Архитектор геометрии власти.

Контакт с надзирателями перешел из фазы грубого избиения в фазу психологического давления. Конвой шел позади, щелкая предохранителями автоматов для вида. Время от времени раздавалась команда:

— Кру-гом! Лицом к стене!

Все замирали, упираясь взглядом в облупившуюся штукатурку, пока мимо проводили кого-то из местных обитателей — баландера с баками еды или осужденного-повара.

Эльдар впервые увидел баландеров. Они шли вразвалочку, одетые в чистую, хоть и мятую форму. На их лицах играла снисходительная усмешка. Эти люди уже прошли карантин. Они получили работу, статус и право смотреть свысока на «стремящихся» (новоприбывших). Один из баландеров задел плечом крайнего в колонне. Тот инстинктивно отшатнулся.

— Куда прешь, чернота? — лениво бросил баландер конвоиру.

Конвой заржал. Смех охраны звучал страшнее любых угроз. Это был смех хозяев положения, которым позволено всё.

Наконец их остановили перед металлической дверью с маленьким квадратным окошком — «кормушкой».

— Карантинное отделение! — крикнул старший прапорщик. — Принимай свежатину!

Окошко открылось. Показалось сонное лицо дежурного инспектора карантина — капитана с отечными глазами.

— Сколько душ?

— Девятнадцать. Два отказника, один сердечник.

— Заводите.

Замок щелкнул электронным сигналом. Звук этот — сухой, электронный «дзинь» — навсегда отпечатался в памяти Эльдара как звук закрывающейся крышки гроба.

Тяжелая железная дверь открылась. За ней начинался другой мир.

Карантинный блок представлял собой длинное помещение, разделенное на секции решетками. Внутри стояло около двухъярусных коек, сваренных из металлических уголков. Ни простыней, ни подушек. Только голые панцирные сетки.

Но главным был запах. Запах карантира невозможно спутать ни с чем. Это концентрированный аромат отчаяния: кислый запах нестираных портянок, сладкий запах дешевой сгущенки, которой здесь пытаются лечить любые болезни, и тяжелый, мускусный запах мужского пота, замешанного на хроническом стрессе.

Как только внешняя дверь закрылась, отрезав путь назад, внутренняя решетка отъехала в сторону. Навстречу вышел местный актив — дневальный карантина. Крепкий парень с золотой фиксой спереди. На рукаве у него красовалась красная повязка.

— Здорово, народ, — сказал он голосом радушного хозяина. — Меня зовут Витя-Свист. Я тут порядок держу. Капитан велел вас разместить, чтоб вы друг друга не передавили. Правила простые: днем койки заправлены, сидеть на сетках нельзя. Ходить строем. Вопросы есть?

Вопросов не было. Страх парализовал горло.

— Тогда разгружаемся, — Свист махнул рукой. — Первая смена — верхние шконки. Вторая — нижние. Матрасы кидайте вон туда, к батарее, пусть проветрятся, а то сдохнете от чесотки.

Эльдару досталась верхняя койка в самом конце прохода, возле окна, забранного снаружи толстыми жалюзи-«ресничками». Свет сюда почти не проникал. Чтобы добраться до своего места, нужно было пройти через весь барак, переступая через узлы с вещами и сидящих на корточках людей.

Он шел, стараясь не задевать никого. Пространство было слишком тесным для его роста. Металлические края двухъярусных кроватей торчали острыми углами. Каждый шаг отдавался гулким эхом в пустой голове.

Забраться на второй ярус оказалось проблемой. Ноги в огромных ботинках скользили по холодному металлу лестницы. Локти бились о стойки кровати. Наконец он перевалился через край сетки. Она прогнулась под его весом, едва не сбросив матрас, который он судорожно прижимал к себе.

Эльдар лег на живот, обхватив руками жесткий валик ватина, и посмотрел вниз.

Барак жил своей жизнью. Кто-то уже делил полученные пайки хлеба. Кто-то тихо матерился, пытаясь приспособить кривой матрас к бугристой сетке. Аркадий сидел внизу, прямо под Эльдаром. Он точил какой-то подобранный гвоздь о бетонный столб, поддерживающий нары. Делал он это ритмично, монотонно. Скр-р-рит... скр-р-рит...

Звук впивался в мозг, сводя с ума. Это была пытка звуком. Демонстрация того, что Аркадия не сломала утренняя неудача в вагоне. Он восстанавливал контроль единственным доступным ему способом — разрушением.

Эльдар закрыл глаза. Тело требовало сна, отключки, забытья. Но мозг продолжал работать. Он анализировал геометрию камеры. Длина двенадцать метров, ширина пять. Двадцать человек. Объем воздуха — тридцать кубометров. По санитарным нормам положено минимум шесть кубов на человека. Здесь норма была превышена вдвое по плотности тел и занижена вдвое по качеству вентиляции. Углекислого газа хватит для формирования стойких галлюцинаций через трое суток.

— Эй, наверху! — голос Свиста вырвал его из расчетов. — Отбой был десять минут назад! Голову с подушки убрать! Кто башку держит — тому она мешает спать!

Эльдар послушно убрал голову с тонкого матрасика, положив щеку на холодный металл верхней трубы каркаса кровати. Железо начало немедленно вытягивать тепло. Через минуту зуб на зуб не попадал.

Где-то далеко, в другом корпусе, пробили склянки. Низкий, вибрирующий гонг поплыл под высокими потолками тюрьмы.

Эльдар лежал на втором ярусе карантина, глядя на тусклую лампочку в толстом металлическом наморднике. Сквозь ресницы жалюзи виднелась узкая полоска ночного неба. Черная, без звезд.

Он перестал быть гражданином. Перестал быть инженером. Перестал быть мужем. Теперь он был номером личного дела, напечатанным чернилами на картонной бирке, пришитой к груди. Бирка кололась.

Сон пришел внезапно, обрушившись черной волной. Последней осознанной мыслью Эльдара перед провалом в беспамятство было воспоминание из детства: отец учит его держать карандаш. «Нажим должен быть уверенным, сынок, — говорил отец. — Линия любит силу. Но не ломай грифель. Почувствуй сопротивление бумаги».

Сейчас сопротивления не было. Была только бесконечная, всепоглощающая мягкость гнилого ватина, принимающего в себя любой брошенный камень.

Глава 3. Распределение в колонию.

Сон в карантине был не отдыхом, а коротким провалом в серую пустоту, заполненную лязгом железа и чужими стонами. Эльдара разбудили за час до рассвета ударом тяжелого ботинка по сетке нижней койки.

— Подъем, чернота! На выход с вещами!

Слово «вещи» применительно к полосатому матраснику, жестяной кружке и алюминиевой ложке звучало как злая насмешка. За две недели карантина ватин свалялся еще сильнее, превратившись в тяжелое, влажное бревно.

Их снова построили во дворе СИЗО. Утренний туман цеплялся за колючую проволоку локалки, превращая пейзаж в сюрреалистическую гравюру. Выдали сухой паек на дорогу: три брикета галет, прилипших друг к другу намертво, и банку жирной перловой каши («сечку»), которая уже успела остыть и покрыться сизой пленкой жира.

На этот раз погрузка была другой. Не тесный спецвагон для скота, а обычный ПАЗик с решетками на окнах — автозак для дальних дистанций. Внутри пахло бензином, мокрой резиной и страхом тех, кто проехал этим маршрутом до них. Конвой здесь был другим — молчаливым, уставшим. Им предстояло ехать почти сутки через несколько областей.

Дорога стерла ощущение времени. Монотонный гул мотора убаюкивал, но сесть было нельзя — набились так плотно, что колени стали общей собственностью всей секции. За пыльным стеклом мелькали пейзажи средней полосы России: желтеющие поля, покосившиеся деревянные избы, бесконечные линии электропередач. С каждым километром цивилизация истончалась. Асфальт сменился разбитым щебнем, деревни исчезли, уступив место глухому лесу. Тайга подступала к самой обочине, глядя на автобус темными провалами ельников.

Эльдар смотрел на эту зелень и пытался применить свои профессиональные навыки. Он искал масштаб. Оценивал высоту деревьев, плотность насаждений, тип почвы. Расчеты давали однозначный результат: если выпрыгнуть здесь на ходу, шансы выжить минимальны, а шансы уйти незамеченным равны нулю. Вокруг на сотни километров нет ни одной человеческой души, кроме таких же узников.

К вечеру второго дня лес расступился. Автобус резко затормозил, клюнув носом. Раздался скрежет тяжелых металлических ворот.

ИК-17 встретила их тишиной. Это была не мертвая тишина заброшенного здания, а плотная, звенящая тишина работающего механизма. Механизма по переработке людей в рабочую силу.

Дверь автозака открылась. Ударивший в лицо воздух был холодным, влажным и имел специфический химический привкус. Запах тюрьмы невозможно спутать ни с чем. Это смесь запахов хлорной извести, которой десятилетиями мыли бетон, жженого угля из котельной, прелых портянок и густого, сладковатого аромата вареной капусты с тушенкой. Баланда. Главный парфюм зоны.

— На выход! Бегом! Лицом к стене! — команды дублировались эхом от высоких бетонных блоков.

Первое, что увидел Эльдар, когда его заставили повернуться после обыска личных сумок (еще одного, формального), была стена.

Архитектура несвободы начиналась с КПП. Это был массивный куб из серого железобетона, лишенный всякого декора. Ни окон, ни карнизов — только плоскость, прорезанная узкой амбразурой для автоматчика. Здание выглядело так, словно его целиком отлили из пульпы страданий. Никакого кирпича, никакого дерева — только литье, арматура и серый цвет. Цвет безнадежности.

От КПП вглубь территории уходила широкая аллея, вымощенная бетонными плитами. Идеально ровные стыки, идеальная геометрия. Кто-то очень педантичный следил за тем, чтобы плиты никогда не выступали друг над другом больше чем на сантиметр. Эта математическая точность пугала больше, чем хаос. Хаос оставляет надежду на ошибку системы. Порядок абсолютен.

По обе стороны аллеи тянулись ряды одноэтажных бараков. Длинные, приземистые строения с двускатными крышами, покрытыми рубероидом. Стены были выкрашены в грязно-желтый цвет, который облупился снизу доверху, обнажая дранку и гнилые доски. Окна были маленькими, забранными частыми металлическими решетками изнутри и ставнями-"ресничками" снаружи. Свет мог проникать внутрь только тонкой пунктирной линией. Архитекторы колонии специально проектировали эти здания так, чтобы внутри всегда царил полумрак — лучшая среда для подавления воли.

Эльдар шел по центральной аллее, прижимая к груди свой матрасник. Он чувствовал себя муравьем внутри чертежа гигантского компьютера. Все линии сходились в одну точку — к центру управления. Там возвышалось единственное трехэтажное здание — штаб администрации. Оно тоже было бетонным, но покрашенным в тошнотворный голубой цвет. Голубой цвет надежды, издевательски наложенный на фундамент рабства.

Но главным элементом ландшафта были вышки.

Они стояли по периметру через каждые пятьдесят метров. Массивные сварные конструкции, похожие на виселицы футуристов. Железные лестницы вели вверх, к застекленным коробкам караульных помещений. Из этих коробок торчали стволы пулеметов.

Эльдар задрал голову. Угол наклона шеи подсказывал ему: высота вышки около восьми метров. Дистанция прямого выстрела простреливает всю зону насквозь. Любая попытка пересечь плац ночью будет пресечена за секунды. Математика периметра исключала случайность. Только холодный расчет и смерть.

— Чего ворон считаешь? Шевелись! — конвоир толкнул его в спину.

Их привели к дверям административного корпуса. Здесь пахло иначе: мастикой для полов, старым деревом и бумажной пылью. Бюрократия имела свой аромат.

Внутри их выстроили вдоль коридора перед дверью кабинета спецчасти. Начался процесс "приемки". Офицер с погонами капитана сидел за столом, заваленным папками с личными делами. Лица его видно не было — только настольная лампа, бросающая желтый круг света на графу «Особые приметы».

— Имя?

— Эльдар.

— Полностью!

— Эльдар Тимурович...

Капитан медленно перелистывал страницы. Бумага шуршала громче, чем разговор.

— Инженер-строитель... Срок двенадцать лет... Статья сто одиннадцатая, часть четвертая... Тяжкие телесные, повлекшие смерть. По неосторожности, значит? Ну-ну. Посмотрим, какая ты неосторожность в седьмом отряде будешь.

Он поставил жирный штамп «ПРИНЯТ» на обложку дела и вызвал дневального.

— В седьмой отряд. К Хозяину на глаза сразу. И смотри мне, чтоб без лишней пыли там. Он инженеров любит ломать.

Седьмой отряд оказался в третьем бараке от штаба. Когда Эльдара втолкнули в локальный участок (дворик перед бараком, огороженный отдельным забором), он впервые почувствовал настоящий удар отчаяния.

Запах здесь концентрировался. К вони баланды добавился запах хлорки, человеческого пота и сырой одежды, которая никогда не сохнет полностью.

Навстречу вышел *завхоз*. Огромный мужчина с абсолютно лысой головой и руками размером с совковые лопаты. На нем не было тюремной робы — только чистая тельняшка без рукавов, заправленная в глаженые штаны. Это был местный царь, назначенный администрацией следить за порядком среди осужденных.

— А это что за павлин? — пророкотал завхоз, осматривая Эльдара с ног до головы. Его взгляд остановился на руках. — Руки холеные. Мозолей нет. Ты кем на воле был, чудо?

— Строителем, — ответил Эльдар, стараясь смотреть чуть выше лба завхоза — в точку между глаз. Правило контакта.

— Стро-и-те-лем, — по слогам повторил завхоз, смакуя слово. — А я вот цемент ногами месил, пока ты проекты рисовал. Значит так, архитектор. Сейчас я тебе экскурсию проведу. Запоминай, повторять не буду. Видишь вон ту дверь?

Он указал на обитую жестью дверь в конце локального участка. Над ней горела красная лампочка.

— Это ПВР. Помещение воспитательной работы. Там телевизор иногда включают. Если заслужишь.

Потом он махнул рукой в сторону длинного низкого здания, прилепленного к основному бараку.

— Это столовая. Пайка три раза в день. Жрать быстро, добавки просить западло, но если останется — бери. Тарелки мыть до блеска. Увижу грязь — будешь языком вылизывать.

Завхоз подошел вплотную. От него пахло дешевым одеколоном и властью.

— Теперь главное. Вот эта лужа посередине двора, — он ткнул сапогом в огромную выбоину в асфальте, наполненную мутной водой. — Называется «Балатон». В ней наши деды белье полоскали. Тебе, как инженеру, задача номер один: сделать так, чтобы завтра ее тут не было. Гравий сам найдешь, лопату дам. Сделаешь — жить будешь. Уклонишься — пойдешь на биржу работать в цех, шифер таскать. Через неделю позвоночник высыплется. Понял задачу?

— Так точно, — голос Эльдара прозвучал хрипло. Горло пересохло от страха и запаха хлорки.

— Свободен, — завхоз потерял к нему интерес. — Дневальный, определите человека. Шконку ему верхнюю дайте, возле параши. Пусть нюхает прогресс.

Эльдара отвели в жилую секцию. Барак встретил его тяжелым дыханием спящих людей. Был тихий час. Воздух стоял плотной стеной. Смесь табачного дыма, испарений от сохнущих портянок и того самого кислого духа щей въедалась в легкие.

Его подвели ко второму ярусу в самом углу. Нижнюю полку занимал старик, похожий на мумию — тот самый Профессор, Василий Михалыч, с которым они ехали в одном вагоне. Старик открыл один глаз, узнал Эльдара и едва заметно кивнул. Этот кивок был единственным островком безопасности в этом океане бетона.

Верхняя полка оказалась прямо под закопченным потолком. Чтобы туда залезть, нужно было согнуться в три погибели. Эльдар бросил матрас на голые металлические полосы. Сетка отозвалась жалобным визгом.

Он сел на край, свесив ноги. Впервые за последние дни он остался один. Толпа вокруг существовала, но она была фоном.

Эльдар посмотрел на свои ладони. За две недели карантина кожа загрубела, но профессиональных мозолей инженера — твердых, симметричных пятен от карандаша и рейсфедера — не было. Были только красные пятна раздражения от дерюги матраса.

Он перевел взгляд на окно. Узкая щель между «ресничками». Сквозь нее виднелся кусок неба — свинцового, давящего. И угол красной кирпичной трубы котельной. Труба стояла идеально вертикально. Даже здесь, в месте, где всё должно стремиться к разрушению, законы тяготения работали безупречно. Кирпич лежал на кирпиче, удерживаемый раствором.

Эта мысль принесла странное успокоение. Мир сошел с ума, люди превратились в зверей, правосудие стало фарсом, но физика осталась неизменной. Две силы действуют на тело, покоящееся на наклонной плоскости. Сила тяжести и реакция опоры. Если правильно рассчитать вектор приложения сил, можно удержать равновесие даже на краю пропасти.

— Эй, инженер, — шепот снизу вырвал его из оцепенения. Голос Профессора был сухим, как осенний лист. — Не сверли взглядом трубу. Спалишь дыру в небе, дождь пойдет.

— Привычка, — так же тихо ответил Эльдар. — Я привык искать вертикаль.

— Вертикаль тут одна, — усмехнулся беззубым ртом старик, показывая пальцем в потолок. — Та, что с пулеметами. Всё остальное — горизонталь. Ползи по ней, сынок. Не высовывайся.

Внезапно взвыла сирена. Короткий, режущий ухо сигнал.

«Проверка!»

Весь барак ожил мгновенно. Словно кто-то нажал кнопку включения. Застучали деревянные башмаки по полу, зазвенели кружки. Люди вскакивали с мест, лихорадочно заправляя постели.

Правило простое: в строю должен стоять каждый. Если чья-то постель выглядит неопрятно — страдает весь отряд. Коллективная ответственность — главный инструмент ломки личности.

Эльдар скатился вниз. Матрас он успел бросить кое-как. Сам встал в строй, вытянув руки по швам. Сердце колотилось где-то в горле.

В секцию вошли офицеры. Заместитель начальника колонии по безопасности и оперативной работе (БОР) майор Рогов. Тот самый, из суда. Его дорогой костюм сменился на форму цвета маренго, но выражение лица осталось прежним — брезгливым и скучающим.

За ним семенил начальник отряда — старший лейтенант с красным лицом пьяницы.

Они шли вдоль строя. Майор Рогов остановился напротив Эльдара. Несколько секунд он просто смотрел на него, слегка наклонив голову набок.

— Новенький? — спросил он лейтенанта.

— С этапа сегодня. Седьмая статья. Строитель.

Майор криво усмехнулся.

— Строитель, значит... Что строить умеешь, строитель?

Эльдар сглотнул ком в горле.

— Гражданские объекты. Панельные дома. Фундаменты.

— Дома, значит... — Рогов сделал шаг ближе. От него пахнуло дорогим табаком и властью. — А стену можешь построить? Такую, чтобы никто не прошел?

— Могу расчеты сделать.

— Расчеты нам не нужны. Нам нужен бетон. Много бетона. Мы тут новую промзону поднимаем. Будешь полезен — получишь УДО через полсрока. Начнешь права качать — сгниешь на грядках. Ферму свиноводческую видел? Там говно лопатами гребут. Архитекторов туда часто ставят. Для гармонии.

Майор пошел дальше, оставив после себя облако парфюма и липкого ужаса. Эльдар стоял, чувствуя, как по спине течет ледяной пот, хотя в бараке было душно.

Лейтенант пихнул его в бок:

— Че замер? Равняйсь! Смирно! После проверки всем на ужин. И скажи спасибо, что тебя Хозяин заметил. Теперь ты либо взлетишь, либо костей не соберешь.

Ужин проходил в столовой. Пространство огромного ангара давило на психику низким потолком. Длинные столы, прикрученные к полу. Деревянные лавки.

Баландеры — такие же зэки, но с красными повязками — швыряли в алюминиевые миски черпак бурой жидкости. Капуста, куски картофеля, редкие волокна мяса, которые скорее напоминали старую резину.

Эльдар взял свою порцию. Сел на свободное место в конце стола. Попробовал.

Вкус был таким же, как запах — приторно-кислым, соленым и водянистым. Организм, истощенный дорогой, требовал калорий. Мозг отказывался принимать эту субстанцию как еду. Но пальцы сами поднесли ложку ко рту. Первая ложка пошла тяжело. Вторая легче. Третья — механически.

Он ел баланду, глядя в серую стену столовой. На стене масляной краской был выведен лозунг: «ЧЕСТНЫЙ ТРУД — ПУТЬ К ОСВОБОЖДЕНИЮ». Буква «О» в слове «ОСВОБОЖДЕНИЮ» была подтекшей, образуя внизу черную каплю, похожую на слезу.

После еды дали десять минут на перекур в локалке. Небо окончательно почернело. Включили прожектора. Желтые конусы света выхватывали из мрака лишь небольшие участки земли, перечеркнутые черной графикой теней от колючей проволоки.

Эльдар стоял, прислонившись плечом к холодной стене барака. Бетон дышал накопленным за день теплом. Где-то далеко, за запреткой, раздался вой собаки. Ему ответила другая.

Он достал из кармана обломок простого карандаша, который чудом пережил все шмоны — маленький огрызок, зажатый в кулаке. Сунул руку обратно в карман, сжимая дерево пальцами. Карандаш впивался в ладонь болью. Настоящей, живой болью. Единственным доказательством того, что он все еще человек, а не просто единица учета в ведомости вещевого довольствия ИК-17.

Гудок отбоя разорвал воздух.

— В расположение! Бегом!

Толпа качнулась и потекла обратно в бетонное нутро барака. Эльдар шел последним. Он обернулся, бросив последний взгляд на административное здание. В окне третьего этажа горел свет. Кабинет хозяина. Маяк власти посреди моря тьмы.

Зайдя в секцию, он услышал храп. Весь отряд уже спал, восстанавливая силы для завтрашнего выживания. Только Профессор на нижней койке ворочался, что-то бормоча во сне.

Эльдар подтянулся на руках, забросил свое костлявое тело на второй ярус. Металл обжег бедра даже сквозь ткань. Он лег на спину, сложив руки на груди. Потолок нависал так низко, что казалось — еще немного, и бетон опустится окончательно, раздавит грудную клетку, выдавит остатки воздуха.

Закрыть глаза было страшно. Открыть — невыносимо.

Он думал о том, что архитектура этой колонии гениальна. Она построена не для красоты. Она построена для уничтожения перспективы. Прямые углы, отсутствие горизонтов, слепящий искусственный свет и глухие стены. Человек здесь теряет чувство пространства, а потеряв пространство, теряет волю.

Где-то в животе урчало от голода, несмотря на съеденную баланду. Зуб болел — эмаль не выдержала каменной твердости галет. Во рту стоял вкус переваренной капусты и металла.

Ик-17 приняла его. Пережевала своими бетонными челюстями и начала переваривать.

Глава 4. Раздача личных номеров.

Утро в седьмом отряде начиналось не с солнца — его все равно никто не видел сквозь жалюзи-«реснички», — а с металлического скрежета засова и слепящего удара лампы дневного света под потолком. Эльдар разлепил глаза, чувствуя, как затекла шея от сна на голых металлических полосах второго яруса. Сетка провисла под ним гамаком, зафиксировав тело в противоестественном изгибе.

Внизу уже возился Профессор. Старик двигался плавно, экономя каждое движение, словно плыл в густой воде. Он аккуратно скатал свой матрас в идеальный валик и перетянул его бечевкой.

— Доброе утро, архитектор, — хрипло пробасил он, заметив, что Эльдар открыл глаза. — Как спалось на облаках?

— Твердо, — коротко ответил Эльдар, садясь на краю. Голова гудела от духоты и недосыпа.

— Это полбеды, — усмехнулся Профессор, подтягивая штаны. — Беда начнется, когда тебе имя забудут сказать.

Эльдар не понял смысла фразы до тех пор, пока отряд не выстроили на плацу для утренней поверки. Пространство между бараками было залито бетоном, который за ночь остыл и теперь вытягивал тепло даже через толстые подошвы казенных ботинок. Холод стоял такой, что пар изо рта превращался в ледяную крошку.

Перед строем стояли завхоз Витя-Свист и начальник отряда старший лейтенант Круглов. В руках у лейтенанта была стопка серых картонных прямоугольников, похожих на старые библиотечные карточки. Рядом, на табурете, лежала буханка черного хлеба, банка с канцелярским клеем и ножницы.

— Равняйсь! Смирно! — голос Круглова звучал сипло, простуженно. — Отряд, внимание. Сегодня согласно распорядку дня производится клеймение личного состава. Подходим по одному. Списки алфавитные.

Клеймение. Слово ударило Эльдара под дых. В двадцать первом веке, в эпоху цифровых баз данных, это звучало дико, первобытно. Но здесь, в ИК-17, система предпочитала аналоговую надежность. Бирка на груди — твой паспорт, твоя судьба и мишень одновременно.

— Абрикосов! — выкрикнул лейтенант.