Старый дуб

Анна смеялась и кивала. Я всегда считала удачным союз, в котором жена смеется над шутками мужа. Когда смеется только жена — брак идеальный. Их семейная жизнь, несомненно, состоялась. Оба были на пенсии, кажется, со времен холодной войны. Порой они неспешно прогуливались мимо моего сада, спрашивали, в порядке ли я, желали мне хорошего дня, и я наблюдала, как их белоснежные головы тихо плывут над оградой и исчезают за кустарником остролиста. Я никогда не видела их порознь.

Вся их жизнь мне кажется добропорядочной, размеренной и обстоятельной. Еще в начале декабря куплены и упакованы подарки, Дэвид усаживается за письменный стол, надевает очки для чтения и составляет рождественский список, согласно которому тщательно подписывает каждую открытку из высокой пачки на столе. Анна в фартуке напоминает из кухни: «Дорогой, а как насчет Виктории из Зимнего коттеджа?» Он выбирает для меня детскую открытку с веселым снеговиком…

Открыткой я украсила мою каминную полку. На следующее утро медсестра ночной смены сообщила, что Эрик из двадцать пятой комнаты отказывается есть и пить, у него небольшая лихорадка, за ним установлено наблюдение каждые полчаса, и присвоен статус «End of life» *.

{* End of life — конец жизни.}

К Эрику пришла попрощаться дочка, такая же худая и печальная. За окнами в маленькой тисовой роще заливались птицы, яркое солнце пробивалось густыми морозными снопами сквозь задернутые занавески.

— Добрый день, Эрик, — сказала я, войдя в его комнату, — а вот и твой обед. Сейчас мы хорошенько покушаем. Ты же не собираешься вот так взять и свалить? — добавила шепотом я. — Ты только посмотри в окно! Не спеши, еще успеешь.

Когда-то, очень много лет назад, Эрик был художником. На стенах висят южные пейзажи нездешней палитры. Он много путешествовал по Африке, играл в крикет, но после смерти жены потерял ко всему интерес и жизнь затянуло льдом, как пруд в Диком Саду, оставив крохотную полынью: выбраться утром в магазин за газетой и пакетом молока, просмотреть спортивные новости, подстричь газон. Дочки навещали, привозили продукты, уговаривали выйти с ними прогуляться или посетить местную ежегодную ярмарку, но получали равнодушный отказ. Со временем развилась деменция, он перестал ходить и вот уже года три не разговаривал, порой бывал агрессивен. Сиделка на дому не справлялась, и было решено перевезти его к нам.

Я провела гораздо больше времени, чем положено, пытаясь накормить и напоить Эрика. Он одолел четверть пюре и совсем немного рыбы, полстакана сока.

В течение нескольких дней я пользовалась любой возможностью заскочить в комнату Эрика, чтобы лишний раз напоить его, включить спортивный канал, проветрить комнату. Мне казалось, что он начал меня узнавать и в ответ на мои вопросы утвердительно кивать. Через пару дней мы помогли ему принять душ. Вечером я зашла напоить его теплым молоком перед сном.

Коллеги, имена которых я еще не запомнила, каждый день вручали мне конверты с открытками, спрашивали, купила ли я подарки и какие у меня планы на Рождество. У меня не было ни подарков, ни планов.

Сочельник выдался тяжелым из-за наплыва гостей. Родственники постояльцев спешили поздравить всех — вручить сладости, открытки со словами благодарности. Сын Маргарет сыграл в столовой рождественские песни на гитаре. Маргарет обводила всех счастливым взглядом влажных глаз и приговаривала: «Это мой сын». Внучка Салли пришла в костюме Санты и раздавала лотерейные билеты. Жена Питера принесла рождественский пудинг.

Родственники, редко навещающие постояльцев, были требовательны, строги и, казалось, ни на минуту не забывали сумму ежемесячного счета, который выставлял дом престарелых: «Не могли бы вы принести дополнительную подушку? Я вижу, маме неудобно так сидеть», «Бабушка капнула соком на блузку, поменяйте ее, пожалуйста», «Принесите вазу и ножницы, эти цветы нужно срочно подрезать и поставить в воду». Они нуждались в повышенном внимании, им непременно нужно было помочь открыть окно, принести дополнительный стул или салфетки, показать, где они могут помыть руки и куда выбросить упаковку от их подарков.

Они приносили громоздкие статуэтки, жесткие, тесные туфли, красивую, но неудобную одежду, которую так трудно надевать на скованные тела постояльцев с деменцией. Они громко говорили в столовой, ни к кому не обращаясь: «Подарил тете Китса в прошлом году и не смог его найти в комнате. Тетя всегда любила стихи» или «Я надеюсь, мама часто бывает на свежем воздухе». Тетя пожевала знаменитые оды и залила их чаем, но мы не решились рассказать об этом племяннику. Высокомерные гости расспрашивали менеджера и его заместителя о состоянии здоровья родственников, участливо кивали, обещали купить ночные сорочки или теплые носки, чтобы потом пропасть до Пасхи.

В многолюдье и суматохе я почему-то запомнила, как Корнел держал кого-то за пуговицу пиджака в коридоре: «Сорок метров колбасы ручной работы. Можете себе представить?»

К концу смены ныла спина, гудели от усталости ноги. Корнел поделился со всеми мясным рулетом. Оказалось очень вкусно. В столовой было необычно тихо, цветные огоньки мерцали на искусственной елке в углу, Салли уснула на диване, Даниель заполнял сестринский план. Я приготовила нам чай. Корнел смотрел в темное окно:

— Эх, если б вы знали, каким было Рождество в моем детстве. В деревне. Счастье. Чистое счастье. Мама пекла козонак, делала сармале, салаты, ребрышки… — Он вздохнул и отрезал еще один ломтик рулета. — Сегодня по всей Румынии в каждом доме — бедном ли, богатом, — у всех накрыт стол. Вчера сестра звонила, спросила, когда я приеду. А как я приеду?

Я вернулась домой немного позже обычного, села ужинать, включила радио.

I’m dreaming of a white Christmas Just like the ones I used to know…

Я сидела одна на крохотной кухне, слушала песню, ела оливье, а слезы беззвучно падали и терялись в майонезном крошеве. Именно под Рождество и Новый год одиночество чувствуется острее, именно под Рождество хочется чуда.

В окне закружили белые мушки. Думала — показалось, но вот уже через пару минут повалил снег, и густая белая пелена занавесила мои окна, накрыла двор, улицу, коттедж Дэвида и Анны, елку у церкви, цветные огоньки, Дом, яблоневый сад и поля за ним. Постояльцы наверняка прильнут к окнам, и кто-нибудь из ночной смены обязательно выскочит на улицу полюбоваться этой захватывающей красотой. И Эрик, я знаю, смотрит не отрываясь на белое бесшумное торжество. Снег в этих местах редкость.

В дверь постучали. На пороге притопывал заснеженный Дэвид.

— Вы уж простите, что я немного поздно и без предупреждения. Но мы с Анной подумали и решили позвать вас на рождественский ужин, если вы не возражаете. — Он смущенно кашлянул. — Вы одна, мы тоже одни. Что вы думаете?

Анна ждала у калитки, едва удерживая возбужденного пса на поводке, и улыбалась.

Диана [D : Diana]

Второй месяц я только и слышу: Диана, Диана.

«Ты пока в двадцать первую комнату не заходи: Диана не любит новеньких», — в первый же день предупредил Корнел. В отделении для постояльцев с тяжелыми формами деменции, где я работаю чаще всего, мы держим двери всех комнат приоткрытыми, за исключением двадцать первой: у Дианы паралич, она прикована к постели уже несколько лет и чувствует себя неуютно, когда дверь открыта.

Оттого, что я никогда не видела Диану, ее имя вскоре стало для меня звучать как шифр или секретное послание, понятное лишь посвященным, закодированное сообщение о чрезвычайной ситуации, как «Инспектор Сэндс» на железнодорожных станциях Англии или «Господин Скайлайт» на морских судах.

«Диана попросила», «Диана расстроилась», «Диана осталась недовольна», «Вы же знаете нашу Диану — ей сложно угодить». Одно только упоминание о ней вызывало у коллег благоговейный трепет. Во имя Дианы проходили крестовые походы на кухню в надежде заполучить что-нибудь сверх утвержденного меню у прижимистых и несговорчивых поваров. Под ее штандартами лукавый шляхтич добывал для отделения новые полотенца, посуду, постельное белье и принадлежности. Распаковывая трофеи, Даниель делано и громко вздыхал, чтобы администратор Анабель в зрительном зале расслышала: «Нам так были нужны новые одеяла. Вот и Диана на прошлой неделе жаловалась — замерзла ночью». К слову сказать, во всех комнатах Дома в любое время года тропический пассатный климат, умеренно жаркий и сухой. Я знаю точно: я заношу данные в температурные листы каждое утро — 24–26 градусов.

В январе мне наконец удалось увидеть Диану, убедиться, что она существует, но, оговорюсь сразу, взаимная симпатия между нами не вспыхнула. К тому времени день стал заметно прибавляться, в саду расцвели подснежники, и порывы теплого влажного ветра напоминали ленинградскую оттепель, когда после школы хотелось просто бродить в пальто нараспашку по солнечным улицам без всякой цели. И сейчас, по своей северной привычке дорожить теплыми днями, я выходила пораньше на работу, чтобы успеть послушать оглушительный птичий звон, прогуляться через Дикий Сад, а потом краем поля выйти к северным воротам Дома, застать рассветное солнце над перелеском на холме, дать новому дню легко и без усилий покатиться по склону и успеть в короткой тишине утра заварить чай, накрыть столы, приготовить посуду, обойти комнаты, поболтать с ночной сменой.

Между дневной и ночной сменами отношения всегда натянутые. Дневная смена винит ночных коллег во всех грехах и удивляется, как можно уставать ночью, когда все постояльцы спят, не нужно их кормить, с ними гулять, составлять меню, менять постельное белье и кувшины с водой, вести переговоры с родственниками о пропаже слухового аппарата или очков, осторожно объяснять мужу, что его жена на поздней стадии деменции вряд ли поправится и вернется домой в скором времени. Ночная смена всегда уставшая, с красными глазами, всегда сонная, сорит повсюду пустыми кофейными стаканчиками и мрачно отбивается: «А вы попробуйте ночью не поспать!»

Но находятся и любители поработать ночью. Например, Лили. В то утро она не успевала разнести чистые полотенца по комнатам: Питеру было плохо, и она полночи просидела с ним, пока он не уснул. У Лили большое сердце. До начала моей смены оставалось минут двадцать, и я решила ей помочь — не переодеваясь в форму, подхватила полотенца. Двадцать первую комнату я, как обычно, обошла стороной. Лили родом из Индонезии. Даже теплые слова, милые поздравления с Рождеством или днем рождения с ее акцентом звучат для меня как окрик, как приказ выйти из строя или решение военного трибунала.

— Ой, — вскрикнула Лили, — Виктория, двадцать первая комната?! Э? Ты забыла, забыла! Это деменция, Виктория! — Она захохотала.

Лили нравилось, когда люди ошибались. Маленькая Лили смеялась над ними, хлопая себя по бедрам, притопывая ножками, и искренне ждала, что они разделят ее веселье. Жестокосердные в ответ строчили жалобы на Лилины грубость и хамство. Кипой докладных на столе менеджера вполне можно было растопить камин и согреть небольшую компанию в зимний вечер. Менеджер однажды вызвал Лили в свой офис, просил быть тактичнее, терпеливее, вежливее. Конструктивного диалога не вышло.

— Я сказала — ты ленивый, ленивый! Э! Мусор кто выносит? Э? Лили. Пылесосит? Э? Лили. А что делает Майкл? Э? Она смотрит телевизор. Смотрит телевизор. Я сказала — ты ленивый, ленивый. Я не вру, не вру.

Больше менеджер Лили не вызывал и поручил ее заботам своих заместителей.

Я не рискнула вступать с Лили в спор, решила тихо проскользнуть в ванную двадцать первой комнаты и оставить полотенца там. Медленно повернула дверную ручку, тихо приоткрыла дверь. В комнате горел ночник и пахло, как в музее краеведения. Мебель бросала длинные зловещие тени, на стенах были едва различимы старинные гравюры. Тихо на цыпочках я добралась до ванной комнаты, беззвучно открыла дверь. Яркий свет вспыхнул, едва я потянула дверь на себя. Ну конечно! Датчик движения! Я машинально обернулась. Диана не спала, она сидела в груде подушек на кровати, увенчанная короной из розовых бигуди, и не мигая смотрела на меня. Ее белое лицо в тусклом свете ночника казалось застывшей восковой маской.

«Бигуди! — подумала я. — Зачем такие неудобства женщине, которая даже не выходит из комнаты?»

— Доброе утро, Диана, — я попыталась улыбнуться.

То ли улыбка была ошибкой, то ли пожелание доброго утра, то ли Диана все это время не спала и с ужасом наблюдала, как совершенно незнакомая женщина в ветровке и джинсах зачем-то крадется в ее ванную, но она незамедлительно пришла в ярость, и видно было, как она набирала в легкие воздух, словно упавший ребенок, перед тем как разразиться оглушительным ревом.

— Get out! * — просипела Диана.

{* Get out! — Прочь!}

— Да я просто полотенца занесла, Лили попросила, — оправдывалась я, пятясь к двери.

— Get out! — не сбавляла обороты Диана. Она нащупала трость у своей кровати, ловко подхватила ее и замахнулась. — Get out!!!

Я уже выскочила из комнаты, когда трость с глухим стуком ударилась о дверь.

Я побежала переодеваться и налетела на Брайна.

— Что случилось, Виктория? Так спешишь на работу? Похвально, похвально, — закряхтел Брайн. — Пойдём послушаем, что ночная смена скажет. Кстати, ты сегодня работаешь со мной в паре. Корнел сообщил утром, что заболел. Нас сегодня трое.

Брайн приезжал задолго до начала смены. Он медленно петлял по узким улочкам на стареньком ситроене, собирая за собой длинный хвост из мотоциклов, автомобилей, тракторов, автобусов, коневозов, прицепов с сеном и почтовых фургонов. Не раз я заставала это мрачное и торжественное зрелище и «список кораблей прочла до середины». Обычно Брайн обстоятельно парковался, долго курил и ходил вокруг машины — проверял шины, протирал зеркальце, гладил крыло. Коллеги утверждали, что в перерыв он выходит на парковку, чтобы поговорить с машиной. О чем? Поделиться событиями дня? Пожаловаться на менеджера, который урезал отпуск до двух недель? Справиться, не озябла ли, — ведь утром подморозило? Никогда не узнаю.

Брайн, старательный и неторопливый англичанин, как старший по отделению, в основном самоотверженно брал на себя бумажную работу и руководил из столовой, но сегодня один из тех дней, когда ему придется присоединиться к нам.

Дневная смена начинается в восемь утра, а восемь пятнадцать у Дианы, как у Людовика XIV, — время «малого пробуждения». Она звонит в звонок, и ей несут чашку горячего чая с молоком без сахара и тост белого хлеба с отрезанной по периметру корочкой. «Большое пробуждение» происходит в десять часов. В тот день я впервые посетила церемонию утреннего туалета с Брайном только потому, что Корнел заболел. Диана не любила никаких изменений. Ее пробуждение было не таким многолюдным, как у французского короля: без детей, внуков, первого врача, пажа, камердинера, министра, маршала и интенданта строительства, но со строгим соблюдением протокола. Пока я с любопытством рассматривала картины, фарфоровые статуэтки, искусственные цветы, Брайн готовил все необходимое: лосьон, салфетки, духи, одежду, полотенца.

На стенах, помимо гравюр и картин, было лишь одно фото: Диана сидит в кресле, по правую руку муж растерянно улыбается и мнет в руках шляпу, слева дочь, c прямой спиной и опущенными вдоль тела руками, смотрит непреклонным и тяжелым взглядом. Что-то в этом было от уличной фотографии, когда моментальный снимок застигает рядом совершенно незнакомых, чужих друг другу людей, случайно оказавшихся вместе.

Строгое лицо Дианы без глубоких морщин сохранило следы былой красоты, но абсолютно исключало улыбку, даже саркастическую. Если Диане что-то не нравилось, она цыкала и вздыхала, если нравилось — одобрительно кивала.

Я пыталась быть милой, я спросила, хорошо ли ей спалось. В ответ Диана, глядя перед собой, едва разомкнула губы, как лошадь, прихватывающая клочок сена из стога:

— Я не понимаю ваш английский.

Брайн зажурчал что-то примирительное, вроде того, что Виктория новенькая и английский не ее родной язык, но она хороший работник.

Диана нетерпеливо вздохнула. Мы приступили к церемониалу. Согласно регламенту, сперва протиралось лицо — исключительно ватными дисками, смоченными лосьоном. Затем — влажными салфетками, что хранятся в верхнем ящике стола, — протирались шея и руки, сверху наносился детский тальк. Носок полагалось надевать сперва правый, затем левый. Бюстгальтер Диана надевала самостоятельно, а застегивала я и долго не могла попасть крючком в петлю, отчего пальцы мои стали дрожать и проскальзывали по гладкой, холодной коже Дианы. Легкий шарф был непременным аксессуаром, на него дважды брызгались духи. Ноги Дианы укрывались одеялом чуть выше колен. Стол придвигался примерно, как сказал Брайн, на 10–11 сантиметров к кровати. Для этого случая коллега хранил в кармане линейку.

Выходя из комнаты, Брайн любезно раскланялся, пожелал хорошего дня, пообещал принести чашечку чая через пару минут, если Диана пожелает.

— Что? — раздраженно спросила Диана и отвернулась к окну. — Вы что-то мямлите там, я вас не понимаю.

Брайн осторожно прикрыл дверь, какое-то время не выпускал из рук дверную ручку и, словно к ней обращаясь, озадаченно пробормотал:

— Это, пожалуй, немного слишком… за восемь-то фунтов в час.

С того самого дня старшие по отделению и медицинские сестры давали мне поручения, связанные с Дианой: принести газету, письмо или завтрак, поменять кувшин с водой. Она принимала меня, терпела с независимостью кота, который признаёт в человеческом присутствии несомненное, но необходимое и полезное зло. По утрам я считала до трех перед ее дверью, прежде чем постучать, открывала занавески, выключала ночник, желала ей доброго утра, спрашивала, как она спала. Диана брезгливо морщилась:

— Я не понимаю ваш английский.

— Слух ее величества очень избирателен. Она слышит и понимает ровно то, что ей хочется, — смеялся Корнел.

В конце января на западное побережье Англии обрушился шторм, который добрался и до нашей деревушки на юго-востоке. Несколько дней кряду неустанно дул шквальный ветер. Временами казалось, что Дом стоит на берегу бушующего океана и нас вот-вот смоет гигантской волной. Влажный ветер был чуть солоноватым. Ночами он особенно свирепствовал — все дороги были завалены сучьями и листьями, так что порой невозможно было проехать. На небе едва виднелась мутная луна и неслись черные растрепанные облака. Улицы опустели.

Мы плотно закрывали окна и не выводили постояльцев на прогулку. Редкие посетители вваливались взлохмаченные, помятые, словно на улице их кто-то изрядно колотил, а потом силой вталкивал в двери нашего Дома. По коридорам летала сухая листва, занесенная с улицы, и не было никакой возможности от нее избавиться.

Корнел ходил возбужденный:

— Этот ветер — как в моей деревне зимой. Сначала ветер, а потом смотришь в окно, а там звезды с кулак — значит, будет сильный мороз.

— Есть что-нибудь, чего мы не знаем о твоей деревне? — улыбался Даниель.

Когда через три дня ветер ослаб, зарядил бесконечный дождь. Только и разговоров было, что про погоду. Из-за перекрытых дорог к нам не могли добраться поставщики продуктов, не вывозился мусор и на несколько дней мы оказались в блокаде. Диана ожидала, как обычно, горячего шоколада со сливками в полдень и винограда на ужин. Она совершенно отказывалась понимать, почему такие пустяковые просьбы не удовлетворяются и при чем здесь ветер, когда ее проживание стоит таких больших денег. На кухне творили чудеса из остатков продуктов, пекли хлеб, что-то докупали сами в местном магазинчике, и в целом из ситуации выходили достойно. Если бы не манная каша — семолина на английском, — которая подавалась с абрикосовым джемом на десерт третий день подряд, то никто бы и не заметил изменений.

— Э, э! — Лили кричала на утренней пересменке. — Диана сказала: «Что? Сальмонелла каждый день? Я не буду больше сальмонеллу». Э? Да, так и сказала. Не верите — спросите ее, спросите.

— Семолина, - с улыбкой поправлял Брайн.

Тем временем ветер стих и впервые за несколько дней выглянуло солнце. Оживились улочки деревни. Перед обедом я отправилась на прогулку с Питером, он щурился на солнце и беззащитно улыбался. В легкой куртке было достаточно тепло. Яблоневый сад за домом выглядел еще слабым, но идущим на поправку пациентом — сломанные ветки лежали у залитых водой черных стволов, каменная изгородь, заросшая плющом, осыпалась в двух местах, а садовая мебель была разбросана в беспорядке.

— Crikey! * — восхитился Питер.

{* Crikey! — Вот это да!}

— Вы только посмотрите, какой прекрасный день! — помахал нам рукой садовник. — Собрались прогуляться?

Каждую среду Майкл, седой старичок в высоких резиновых сапогах и неизменной клетчатой жилетке, возился в нашем саду и на клумбах, косил газон, вывозил листья, подрезал кусты, сажал цветы.

— Да, хотим сходить в Дикий Сад, покормить уток в пруду. Я очень люблю там гулять, даже после работы специально делаю кружочек по Саду.

— После работы? Вечером? В Диком Саду? Шутите? — Его лицо стало грустным. — Ведь уже темно. Это опасно.

— Опасно? В нашей-то деревне, где все друг друга знают и нет волков?

Майкл воткнул лопату во влажную землю газона и доверительно понизил голос:

— Ну да, волков, допустим, нет, но сейчас другие времена и столько этих, знаете, — он быстро огляделся по сторонам, — иностранцев всяких. Одному богу известно, откуда они приехали.

— О да! Ох уж эти иностранцы, — горячо согласилась я.

Мы гуляли в Диком Саду вокруг пруда, когда зазвонил телефон, Корнел кричал что-то неразборчивое, было слышно, как на заднем плане воет сирена. Я поспешила обратно, уговаривая Питера ускорить шаг.

У ворот Дома стояла пожарная машина, в здании разрывалась сирена, постояльцев вывозили в креслах через главный вход. Тех, кто мог идти, выводили под руки. Ни дыма, ни огня я не увидела. Кухонные работники смеялись и курили на парковке. Стало понятно, что пожарная тревога была тренировочной. Менеджер и его заместитель бродили среди кресел со списками и делали в них пометки, старшая медсестра взяла на себя руководство по обнаружению вымышленного очага и эвакуации. Предполагаемым эпицентром была столовая на втором этаже, и наше отделение покинуло здание первым.

Для меня осталось загадкой, как Корнел, Даниель и Камилла умудрились меньше чем за полчаса всех одеть, переправить из кроватей в кресла с помощью подъемника и вывезти на улицу при условии, что лифт не работал. На асфальтовых дорожках, на газоне и клумбах расположились кресла-каталки и стулья с нашими постояльцами. Замотанные наспех в пледы, с накинутыми куртками и шапками набекрень, они выглядели как разбитые наполеоновские войска, пробирающиеся по заснеженной России к западным границам.

Салли тихо плакала и не выпускала из рук игрушечного зайца. Дерек, бывший военный, был бодр и свеж, энергично жестикулировал и кричал во всю глотку из своего ортопедического кресла: «Один, два, три… пошел. Один, два, три… следующий. Отлично! Славные парни! Хорошая работа!» Джек отказался от помощи этим утром и наряд подобрал по своему вкусу: две рубашки, торчащие одна из-под другой, пиджак с цветком в петлице, пестрый галстук с фазанами служил ему ремнем, помогая удерживать полосатые пижамные брюки, надетые поверх шерстяных. Вот кто получал максимум удовольствия от происходящего. Он, как актер пантомимы, восторженно озирался, толкал кресла, выносил одеяла, пытался даже помочь пожарным раскручивать шланг, но был изгнан усажен в кресло и укрыт пледом. На лицах молодых парней из пожарной бригады я читала любопытство и ужас одновременно.

Всем разносили горячий чай. Я подхватила со стола поднос с кружками. На клумбе за тисовым деревом я нашла Диану и не сразу ее узнала: она близоруко щурилась, челка сбилась и закрывала пол-лица, шарф сполз на подлокотник кресла, плед не закрывал босых ног. Я укрыла ее еще одним пледом, предложила чая, спросила, не нужно ли принести носки. Диана сжала мой локоть обеими руками и срывающимся голосом сказала:

— Не хочу я никакого чая, Виктория, просто постой со мной и никуда не уходи.

Послушайте, я ведь обычный человек, мне бывает страшно, мне бывает одиноко, я не знаю, как себя вести, когда умирают люди, когда плачет моя мама. Но слабость и страх Дианы вдруг сделали ее такой близкой. Там, где я ожидала злорадство при виде поверженного обидчика, вдруг обнаружила силу и смелость обнять и слушать неразборчивый шепот: что-то о сирене, о бомбежке Лондона, о пропавшем брате. Все это не имело значения. Важно было то, что она помнила мое имя и мой английский был не так уж плох.