Старый дуб

Старый дуб

Глава

Виктория Янушевская

«СТАРЫЙ ДУБ»ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Начало [Foreword]

Собеседование назначили на десять утра. Я помню, что очень волновалась и целый вечер выписывала из словаря разные выражения о мотивации, трудолюбии и оказании положительного влияния на жизнь моих будущих подопечных. Спала накануне плохо и никак не могла подобрать подходящий случаю наряд. Тогда я даже не могла себе представить, с чем мне предстоит столкнуться в доме престарелых на окраине небольшой английской деревни. Но если б я могла прожить свою жизнь заново, я бы снова пошла на собеседование, чтобы получить эту работу.

Чтобы ежедневно заходить в тесные комнаты постояльцев, где из мебели только стол, шкаф и кровать, где на стенах фотографии молодых незнакомцев, где в рукаве свитера обязательно прячется салфетка, где вечно пропадают очки, недочитанная газета сползает с одеяла на ковер, а маленький ночник, как маяк, горит у изголовья до рассвета, и тени липовых ветвей одобрительно кивают за окном.

Чтобы узнать, как мучительна порой любовь, как терпелива смерть, как слепит рассветное солнце, когда открываешь утром занавески, и как немеют пальцы, когда закрываешь чьи-то глаза.

Чтобы каждое утро встречать в коридоре Берту в плаще поверх ночнушки, с чемоданом и зонтом:

— Святые небеса, Берта, что ты тут делаешь?

Глупые вопросы — вот что действительно раздражает Берту.

— Как что? — она вздыхает и закатывает глаза. — Автобус жду.

Чтобы каждый обед успокаивать Айрин, которая упрямо отодвигает от себя поднос, устало откидывается на спинку кресла:

— Для начала я хотела бы знать, кто это все оплачивает. Дело в том, что у меня с собой нет денег.

— Айрин, сегодня все бесплатно.

— Бесплатно? — недоверчиво переспрашивает Айрин.

— Да, подарок на Рождество.

— А-а-а, Рождество, — успокаивается прижимистая старушка и в середине лета, и ранней весной. — Ну тогда другое дело. А десерт?

— И десерт.

Я снова хочу приносить перед сном стакан теплого молока для Маргарет, чтобы ей приснились хорошие сны, я хочу сажать в саду розы с Салли («Виктория, я забыла, откуда ты — из Кении?»).

Я хочу каждую неделю, перед визитом сына, завивать и укладывать волосы Мэри:

— Дорогая, а теперь посмотри в зеркало. Нравится?

— О! Мило, правда очень мило. Спасибо большое.

— Ну и отлично. Я беру гораздо меньше, чем наш парикмахер. С тебя всего десять фунтов.

— Что?

— Я говорю, с тебя всего-то десять фунтов.

— Не слышу, совершенно ничего не слышу, — Мэри кричит натужно, округляет глаза, жестами показывает на слуховые аппараты в ушах и сокрушенно разводит руками...

Мое собеседование прошло удачно и меня взяли на испытательный срок, шесть месяцев. Менеджер попросил подождать в фойе. В коридоре стояла пожилая женщина и сосредоточенно доедала бумажную салфетку, женщина помоложе держала ее за руку и тихо повторяла: «Мама, я так скучаю, я так скучаю по тебе, мама». Обе смотрели в окно.

Первая рабочая неделя прошла как во сне. Мне выдали форму — голубую короткую рубашку и маленький бейджик с моим именем, он крепился плоским магнитом с изнанки и постоянно спадал. Меня водили с этажа на этаж, незнакомые люди смеялись, задавали вопросы, просили что-то подписать. Маленькие филиппинцы обступили меня в коридоре, осматривали, гладили по руке и цокали: «Ты нам нравишься. Ты высокая». Администратор Анабель выдала толстую брошюру с вопросами «Сертификат по уходу», которую необходимо было заполнить к концу месяца. Меня внесли в график: в мои «длинные» недели — первую и третью недели месяца — мне поставили пять смен по 12 часов, в «короткие» — только три, так, чтобы в итоге я отработала те сорок восемь часов в неделю, которые значились в моем контракте.

К самостоятельной работе новых сотрудников не допускают без прохождения обязательного тренинга Moving and handling *, на котором учат использовать инвалидные коляски и подъемники для неподвижных постояльцев, объясняют, как правильно перемещать подопечных в кровати. Именно поэтому первую неделю меня приставляли к опытным сотрудникам, которые постепенно знакомили меня с устройством Дома и беззастенчиво скидывали на меня скучную, рутинную работу: я мыла полы, разносила по комнатам кувшины с водой, раскладывала полотенца, заполняла температурные листы.

{* Перемещение маломобильных пациентов скользящими простынями и подъемниками.}

Некоторые смены я проводила на первом этаже, где в пятнадцати комнатах проживали постояльцы, нуждающиеся в минимальном уходе, а иногда меня отправляли на второй этаж, где за закрытыми дверями с кодовыми замками находилось отделение с постояльцами, страдающими деменцией.

Помню, как в обед я провела там больше часа с флегматичной постоялицей. Над круглым черепом, обтянутым сухим пергаментом кожи, клубился белоснежный дымок волос. Она смотрела не мигая, нехотя открывала рот, медленно жевала, игнорируя мои подбадривающие возгласы: «Отлично! Здорово! Так держать!» Наконец я аккуратно смахнула крошки с ее блузки: «Какая ты молодец, дорогая! Все съела». Старушка впервые подняла на меня выцветшие глаза, вытянулась, упершись локтем в ручку кресла, хрипло и медленно произнесла, с усилием разлепив сухие губы: «Я тебя ненавижу!»

Я забывала коды от дверей и путала имена постояльцев, несколько раз заблудилась, уронила поднос с посудой, а однажды под вечер загрузила кухонную тележку в лифт для посетителей, так что ее даже потеряли, и приходил недовольный усатый повар, он громко говорил слово unacceptable, смотрел в мою сторону, и был переполох…

{* Unacceptable (англ.) — неприемлемо.}

Каждый вечер я приносила поднос с ужином в угловую комнату, где в кромешной темноте сидела сморщенная, как грецкий орех, бабуля. Я включала ночник, от которого она просыпалась и злобно скрипела: «Ага! А вот и ты! Ты, которая вчера украла мою картину! Что ты делаешь в моем доме?»

После двенадцати часов беготни по незнакомому зданию я возвращалась домой и падала в кровать — прямо в черных брюках, в голубой рубашке с покосившимся бейджиком «Виктория, ассистент по уходу»; просыпалась под утро и шла в душ…

Анабель

[A : Annabelle]

Рояль привезли рано утром. Двое рабочих вкатили его в Дом и приспустили чехол. Огромный блестящий инструмент распластался, как выброшенный на сушу кит, и занял собой почти весь холл. Сотрудники охали и почтительно втискивались в небольшой зазор между черным корпусом и столом администратора. Анабель долго выбирала для него подходящее место, советовалась со словоохотливыми грузчиками, щурясь, нервно обсасывала дужку очков. Ее сосед продавал коттедж и не знал, куда девать рояль, на котором когда-то играла его дочь. Анабель предложила привезти его к нам и сообщила начальству. Менеджер работал с Анабель давно — он отнесся к идее настороженно, восторга не разделил, но, созвонившись с главным офисом, нехотя согласился.

При нашей первой встрече Анабель церемонно представилась: «Ресепшен-менеджер». Пять дней в неделю она сидела на входе за массивным лакированным столом и отвечала на звонки, встречала посетителей, поливала цветы и кормила толстого ленивого кота, который жил в теплице. Твидовый костюм, безупречная укладка и легкий макияж — вид Анабель имела самый представительный. Говорила уверенно и была настоящей англичанкой, у которой «да, но…» означало бесповоротное «нет», завернутое в несколько цветастых упаковочных слов, не меняющих сути, но смягчающих удар. Многие иностранцы ошибочно принимали подобные лексические обороты за лицемерие, но я скорее соглашусь со своим соседом Филиппом, который как-то пояснил: «Мы просто не любим расстраивать людей». Анабель верила во всесилие чашки чая, разговоров о погоде и позитивного настроя.

Встревоженные родственники порой звонили, расспрашивали о самочувствии постояльцев, попав случайно на ресепшен вместо медсестринской. Анабель их не разочаровывала: постояльцы все как один были румяны, аппетит имели отменный, спали беспробудным сном и в полдень гуляли в саду, играли в настольные игры, пребывая при этом в отличном настроении, в точности как в рекламе крема для фиксации зубных протезов.

Однажды, ранним утром понедельника, Анабель пела в трубку грудным голосом: да, да, она видела Джима недавно — он гораздо, гораздо лучше выглядит. Администратор авторитетно понизила тон: «Такой, знаете, цвет лица стал замечательный. Что говорите? Кушает? Прекрасно кушает — заметно повеселел!» И только к полудню она узнала, что Джим, мрачный желтый старик, живущий на первом этаже, которого она видела в пятницу в столовой, на выходных увезен в больницу в тяжелом состоянии.

Подобные накладки нисколько не смущали Анабель. Она была убеждена, что родственники звонят в дом престарелых для того, чтобы услышать «хорошие новости», а не узнать спозаранку, что их дядю всю ночь тошнило или у их бабули был понос. Потому Анабель больше полагалась на свое вдохновение, чем на медицинские записи в истории болезни.

Надо отдать ей должное, несмотря на выговоры начальства, она упрямо выжимала из любых обстоятельств «хорошие новости», как воду из камня. Менеджер накалялся добела, объясняя Анабель основы использования конфиденциальной информации и защиты персональных данных, авторитетно ссылаясь на законодательный акт от две тысячи восемнадцатого года. Она кротко кивала, собирая шерстяные катышки на рукаве, и видно было по всему, что поступать она продолжит по-своему, хоть ты ей кол на голове теши.

…Наконец Анабель выбрала место — в правом углу гостиной, у окна. Грузчики неохотно отставили чашки, из которых пили чай, и покатили рояль через весь холл, мимо офиса менеджера, в просторную гостиную, где обычно проходили концерты, собеседования и религиозные мероприятия, проводимые улыбчивыми женщинами.

Во время перерыва я пришла в гостиную, открыла холодную крышку, обнажив ряд белых клавиш. Я еще что-то помнила с музыкальной школы и медленно, с ошибками сыграла «Старинную французскую песню», которую разучила на втором году занятий. Потом попробовала вспомнить вальс. В гостиную вошла Анабель.

— Виктория, как чудесно ты играешь! — воскликнула она.

Забежал Корнел, за ним появились завхоз, Камилла, Даниель. От всеобщего внимания я разволновалась и, сбиваясь, сыграла пару пьес, которые немного помнила.

На следующий день Анабель остановила меня в коридоре:

— Виктория, ты знаешь, у меня родилась прекрасная идея.

После этих слов я должна была насторожиться, но я только улыбнулась, потому что работала в Доме всего третью неделю и совсем не знала Анабель. Она, как пятничный паб — людьми, была битком набита идеями одна лучше другой.

— А почему бы тебе не сыграть что-нибудь на рождественском вечере, который мы устраиваем для сотрудников и постояльцев? Это было бы так здорово! Анна обещала спеть, Даниель сыграет на гитаре, и у нас может получиться маленький концерт.

За окнами стоял дождливый ноябрь, до конца декабря было время выучить какую-нибудь небольшую, подходящую случаю композицию — решила я и согласилась. Я нашла ноты песни «We wish you a Merry Christmas» и принялась разучивать. Около месяца я приходила на работу раньше и усердно тренировалась.

Пришел день концерта. После завтрака я поймала в коридоре Даниеля, чтобы договориться, в каком порядке мы будем выступать. Он замялся:

— Да ты понимаешь, времени совсем не было подготовиться. Я предупредил Анабель. Я же давно играл- то, многое забыл уже.

Я бросилась к Анне.

— Виктория, я что-то подумала, я не чувствую в себе сил, я боюсь выступать. Все будут на меня смотреть. Я не готова к этому.

И тут я пожалела, что согласилась. Я отыскала Анабель.

— Ничего страшного, что Даниель и Анна отказались, — успокоила она. — Будет еще вручение подарков, танцы, угощения, и споем вместе песню.

Меня вызвали, когда я кормила Эрика. В гостиной за круглым столом сидели коллеги, постояльцы и их родственники. Мои ноги стали ватными, руки — непослушными. Все смотрели на меня, только на одну меня, и этого я не репетировала. Мне казалось, что они слышат, как ухает мое сердце. С кривой, вымученной улыбкой я раздала всем листки со словами песни. Предусмотрительная Анабель вручала слушателям звонкие бубенчики, чтобы мне подыгрывать.

Я открыла крышку рояля и подала сигнал кивком головы: «We wish you…» Грянули бубенцы… Это был грандиозный провал с первой ноты и до последней! Металлический грохот заглушал звуки рояля, но я отдаленно слышала, как нестройный мой хор заканчивал первый куплет в тот момент, когда я бойко выколачивала из клавиш начало припева. Руки меня отказывались слушать, голова не работала, и порою я ловила себя на страшной мысли, что не помню, какой аккорд идет за фа мажорным. До мажор? Ля? Я пробовала ля мажор вместо до и наоборот.

От досады у меня чуть не выступили слезы — я тренировалась целый месяц почти каждый день, я засыпала под звуки уже ненавистной музыки и, просыпаясь, казалось, слышала вкрадчивое: «…and happy New Year». Я почти сотню раз играла без ошибок, чтобы сейчас испугаться всеобщего внимания и испортить всю песню.

Отзвенели бубенцы, отгремела музыка, и после короткой паузы раздались аплодисменты. Я встала и поклонилась. «Самое главное, — сказала я себе, — принять невозмутимый вид, как если бы ничего не произошло».

Все продолжали веселиться в гостиной, начались танцы, а я решила немного прибраться в кухне.

Ночью я почти не спала. Мне следовало просто сказать, что не хочу, не могу…

На следующее утро я встретила Анабель в холле.

Она засыпала зерна в кофеварку.

— Я прошу прощения за вчерашнее, — сказала я, пытаясь казаться как можно более равнодушной, — сыграла не совсем как хоте- лось бы.

Анабель отставила пакет с кофе и вскинула руки.

— О не-е-е-ет, — она долго тянула гласную, как дети вытягивают жевательную резинку изо рта, — нет, ты себе не представляешь, все были просто в восторге! Всем та-а-а-ак понравилось. Ты така-а-а-ая молодец!

Я была серьезно озадачена и не нашлась что ответить. Было не похоже на сарказм. Анабель лучилась искренностью, неподдельным умилением и благодарностью.

«Странные, конечно, ребята эти англики», — подумала я.

— В любом случае, Виктория, — добавила Анабель и доверительно подмигнула, — бубенцы так звенели, что никто из-за них не расслышал музыки.

С того дня прошло много лет. Мы праздновали и Рождество, и Пасху, Хэллоуин, и День матери, но больше ни разу Анабель не попросила меня поучаствовать в концерте и сыграть для наших постояльцев.

Барбара [B : Barbara]

— Help !!! * Help me!!!! — раздался истошный женский крик за дверью двадцать восьмой комнаты.

Мужской голос гудел дружелюбным шмелем, увещевал, кружил из угла в угол, но получал яростный отпор — что-то с глухим стуком ударялось о стену, слышался звон разбитой посуды, треск, вопли.

«Leave me alone!» ** Силы противника значительно превосходили, крики слабели и звучали уже как-то обреченно: «Help!!! Please! He-e-e-elp!!!» ***

{* Помогите!

** Оставь меня в покое!

*** Помогите! Пожалуйста! На помощь!}

— Ничего особенного, — махнул рукой флегматичный румын, распеленывая очередной пирожок из салфетки. — Барбару моют.

После завтрака Корнел знакомил меня с документацией отделения: я заполняла температурные листы и проверяла исправность звонков вызова в каждой комнате, Корнел поедал пирожки.

— Самое главное, Виктория, в сармале — это правильно выбранный капустный лист. Меня мама отправляла за капустой на рынок и всегда говорила: «Корнеле, не бери русскую белую капусту: у нее лист жесткий».

Дверь распахнулась, из двадцать восьмой комнаты выкатились ходунки, за ними появилась фарфоровая старушка: белые кудряшки, юбочка в пол, кружевная блузочка — Барбара. Она быстро засеменила по коридору в сторону столовой, деловито управляясь с ходунками и бормоча: «I can do it *, I can do it, I can do it». Барбара выдохлась у входа в столовую, остановилась и почти возмущенно прошептала:

{* I can do it — Я сделаю это.

** No, I can’t do it — Нет, я не смогу.}

«No, I can’t do it **». Она мотала головой и сокрушенно повторяла, словно убеждала себя сдаться: «I can not do it. No, no, no. No way!»

Чуть позже в дверном проеме возник высоченный поляк Даниель: пот стекал по красному лицу, на лбу пылала свежая царапина, в руках скомканное постельное белье, под мышкой полотенце и ночная рубашка.

— Виктория, иди на перерыв, пожалуйста, а мы с Корнелом продолжим, — обратился ко мне Даниель. Слово please он выдавливал тщательно, как подсохшую пасту из тюбика. — И не забудь — перерыв полчаса.

Корнел глубоко вздохнул, укутал пирожок в салфетку и спрятал в карман.

После первой недели обучения и нескольких смен стажировки предстоящая работа казалась несложной. В основные обязанности ассистента по уходу входит утренний туалет подопечных: помыть, наложить увлажняющий крем, поменять подгузники, одеть, перевести из комнаты в гостиную, а также при необходимости помогать при приеме пищи, составлять компанию во время прогулок и при посещении врача, укладывать спать. Но из трехдневного тренинга Safeguarding * я вышла, как Ева из рая, с осознанием своей безнадежной порочности. Казалось, я могу, того не желая, выполнить процедуру по уходу без должного уважения и делом ли, словом ли, взглядом унизить достоинство представителя социально уязвимых групп населения и совершить тот самый абьюз, о котором неустанно твердила руководитель курса Хелен.

{Safeguarding (англ.) — безопасность.}

Обратилась я к Барбаре не по имени, а, скажем, «моя дорогая» — абьюз. «Что за фамильярность? Где уважение? Она ваша бабушка, ваша подружка?» — говорила Хелен. Или вот, например, спросила Питера, который не может удержать ложку в артритных руках: «Можно я тебя покормлю?» Это — big no. Кормят, как известно, собак и лошадей, а мы здесь только помогаем с приемом пищи, ассистируем. Разбудила рано утром, чтобы помочь с душем до завтрака, или, наоборот, не разбудила и оставила без завтрака, не постучалась в дверь, не спросила разрешения поменять подгузник, не дала возможности выбора — «Пюре или запечённую картошку желаете?» — абьюз на оба ваших дома!

Перед обедом Барбара, обняв большую тряпичную куклу, задремала в столовой на диване. И вот моя первая дилемма: разбудить — абьюз, оставить без обеда — пренебрежение, невнимание, «неглект», то есть, как ни крути, тоже абьюз.

Даниель привез большую железную тележку из кухни, начал сервировать обед и распорядился:

— Виктория, поставь музыку, усади Питера, Мэри и Барбару за стол и налей им сок, пожалуйста. Корнеле, ты читаешь меню — я раскладываю по тарелкам.

— Комната шестнадцать — суп и лазанья, — начал Корнел.

Питера я нашла в коридоре, он держался за перила и ожесточённо с ними спорил. Мэри привела из комнаты. Она послушно и преданно держала меня за руку — нет, она не голодна, но в столовую она со мной пойдет, потому что я ей нравлюсь. Ее рука была мягкой и холодной.

Я вернулась в столовую и осторожно тронула спящую старушку за плечо:

— Барбара.

— Да, моя дорогая, — сквозь сон отозвалась та.

— Время обеда, пойдем присядем за стол, ты, наверное, голодна.

— Какая прекрасная идея, — улыбнулась Барбара.

Я придвинула ходунки и помогла ей подняться с дивана. По пути к столу у нас случилась совершенно светская беседа о погоде, о планах на выходные, о музыке — так мило и естественно, словно не она часом ранее попыталась вырвать мне волосы и пнуть Корнела, а не дотянувшись ногами, стала плевать в него, и все это после нашей робкой и неосторожной попытки поменять ее подгузник. Я час не могла успокоиться, у меня разболелась голова, а Барбара уже ничего не помнила, и обиды ей были неведомы.

Скорее всего, в прошлом она гневалась, ссорилась с мужем и от досады крутилась в постели до полуночи. Я видела фото супруга. Он глядел, как недремлющая совесть: суровый и бдительный взгляд, сросшиеся на переносице брови, на всех фотографиях — в костюме. В детстве она обиделась на брата, который поранил ей ногу стрелой из самодельного лука, и год не разговаривала со старшей сестрой, которая как-то уехала без нее в Лондон на выходные. Сейчас же она не помнила ни хорошего, ни плохого. Каждое утро с чистого листа:

— Кто ты такая? Я задала тебе вопрос — отвечай!

Барбара живет настоящим, вот этими короткими минутами гнева, которые смывает волна беспамятства, чтобы проступили новые минуты счастья: встречи с дочерьми, глоточек вишневого ликера, любимые песни Веры Линн, Бинга Кросби.

На фотографиях молодая Барбара пьет из бокала, хохочет, запрокинув голову, и держит под руку угрюмого супруга. А вот она со всей семьей на летней набережной в Уэймуте: хмурый муж, стеснительные девочки льнут к ногам, в руках мороженое. Ей лет двадцать пять, и жизнь бесконечна. Голос Гая Митчелла несется из летнего кафе: «Глянь на ту девушку, она как ожившая мечта…» Голубые глаза, белокурые волосы, красные туфли — все это было так давно, что стало черно-белым.

Однажды утром, незадолго до Рождества, Барбара отказалась вставать, отказалась есть и с того дня и до сочельника оставалась в своей постели, окончательно убедившись, что she can not do it. Дочки настроили айпад, и музыка играла у ее изголовья и днем и ночью. Последние дни Барбара не открывала глаз, лежала во флисовом халатике поверх одеяла. На похудевшем лице светилась улыбка. Она скрестила руки на груди, и, если вглядеться, можно было увидеть, как она шевелила розовыми носочками и постукивала пальцами по пуговицам своего халата в такт музыке: «Глянь на ту девушку, она как ожившая мечта, ах, глянь на ту девушку, могут ли голубые глаза быть такими голубыми?»

Сочельник [C : Christmas Eve]

В Англии невозможно чувствовать себя одиноко, пока существует королевская почта. Она работает исправно шесть дней в неделю. Каждое утро красный почтовый фургон останавливается у моих ворот, я слышу шорох гравия, а через несколько секунд щелкает крышка почтового ящика в двери и поток брошюр, писем, счетов, приглашений разлетается по прихожей.

В середине декабря я обнаружила у двери маленький конвертик, внутри открытка: Дэвид и Анна из соседнего коттеджа желают мне веселого Рождества. Я едва их знала — мы столкнулись однажды летом у моих ворот, когда я вывозила свой контейнер на улицу.

— Какое прекрасное утро, не правда ли? — обратился ко мне Дэвид.

— Да, — ответила я.

— Нам повезло с погодой этим летом, как вы думаете?

— Да, повезло, — кивнула в ответ.

У меня болела голова, я просидела полночи за компьютером в поисках объявлений о работе и к милой английской беседе расположена не была. Дэвид проигнорировал мою неприветливость, церемонно представился. Он — Дэвид Стилл, военный летчик в отставке, а вот, собственно, его жена — Анна Стилл. Анна улыбалась и смотрела на меня почти не моргая, с открытым и восхищенным любопытством, как смотрят дети и старики. Их добродушный лабрадор был исключительно рад меня видеть, пытался запрыгнуть и лизнуть в лицо, Анна смущенно тянула на себя поводок:

— Извините, он очень любит людей.

Ах да, когда Дэвид служил в Саудовской Аравии, у него была надежная машина «Жигули», и он при случае покажет мне ее фотографию. Знаю ли я такую марку? Я вспомнила, как в папиной «копейке» провалился пол под маминым креслом, и ответила: «Да, эта марка мне знакома». Дэвид поинтересовался, нравится ли мне Англия, обстоятельно разъяснил, по каким дням и в каком месте у дороги я должна оставлять свой контейнер, ожидаемо пошутил про водку и предложил свою помощь, если таковая понадобится.