Архитектор геометрии власти.

— Какая еще проблема, Инженер? — процедил он.

— Трещина в основании. Нужна электросварка. Иначе игловодитель вырвет с мясом при первом же запуске.

— Сварка занята, — отрезал Михалыч. — На той неделе придет.

— Но производство стоит...

— А ты кто такой, чтоб оно бежало?! — внезапно взорвался мастер, вскакивая. Колбаса дрогнула на столе. — Умный самый? Герой пятилетки? Пришел тут, чистеньким притворяешься? Мы тут живем спокойно, планы рисуем, баланду жрем! А ты решил всех раком поставить?!

Михалыч схватил Эльдара за грудки, притягивая к себе. От него несло чесноком и спиртным.

— Слушай сюда, чертежник, — прошипел он в лицо Эльдару. — Мне плевать на твои железки. Мне нужно, чтобы табель был закрыт. Чтобы люди числились занятыми. Если ты будешь бегать и чинить всё подряд, нам завтра привезут гору гнилого брезента, который мы будем штопать до второго пришествия. Работай как все. Через губу. Понял?

Он толкнул Эльдара так, что тот врезался спиной в стеллаж с катушками. Нитки посыпались на пол разноцветным дождем.

— Иди метлой помаши, умник. Заслужи право на отвертку. А пока ты здесь — ты пыль. Самая дешевая рабсила.

Вечером, после съема, когда отряд вернулся в барак, напряжение достигло точки кипения.

Эльдар лег на свою нижнюю шконку. Спина ныла от непривычного физического напряжения, пальцы были исколоты иглами и порезаны о кромки металла. Но болело не тело. Болело самолюбие.

Сквозь гул голосов в секции он слышал разговор у окна. Говорили двое швей — Сулейман и тот самый старик с бельмом.

— ...видел, как мастер его чморил? — смеялся Сулейман. — Правильно. Нефиг высовываться. Жил я спокойно, двадцать процентов давал, думал о вечном. А теперь? Михалыч пришел, орет: «Где выработка Инженера? Почему твоя машина стоит?»

— Да уж, подложил свинью городской, — вздохнул старик. — Теперь Маркин (бригадир) всю бригаду на уши поставит. Скажет: «Если слепой может сорок штук в смену сделать, почему вы, здоровые лбы, тридцать еле тянете?»

Эльдар отвернулся к стене. Бирка 704 казалась раскаленной. Он попытался заснуть, но сон не шел. Перед глазами стояло лицо Михалыча. Не злое — испуганное. Испуганное тем, что привычный уклад жизни, основанный на ленивой деградации, дал трещину.

Ночью к нему подошел Аркадий. Он возник из полумрака бесшумно, как кот. Сел на край койки Профессора. Старик демонстративно захрапел громче.

— Трудяга, значит? — прошептал Аркадий. Голос его был лишен обычной агрессии, в нем звучал исследовательский интерес. — Героя труда включил?

— Я делал свою работу, — ответил Эльдар, не поворачиваясь.

— Работу... — усмехнулся Аркадий. — Твоя работа здесь — сидеть. Тихо. Незаметно. А ты устроил производственный рекорд. Ты нарушил закон Архимеда, Инженер. Погрузил тело в воду — поднимай уровень всей лужи. Лужа этого не любит. Она тебя выплюнет. Или утопит.

Аркадий встал.

— Завтра бригада идет разгружать вагоны с цементом. Это вне графика. Приказ сверху. Из-за тебя, кстати. Надо закрыть дыру в бюджете, которую ты создал своим ремонтом. Учти, Инженер. На разгрузке ломают хребты. Будь готов. И попробуй там поработать честно. Посмотрим, сколько ребер у тебя останется целыми к ужину.

Он растворился в темноте между коек.

Эльдар остался лежать, глядя в потолок. До него окончательно дошла страшная истина зоны. Тюрьма — это не место наказания преступников. Это гигантская симуляционная модель общества, где главной добродетелью является посредственность. Успех наказывается строже, чем кража. Эффективность считается преступлением против коллектива.

Он закрыл глаза. Инженер внутри него требовал найти решение. Оптимизировать процесс. Создать алгоритм выживания.

Но впервые в жизни формулы не работали. Переменная "Справедливость" здесь равнялась нулю.

Глава 6. Ночной разговор под одеялом.

Отбой в седьмом отряде не приносил тишины. Он лишь менял тональность шума: дневной грохот промзоны сменялся вечерним гулом голосов, шуршанием газет и тяжелым дыханием сотни мужчин. Когда свет наконец погасили, наступила вязкая, осязаемая темнота, прорезаемая лишь узкой желтой полосой из-под двери дежурного.

Эльдар лежал на своей нижней шконке, глядя в потолок. Металл остывал медленно, отдавая накопленное за день тепло, но сон не шел. Тело ныло после смены — непривычный физический труд ломал мышцы, привыкшие к чертежной доске. Но сильнее физической боли давило понимание собственной ошибки. Слово «козел», брошенное ему вслед Михалычем сегодня в цеху, жгло кожу хуже кислоты. Он нарушил закон, о существовании которого даже не подозревал. Закон имитации.

Сверху, с третьего яруса, свесилась голова Профессора. В темноте белела только его спутанная борода.

— Не спишь, архитектор? — голос старика прозвучал глухо, как из колодца.

— Думаю, — коротко ответил Эльдар.

— Это здесь самое опасное занятие, — хмыкнул Профессор. — От мыслей нары становятся жестче, а баланда кислее. Иди вниз, покури. Разговор есть. А то завтра тебе эти думы боком выйдут.

Эльдар бесшумно поднялся. Спать при свете или громко разговаривать было запрещено правилами внутреннего распорядка, но зона жила по своим законам. Главное правило ночной беседы — накрыться с головой одеялом. Для надзора это выглядит как два зека, просто укрывшихся от холода. На деле же — это самый защищенный канал связи, где звук тонет в шерсти, а тени скрывают лица.

Они устроились на койке Профессора. Старик достал из потайного шва в матрасе самокрутку и крошечный коробок спичек. Чиркнуло. Огонек выхватил из темноты глубокие морщины, похожие на трещины в сухой земле, и единственный зрячий глаз, смотрящий остро и внимательно.

Профессор сделал глубокую затяжку. Красная точка уголька вспыхнула и замерцала в такт его словам.

— Слушай сюда, Инженер, — начал он, выпуская дым в складки одеяла. — Я тебя вчера пожалел, думал, ты сам допрешь. Но вижу — у тебя мозг иначе устроен. Ты мир через цифры видишь. А тут люди. Тут математика другая. Дважды два может быть десять, если так решит сходка. Понял?

— Я понял, что испортил план бригаде, — сказал Эльдар. — Из-за моих сорока минут работы с машиной Сулеймана теперь весь отряд будет пахать.

— Дело не в плане, — поморщился Профессор. — План — это пыль для начальства. Дело в понятиях. Ты сегодня переступил черту. Черта эта невидимая, она здесь везде проведена. Как линии электропередач. Тронешь — убьет.

Он придвинулся ближе, запах табака стал густым, почти осязаемым.

— Вы там, на воле, привыкли всё делить на "хорошо" и "плохо", "законно" и "незаконно". Забудь. Здесь главное деление другое. Есть те, кто живет по-людски, и те, кто живет по-козлячьи. Всё. Остальное — нюансы.

Эльдар молчал, впитывая каждое слово. Воздух под одеялом становился спертым, тяжелым, но шевелиться было нельзя — выдашь движение.

— Начнем снизу, — продолжил Профессор, водя пальцем по сетке кровати, словно чертя схему. — Самая низкая каста. Ниже дна. Называются «обиженные», «петухи» или «опущенные». Про них говорить много не буду, чтоб твой разум чистый не поганить. Скажу одно: они делают грязную работу. Унитазы моют, мусор гребут. К ним нельзя прикасаться. Нельзя брать у них ничего из рук. Если твоя сигарета коснулась их губ — она больше не твоя. Если сел за стол, где сидел такой — ты сам туда упал. Это дно. Они вне игры. Живые мертвецы. Запомни раз и навсегда: твоя жизнь зависит от того, насколько далеко ты стоишь от них.

Старик помолчал, стряхивая пепел в ладонь.

— Над ними стоят «шерсть». Или козлы. Активисты. Те самые, красные повязки которых ты видел. Завхозы, нарядчики, бригадиры. Люди власти администрации. Они работают на ментов. Стучат, прессуют мужиков, выбивают план. За это получают лишнюю пайку, чай, иногда водку.

Тут Профессор усмехнулся, обнажив металлические фиксы:

— Вот ты сегодня мастером заделался. Машину чинил. По закону зоны — работа уважаемая. Но делал ты ее для актива. Ты поднял руку, чтобы помочь человеку с красной повязкой сделать его воровское дело чище. Значит, ты протянул руку ментам через него. Понимаешь механику? Машина сломалась — плохо всему отряду. Машина работает быстро — плохо всему отряду, потому что норму поднимут. Она должна работать ровно настолько, чтобы мастер мог спать, а кум был доволен отчетом. А ты пришел и смазал шестеренки правдой. Смазывать надо солидолом лжи, Инженер.

— Но я просто хотел... — начал Эльдар.

— Хотел остаться честным человеком? — перебил Профессор. Его голос стал жестким. — Здесь нет людей. Здесь есть масти. Попытка сохранить человеческое лицо без маски карается смертью этого лица. Ты высунулся. Показал, что умеешь думать лучше других. В стае волков тот, кто бежит быстрее вожака, долго не живет. Его либо ставят на место зубами, либо выгоняют в лес на съедение.

Эльдар почувствовал, как холодный пот течет между лопатками. Вся его система координат рушилась. Он пытался найти логику в словах старика и находил ее пугающую, звериную правду.

— Хорошо, — произнес он, стараясь держать голос ровным. — Шерсть — это администрация. Низ — это грязь. Кто посередине?

— Посередине — хребет, — прошептал Профессор. — Основа всего. «Мужики».

Глаза старика блеснули в полумраке каким-то внутренним светом.

— Мужик — это лошадь зоны. На нем всё держится. Он должен работать. Должен терпеть. Должен молчать. Главная заповедь мужика: «Не верь, не бойся, не проси». Работает на промке, тянет свой срок, ни во что не лезет. Он платит в общак — скидывается на общее (чай, конфеты, поддержка тех, кто сидит в карцерах). Взамен его никто не трогает. Блатные смотрят за порядком, мужики обеспечивают ресурс. Симбиоз. Равновесие.

— А если мужик сильный? — спросил Эльдар. — Если он умеет драться?

— Сильный мужик — это хорошо, — кивнул Профессор. — Пока он знает свое место. Место лошади — в стойле. Если лошадь начинает решать, куда ехать повозке, ее пускают на колбасу. Сегодня ты показал силу Аркадию в вагоне. Это зачлось. Аркадий — дурак, он понимает только кулак. Но сегодня в цеху ты показал разум. А разум пугает сильнее. Потому что кулаком можно разбить нос, а разумом можно разрушить всю систему распределения благ. Поэтому шерсть смотрит на тебя волком. Ты непредсказуемый элемент в их уравнении.

Эльдар переваривал информацию. Мозг аналитика строил новую модель общества.

— Вы сказали про равновесие. Кто держит этот баланс сверху?

Профессор раздавил окурок о металлическую стойку кровати. Запах паленого металла смешался с табаком.

— Наверху живут Боги. «Блатные». Люди в отрицалове. Те, кто никогда не надевает красную повязку. Кто не ходит на работу вообще, кроме разве что каких-нибудь легких поручений вроде сушки сухарей. Их власть не прописана ни в одном уставе ФСИН. Она написана кровью.

Старик перешел на едва слышный шепот:

— У них свои звания. Самый главный — Вор. Положенец, смотрящий. Тот, кому вся тюрьма носит долю. Под ним — бродяги, арестанты. Люди чести. Они следят за ходом. Чтобы мужиков не перегибали активисты. Чтобы обиженных не сажали за общий стол. Чтобы игра была честной.

— Игра?

— Карточная игра, сынок. Жизнь — это большая игра. А блатные — крупье. Они не имеют права притрагиваться к крови — то есть работать на администрацию. Если Вор возьмет метлу и пойдет мести плац — он перестает быть Вором. Он падает в шерсть. Обратной дороги нет. Только ногами вперед.

Эльдар закрыл глаза. Контуры мира проступили сквозь туман непонимания.

— То есть структура такая: Администрация использует Шерсть, чтобы грабить Мужиков. Блатные контролируют процесс, чтобы Шерсть не оборзела окончательно, забирая себе слишком много. При этом Блатные ненавидят Администрацию, но существуют внутри её стен. Парадокс.

— Соображаешь, — тихо рассмеялся Профессор. — Именно парадокс. Зона стоит на противоречиях. Если мужики восстанут против шерсти — придут спецназовцы и изобьют всех. Если шерсть задавит мужиков совсем — производство встанет, зону расформируют, и блатные потеряют базу. Баланс страха. Ты сегодня качнул эту лодку, Инженер. Починив машину, ты помог шерсти заработать галочку перед хозяином. Но сделав это качественно, ты заставил шерстяных нервничать, потому что показал, что можешь заменить любого из их инженеров-механиков. Ты стал полезен системе, а полезный человек в зоне — это товар. Тебя захотят купить. Либо кум, либо положенец.

Повисла тяжелая пауза. Слышно было только сопение спящих вокруг и далекий лай собак на вышке.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — спросил вдруг Эльдар. — Ты старый, мудрый вор. Я — непонятный фраер с биркой инженера. Тебе какая выгода?

Профессор долго смотрел на него единственным глазом. В этом взгляде не было жалости. Было холодное любопытство патологоанатома.

— Мне осталось недолго, — спокойно сказал старик. Кашель снова скрутил его, но он справился. — Туберкулез грызет легкие уже третий год. Скоро уйду на этап больнички, а оттуда — вверх или вниз, узнаю потом. Скучно смотреть, как барак гниет. Приходит молодежь — сплошная плесень. Ни понятий, ни духа. Одни инстинкты. А в тебе стержень есть. Железный. Ты не сломаешься, я такие спины чую. Такие обычно либо петухами становятся от обиды на весь мир, либо в бетон превращаются. Хочу посмотреть, во что превратишься ты. Да и скучно одному теоремы доказывать. А ты собеседник интересный. Глядишь, табачком угостишь лишний раз.

Он толкнул Эльдара локтем в бок, пытаясь разрядить обстановку.

— Расслабься, инженер. Жить можно везде. Даже в выгребной яме, если знать, как плавать. Правило первое запомнил? Не высовывайся. Правило второе: слушай, что говорят старые. Мы знаем, где мины лежат, мы их своими ногами щупали.

Правило третье...

Профессор замолчал, прислушиваясь. В коридоре раздались тяжелые шаги дежурного. Проверка. Обход секций.

Оба мгновенно замерли. Профессор ловким движением сунул остатки самокрутки обратно в тайник матраса. Эльдар натянул одеяло до самого носа, имитируя глубокий сон. Сердце колотилось бешеным ритмом. Адреналин ударил в кровь.

Шаги остановились возле их секции. Луч фонарика мазнул по рядам коек, задержался на лице спящего напротив зэка и двинулся дальше. Скрип половиц удалился в сторону туалета.

Когда звуки стихли, Профессор выдохнул.

— ...Третье правило, — закончил он фразу шепотом, — всегда держи ноги в тепле, а голову в холоде. Особенно когда говоришь с такими, как я. Информация — это валюта. Сегодня я дал тебе кредит. Когда-нибудь придется отдавать. Может, куском хлеба. А может, жизнью. Такая бухгалтерия, сынок.

Эльдар повернулся на бок, лицом к стене. Бирка 704 больно вдавилась в грудь. Теперь он знал перевод этих цифр. Это был не номер отряда. Это был штрих-код товара, выставленного на аукцион. Шерсть хотела использовать его руки. Блатные будут оценивать его способность держать язык за зубами. А мужики... мужики будут ждать, станет ли он одной из них — покорной лошадью — или попытается построить свою геометрию в этом кривом мире.

Сон пришел внезапно, тяжелый и черный, как мазут. Во сне Эльдар стоял посреди огромного цеха. Станки работали сами по себе, без людей. Шестеренки вращались, перемалывая чьи-то судьбы в серую пыль. А он, одетый в белый халат поверх робы, пытался остановить маховик голыми руками, понимая, что если отпустит — механизм сойдет с рельсов и похоронит их всех под обломками бетона.

Глава 7. Визит Профессора.

День в седьмом отряде катился по накатанной колее, как ржавая вагонетка по разбитым рельсам. После ночной беседы с Профессором мир для Эльдара не стал проще — он просто обрел резкость, словно кто-то навел фокус на размытую фотографию. Теперь каждая деталь кричала о скрытой угрозе.

Эльдар старался соблюдать новое правило: «не высовываться». На утренней проверке он стоял ровно, глядя перед собой стеклянными глазами. В столовой ел медленно, механически двигая челюстями, не пытаясь выскрести дно миски быстрее других. В швейном цеху он сел за свой оверлок и начал выдавать норму — те самые пресловутые двадцать процентов, которые делал старик с бельмом. Игла входила в грубую ткань брезента монотонно: вжик-вжик... вжик-вжик.

Это бездействие было тяжелее любой работы. Инженерный мозг требовал оптимизации. Рука сама тянулась проверить натяжение ремня, смазать втулку, которая начала едва слышно подсвистывать. Но Эльдар сжимал пальцы в кулак под столом. Он был солдатом, которому приказали окопаться и ждать, а его инстинкты требовали строить ДОТ.

После обеда, когда отряд вернулся в локальный участок на положенный час отдыха, напряжение начало спадать. Кто-то дремал на койках, кто-то играл в самодельные нарды из кусков картона. Воздух дрожал от жары и запаха сушащихся портянок.

Профессор появился рядом бесшумно. Несмотря на прогрессирующую болезнь, которая сжигала его изнутри (кашель становился всё суше и кровавее), двигался старик с грацией хищника, экономящего силы перед последним прыжком. Он присел на корточки возле нижней шконки Эльдара, оперевшись спиной о железную стойку. Позвоночник у него хрустнул, как сухое дерево.

— Трудяга? — спросил он вместо приветствия, кивнув на руки Эльдара. Тот сидел и просто смотрел в одну точку на стене. Пальцы рук были сложены в сложный замок — привычка чертежника, успокаивающая нервную систему.

— Сохраняю ресурс, — тихо ответил Эльдар, не поворачивая головы.

— Мудро, — хмыкнул Профессор. — Ресурс здесь сгорает быстрее бензина в костре. Только знаешь, что я тебе скажу, архитектор... Слишком правильное поведение подозрительно не меньше, чем понты.

Эльдар наконец повернулся. Взгляд старика был тяжелым, изучающим. Единственный глаз смотрел не на лицо собеседника, а куда-то сквозь него, считывая микромоторику мышц.

— О чем ты?

— Ты сегодня весь день изображаешь ветошь, — Профессор достал помятую самокрутку, но не закурил, просто крутил ее в желтых пальцах. — Сидишь тише воды, ниже травы. Норма выработки — курам на смех. Для новичка, который вчера показал зубы Аркадию и ум мастеру, это странно.

Он наклонился ближе. Запах от него шел специфический: смесь сухой земли, хлорки и того сладковатого металлического оттенка, который бывает у умирающих.

— В зоне тишина бывает двух видов, инженер. Тишина пустоты и тишина пружины. Если ты пустота — тебя сметут и не заметят. Если пружина — рано или поздно она распрямится и выбьет кому-нибудь глаз. Шерсть уже ставки делает, когда ты сорвешься. Они смотрят на твои руки. Руки рабочего человека всегда ищут работу. А твои сейчас лежат мертвым грузом. Это пугает их больше, чем если бы ты бегал с криками.

Эльдар молчал. Старик попал точно в цель. Его попытка мимикрировать под "мужика" выглядела фальшивкой именно потому, что была слишком выверенной. Человек системы пытался обмануть другую систему, используя логику первой. Но тюремный социум работал на рефлексах.

— Я пытаюсь понять правила, — сказал Эльдар.

— Правила нельзя понять головой, — отрезал Профессор. — Их можно только почувствовать печенкой. Вот смотри. Видишь Сулеймана? Бородатый черт. Он смотрит на тебя каждые пять минут. Почему?

Эльдар скосил глаза. Действительно, Сулейман, сидя на перевернутом ведре у входа в секцию, периодически бросал короткие взгляды в их сторону.

— Потому что я угрожал его статусу мастера машин...

— Брось, — махнул рукой Профессор. — Статус Сулеймана — это фикция. Какой он мастер? Он такой же зэк. Ему плевать на план Михалыча. Ему страшно другое. Сегодня ты решил работать плохо. Значит, ты играешь. Играешь либо под ментов (на шерсть), либо под братву (на положение).

Старик понизил голос до шепота:

— Если ты работаешь на шерсть, значит, ты стукач. Или скрытый активист. Который ждет момента, чтобы занять место завхоза. Тогда тебя нужно валить сейчас, пока ты не набрал силу. Если ты работаешь на положение — то есть хочешь примкнуть к блатным, показывая свою независимость — тебя тем более нужно давить, потому что свободные люди в системе опасны. Понимаешь дилемму? Твоя честность вчера и твоя пассивность сегодня создали вакуум интерпретации. И этот вакуум заполнится кровью, если ты его не заполнишь сам.

Эльдар почувствовал холод вдоль позвоночника. Он оказался между двух огней, причем оба огня горели невидимым пламенем. Любое действие вело к конфликту, но и отсутствие действия тоже было действием.

— Что мне делать? — впервые за долгое время вопрос прозвучал не как запрос информации, а как просьба о помощи.

Профессор усмехнулся краем рта. Улыбка сделала его лицо похожим на череп, туго обтянутый кожей.

— Делать надо так, чтобы все видели процесс, но никто не видел результата. Золотое правило теневой экономики. Пойдем.

Он тяжело поднялся, опираясь на колено. Ростом он был невелик, но вес имел значительный — кости, тяжелые от возраста и болезни. Они вышли из-под навеса барака на плац. Солнце жарило нещадно, отражаясь от бетонных плит.

Профессор остановился посреди двора, щурясь на свет.

— Видишь эту лужу? — он ткнул палкой, которую подобрал где-то по дороге, в огромную выбоину у стены, наполненную мутной водой. Ту самую, «Балатон».

— Вижу.

— Вчера Витя-Свист орал, что её надо засыпать. Гравий привезли еще утром. Лежит вон там, кучей. — Палка указала на гору серых камней у забора. — Мужики видят кучу, но не трогают. Ждут команды. Команда не идет, потому что Свит забыл. А забыть ему выгодно — если лужи нет, спросу нет. Работа сделана — докладывать опасно, могут новую дать.

Профессор подошел к куче гравия. Нагнулся, кряхтя, взял один камень. Покрутил в руках.

— Архитектура, говоришь? Давай проверим твою квалификацию. Не руками. Головой.

Он бросил камень обратно.

— Задача: сделать так, чтобы завтра этой лужи тут не было, гравий лежал на месте, мужики считали, что сработало начальство, а начальник считал, что сработали мужики. При этом ни одна красная повязка не должна отдать прямого приказа. Твоя схема?

Эльдар замер. Это была классическая задача на оптимизацию процессов с ограниченными ресурсами и противоречивыми вводными данными. Чистая математика социальных связей.

Он осмотрелся. Оценил угол падения солнечных лучей, вязкость грязи вокруг лужи, расположение курилки, где обычно тусовалась «шерсть».

— Решение требует трех этапов, — ровным голосом начал Эльдар, входя в привычный режим проектирования. — Первое: создание видимости инициативы снизу. Второе: легализация через формальное нарушение. Третье: распределение ответственности.

— Интересно, — подбодрил Профессор, прикрывая единственный глаз от солнца. — Излагай.

— Этап первый, — продолжил Эльдар. — Нужен посредник. Не я. Меня считают опасным. Нужен человек, которого уважают мужики, но чье мнение игнорирует актив. Например, тот седой дядька с бельмом на глазу. Подойдет к нему Сулейман. Между делом скажет: «Чего сидим? Комаров кормим? Вон вода стоит, скоро вонища пойдет, дышать нечем будет». Дядька почешет репу и громко, чтоб слышали дневальные, вздохнет: «Да, непорядок. Хоть бы щебня кинули, да некому».

— Хорошо, — кивнул Профессор. — Создали общественное мнение. Дальше.

— Этап второй, — глаза Эльдара блеснули азартом аналитика. — Вечером, после проверки, когда основная масса спит, выходят двое. Тихо. Берут носилки. И начинают носить гравий. Но! Они носят его не в лужу. Они выкладывают узкую дорожку из камней прямо посередине плаца, от крыльца штаба до нашего барака. Ровную, красивую дорожку. Это бессмысленная работа. Она занимает два часа. Уставшие, они бросают оставшиеся носилки гравия... случайно, мимоходом, в ту самую лужу. Буквально три лопаты. И уходят спать.

Профессор слушал, подавшись вперед. Болезнь отступила на второй план, уступив место интеллектуальному удовольствию.

— Зачем дорожка? — прошептал он.

— Это крючок для Завхоза, — улыбнулся Эльдар. — Утром Витя-Свист выйдет на плац. Что он увидит? Во-первых, затоптанную, убитую грязью лужу, в которой чуть-чуть торчат камни — результат ночной робинзонады мужиков. Мелочь. А во-вторых — идеальную, прямую, сухую дорожку от штаба до отряда.