегда были рассыпаны карандаши. Пока я застилала кровать, Питер обычно трогал их кончиками пальцев, катал осторожно по столу, прикрыв глаза. Я прибирала комнату, поливала цветы, складывала одежду в шкафу, и Питер, вероятно приняв меня за горничную в отеле, неловко хлопал по карманам брюк, затем — пиджака, осторожно откашливался:

— Извините, сколько я вам должен? Не уверен, что у меня есть наличность.

— Ваша жена Элизабет уже все оплатила, — обычно отвечала я.

Было очень важно упомянуть жену. Тогда Питер радостно потирал руки, смеялся:

— Ах да, конечно, Лиза.

Это имя давало ему покой и уверенность, когда он был в недоумении, когда не понимал, где находится и почему вдруг один, в этой комнате, из окон которой видны только верхушки вишневых деревьев и поле для крикета.

Он помнил себя с довольно раннего возраста, но все какими-то урывками: то летним вечером он бежит рысью за сладостями в местный магазинчик, то с братьями и сестрами стоит у елки, а вот слушает по радио «Путешествие с кочевником» и отчетливо видит дом на утесе, поиски жемчуга, нападение дикой кошки. Лиза всегда была рядом: честно делила пополам жевательную резинку, осторожно трясла и прикладывала к уху коробкú, пытаясь догадаться, что внутри, или вечерами слушала с ним по радио «Детский час». Еще он помнил, как мама однажды купила бананы. Питер заметил, как приятно волнуют эти цвета, говоря на неизвестном ему языке: горящее желтое пятно на голубом блюде. Он никогда прежде не видел и не пробовал бананов. Они с Лизой растянули свою связку на несколько дней и распевали слова популярной когда-то песенки: «Да! У нас нет бананов, у нас нет бананов сегодня!»

В карманах его шортиков постоянно болтались глиняные кубики: камешки Джека — игра, в которую они играли часами. Лиза так проворно ловила тыльной стороной ладони подброшенные в воздух кубики, что выиграть у нее было почти невозможно. Она бегала с ним на станцию смотреть поезда и записывать номера прибывающих паровозов в большую тетрадь, а если повезет, то и их названия, чтобы у Питера была самая внушительная в округе коллекция и он заткнул за пояс всех задавак.

Всегда самый высокий среди сверстников, голубоглазый блондин, Питер рос добрым, щедрым, покладистым и смешливым. Лиза была полной противоположностью: невысокой брюнеткой, косолапой, хмурой, прижимистой и упрямой. Она напоминала небольшую этажерку — широкую и надежную. На ее круглом лице светились живые, умные глаза, словно их выдали ей в спешке, не проверив адресата. Питер, конечно, часто уступал Лизе, играл с ней, но он же не девчонка, чтобы скакать на скакалке или прыгать в классики. Они с мальчишками гоняли на самодельных самокатах, сражались каштанами на веревках, играли в прятки на фабричных задворках.

Питер был слишком маленьким, чтобы помнить рождественские бомбежки сорокового года, когда немцы разрушили Дворцовый театр, Манчестерский собор и жилые здания в центре города, но послевоенные очереди, карточки, одежда, которую он донашивал за братьями, навсегда врезались в память.

После школы он уехал в Лондон и поступил в Королевский колледж искусств. Существование счастья кажется мне сомнительным, однако Питер вспоминал эти годы как самые радостные, волнующие и счастливые. Казалось, Питер и послевоенная Британия вместе проходили курс лечения и отвлекались от переживаний яркими вспышками цвета, разнообразием форм, идей и образов. Годы дымящихся руин, вынужденной экономии, штопаных одежд, стоптанной обуви, всего темного, мрачного неизбежно сменились послевоенным модерном — временем надежды, новаторства, кричащих цветов, безумных коллажей и революционного поп-арта.

Питер влезал в долги, не спал в мастерской до рассвета, спорил до хрипоты и выпивал до беспамятства. Лиза приезжала раз в месяц с сестрой, привозила фрукты из их сада, прибирала в его каморке, одалживала денег, выслушивала его восторженные речи и смотрела его новые работы. Вечерами они гуляли по набережной, взявшись за руки. Они оба не припомнят смущенных признаний или неуверенности первых встреч, словно любовь друг к другу была у них врожденной или чем-то однажды раз и навсегда решенным. Свет фонарей отражался в темной воде Темзы, где-то играла музыка, гуляли нарядные пары — бережливая Лиза сохранила эти счастливые воспоминания на всю жизнь. По окончании колледжа они поженились.

Оформляя однажды маленькую книжку для первенца, сочиненную Лизой, Питер обнаружил страсть к яркой, детальной и веселой иллюстрации. Со временем он наладил сотрудничество с ведущими издательствами Британии и неожиданно для себя и окружающих стал известным детским иллюстратором.

Всегда неприметная Лиза из идеальной домохозяйки конца пятидесятых постепенно превратилась в ось их семьи, вокруг которой крутились новые контракты с издателями, закупка красок, кистей и бумаги, вызов сантехника, ипотека, школа для мальчиков, сбережения на летний отпуск, семейные праздники. Она позволила ему остаться в мире детских книг, игр и проказ, дала возможность быть рассеянным, беззаботным, таким любопытным пассажиром со съехавшей на затылок шляпой, путешествующим налегке. В затруднительных ситуациях он обычно говорил, многозначительно подмигивая: «Я посоветуюсь с женой. В ней, как в нашей королеве, бездна здравого смысла».

— Питер, если ты голоден, я могу проводить в столовую, — предложила я.

Он любил поесть. Каждое утро ему подавали английский завтрак с яичницей и беконом, овсяную кашу и тост. Если к нему подходил кто-нибудь из дам, он вставал, здоровался и ждал, пока они присядут за стол. Мэри обычно улыбалась в ответ: