Зов зоны: цена жизни

— Продал, — сказал он, не поднимая головы. Голос был пустым, безжизненным, как тот самый коридор в больнице. — Всё. Квартиру, машину, дачу. Получил семнадцать миллионов.

— Маловато, — Скар сидел напротив. На столе стояла бутылка водки — почти пустая, наполовину. Савча не пил из неё уже час, только смотрел.

— Маловато, — эхом отозвался Савча. — Остальное — кредиты. Я взял во всех банках, где можно. Где не можно — тоже взял, через знакомых. Ещё восемь. Двадцать пять есть. Ещё столько же — нет.

— Деньги будут, — сказал Скар. — Я что-нибудь придумаю. У меня есть кое-какие связи. Старые знакомые.

— Что ты придумаешь? — Савча поднял голову. Глаза красные, опухшие, с тёмными кругами до скул, с красными прожилками, с той усталостью, которая бывает, когда человек перестаёт надеяться. — Продать нечего. У меня ничего не осталось, кроме долгов. У тебя — тоже. Не влезай, Скар. Ты и так больше, чем должен был.

— Я продам свою квартиру, — сказал Скар спокойно. Как приговор. Как команду.

— У тебя однушка в панельке. На окраине, как и моя. Её цена — три миллиона, если повезёт, если найдётся покупатель. Это капля в море, Скар.

— Деньги будут, — упрямо повторил Скар.

Он продал свою квартиру через неделю. Сосед купил — молодой парень с ребёнком, хотел расшириться, объединить две однушки. Дали три с половиной миллиона — на пятьсот тысяч больше, чем просил. Парень, наверное, видел, что Скару некуда торговаться. Скар забрал из квартиры только самое нужное: автомат АКСУ — демонтированный, снятый с боевого хранения ещё в Чечне, смазанный, упакованный в брезент, законно ли — не законно, но кому какое дело. Старый КПК, потрёпанный, в трещинах, с потускневшим экраном. И старый рюкзак с артефактами, которые остались с прошлых ходок — бесполезные «слезы», «медузы», один «комар» и два «пальца». Дешёвка, которую никто не купит, но выбросить жалко. Остальное — одежда, книги, старая мебель, фотографии (в том числе и та, с Афгана, где они с Савчей молодые, в форме, с автоматами, улыбаются — тогда ещё умели улыбаться), — всё осталось в пустой, голой квартире. Новый хозяин сказал: «Можешь не выносить, я всё равно ремонт буду делать». Скар кивнул и ушёл. Не оглядываясь. Деньги он принёс Савче в конверте — толстом, бумажном, перетянутом резинкой. Выложил на стол.

— Это всё, что есть, — сказал он. — Шесть миллионов. Плюс твои двадцать пять — тридцать один. Осталось девятнадцать. Ещё девятнадцать.

— Осталось девятнадцать, — повторил Савча. — Как лотерейный билет. Как игровой автомат — бросил монетку и ждёшь. Или выиграешь, или проиграешь. Или чудо.

— Чудес не бывает, — ответил Скар. — Бывает работа. И связи. И долги. И умение не сдаваться. Я найду.

Он ушёл, хлопнув дверью. Савча остался сидеть за столом, сжимая в пальцах пустую рюмку, глядя на конверт с деньгами. Катя зашла через час — с работы, уставшая, в мятой одежде, с синими кругами под глазами. Она работала в травматологии, день был тяжёлый — два перелома, одна ампутация после аварии. Но всё это меркло перед тем, что ждало её дома. Она увидела мужа — он не плакал, не пил, просто сидел, смотрел в одну точку на стене, туда, где висела фотография Пашки в рамке. Пашка на фото улыбался, показывая два передних зуба, которые только что выпали, и держал в руке своего впервый в жизни пойманноо карася.

— Лёша, что с тобой? — спросила Катя тихо, садясь рядом.

— Ничего, — ответил он. — Всё нормально.

Но она знала: это была ложь. И эта ложь была тяжелее всего, что он когда-либо говорил. Она обняла его, прижала к себе, и они долго сидели так — в пустой кухне, в пустой квартире, которую уже продали незнакомым людям, которые придут сюда через неделю и сделают в ней ремонт, и будут жить, и не будут знать, что здесь когда-то мальчик учился ходить заново. Трубка зазвонила через три дня. Скар сидел в своей пустой квартире — голые стены с дырами от гвоздей, матрас на полу (единственное, что он оставил себе на первое время), старый телевизор «Горизонт», который не работал уже года два, стоял в углу, накрытый пыльной простынёй. На стене висел автомат — АКСУ, демонтированный, снятый с боевого хранения, чистый, смазанный, готовый к бою. Скар смотрел на него и думал о Зоне. О том, как он клялся себе, что больше никогда туда не вернётся. О том, как он клялся Савче, что завязал. О том, как легко идут такие клятвы, когда речь идёт о твоей собственной шкуре, и как трудно их держать, когда речь идёт о чужой жизни. Номер был незнакомый, московский. Семь цифр, которые Скар не узнавал.

— Слушаю, — сказал он.

— Скар, старый хрыч, узнаёшь?

Голос был хриплый, прокуренный, с той особой сипотцой, которая бывает у людей, выкуривающих по пачке в день последние тридцать лет. Но Скар узнал его сразу — через двадцать лет, через тысячи голосов, через шум войны и мирной суеты. Узнал, как узнают родного человека, даже если не видел его две декады.

— Колян? — он сел на матрасе, сжимая трубку так, что побелели костяшки. — Ты где пропадал? Я думал, ты сгинул. В девяносто пятом, говорят, твою машину расстреляли на трассе. Я на поминках пил, Колян! Я стакан поднимал за упокой твоей души!

— Машину расстреляли, это да, — усмехнулся голос. — А меня в той машине не было. Я в ту ночь в другом месте был. С девкой. — Он хрипло, коротко засмеялся, и Скар вдруг снова увидел его — молодого, дерзкого, в чёрном берете, с автоматом на груди, с вечной усмешкой на обветренном лице. — Бизнес, знаешь. Нефть, лес, недвижимость, по мелочи. Москва, Питер, Лондон. Думал, ты забыл мою рожу.

— Не забыл. — Скар провёл рукой по лицу, по шраму, который помнил всё. — Ты мне в Чечне ногу спас — я помню. Если бы не ты, я бы там и остался, в том подвале, с перебитыми артериями.

Колян помолчал. Слышно было, как он затягивается сигаретой — шуршание табака, шипение горения. Скар представил эту картину: Колян сидит в кожаном кресле, в кабинете с видом на Кремль, на столе — макет нефтяной вышки, на стенах — охотничьи трофеи. Курит «Парламент» и щурится сквозь дым.

— Слушай, Скар, — сказал он, и голос его стал серьёзным, без усмешки. — Я узнал про твоего друга. Про Савчу. И про его пацана. Есть у меня люди в Москве, которые следят за такими вещами. За трагедиями. В Москве всё узнаёшь, если есть деньги. А у меня деньги есть — хватит на всех.

— И? — Скар замер. Не дышал.

— Операция нужна. Пятьдесят миллионов. У вас есть двадцать пять, так?

— Откуда ты знаешь? — Скар почти выкрикнул. — Кто тебе сказал? Катя? Она никому не говорила. Савча? Он никому не говорит. Я? Я — тем более.

— Я же сказал — деньги, — спокойно ответил Колян. — Они всё знают. Или почти всё. — Он выдохнул дым, и Скар представил, как серое облако расплывается под потолком. — Слушай, Скар. Деньги на операцию я дам. Все. Пятьдесят миллионов. Кредит, который Савча взял в банках — закрою. Лечение, реабилитация, перелёты — всё на мне. Но есть условие.

Скар замер. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев.

— Какое? — спросил он.

— Ты должен вернуться в Зону. Забрать кое-что для меня.

— Что именно?

— Артефакт. «Сердце Зоны». Ты слышал о таком? Старожилы рассказывают, те, кто ещё с первых ходок.

Скар усмехнулся — коротко, безрадостно.

— Легенда, — сказал он. — Байка, которой пугают новичков у костра. Его никто не видел. Никто не держал в руках. Никто не знает, существует ли он на самом деле.

— Его видели, — спокойно возразил Колян. — Или почти видели. Те, кто видел, не вернулись. Кроме одного — Стрелка. Но Стрелок молчит, как рыба об лёд, ты же знаешь. — Он помолчал. — «Сердце» в старом бункере под ЧАЭС. Метров тридцать под землёй, в заброшенной лаборатории, которую построили ещё до аварии, в семидесятые. Я знаю, что ты бывалый. Ты там был, когда Выжигатель ещё работал и жёг мозги каждому, кто подходил ближе чем на километр. Ты справишься, Скар. Я в тебя верю.

— Зачем тебе «Сердце»? — спросил Скар. — Ты и так богат. Нефть, лес, недвижимость.

— Деловой интерес, — ответил Колян. — И не твоё дело, если честно. Ты мне приносишь артефакт — я плачу за операцию. И сверху — десять миллионов тебе лично. За беспокойство, за риск, за старую дружбу.

Скар думал недолго. Секунду. Может, две.

— По рукам, — сказал он. — Когда?

— Слово держишь?

— Держу. Как в Чечне.

— Тогда завтра утром деньги переведу. На счёт больницы, на счёт Савчи, на счёт Кати — куда скажут. — Колян снова затянулся. — А ты — собирайся. Снаряжение, оружие, карты. Помнишь, где Кордон?

— Помню.

— И Скар... — Голос Коляна стал жёстче, будто он включил другую передачу. — Будь там осторожен. «Монолит» зашевелился. После того, как Выжигатель отключили, они стали смелее. У них новые проповедники, новые секты. Они ищут «Сердце» так же, как я. Если они найдут его первыми — беда. Не только для нас. Для всех.

— Они его не найдут, — сказал Скар. — Я успею раньше.

— Я тоже так думаю. — Колян вздохнул. — Ладно, старый друг. Созвонимся. И не сдохни там. Ты мне нужен живым. Долги отдавать.

В трубке раздались гудки. Скар сидел ещё долго, глядя на автомат на стене, на его короткий ствол, на магазин, примотанный синей изолентой к цевью, на потёртый приклад, который помнил и Афган, и Чечню, и двадцать ходок в Зону. Потом достал КПК — старый, потрёпанный, с трещиной на экране и выцветшими кнопками, — написал Савче сообщение: «Деньги на операцию есть. Москва переведет уже завтра. Не ссы, всё будет. Лечи сына». Ответ пришёл через минуту — Савча никогда не спал по ночам, особенно в последнее время: «Какие деньги? Кто перевёл? Ты что, ограбил банк? Скар, не влезай в криминал, я прошу!»Скар усмехнулся. Написал: «Потом расскажу. Главное — лечи сына. И не вздумай лезть в Зону. Я сам всё сделаю».

«Что ты сделаешь?» — ответил Савча.

«Всё, что нужно. Спи».

Скар выключил КПК, отложил в сторону. Он не спал всю ночь. Смотрел в потолок — белый, голый, с паутиной в углах, с трещиной, похожей на карту местности. Слушал, как за стеной сосед сверлит бетон — даже в час ночи, даже в пустой квартире, даже в воскресенье, этот парень работал, строил свою новую жизнь из двух однушек. И думал о Зоне. Зона ждала. Как ждала всегда. Как ждала его в первый раз, когда он перелез через забор в 2006-м, молодой, злой, глупый, с самодельным детектором на поясе. Как ждала после каждой ходки, когда он клялся, что это последняя. Как ждала сейчас, когда он клялся, что уже никогда. Зона всегда ждала. И она была терпелива.

Глава 2

Лето 1984 года. Украинская ССР, небольшой городок N. Детский дом № 7.

Они познакомились, когда обоим было по десять лет. Детский дом № 7 стоял на окраине города, заросший старыми клёнами и акациями. Здание — трёхэтажное, из красного кирпича, с облупившейся штукатуркой и выбитыми стёклами на четвёртом этаже (туда запрещали ходить, но дети всё равно лазили). Внутри пахло казённым — дешёвым мылом, кипячёным молоком, хлоркой и страхом. Страхом, который въедался в стены, в одежду, в поры. Денис — тогда ещё не Скар, просто Денис Шевцов — попал сюда в шесть лет. Мать оставила его в роддоме, отец был неизвестен. Так и написали в личном деле: «Отказной». Он рос тихим, замкнутым, смотрел на мир исподлобья, не доверял никому. Дрался редко, но жестоко — если уж бил, то бил до крови, до потери сознания. Воспитатели вздыхали и писали в характеристиках: «Склонен к агрессии. Требует коррекции». Алексей Савченко попал сюда в восемь, когда его мать — единственный близкий человек — умерла от рака. Отец ушёл из семьи, когда Алексею было три. Он не помнил его лица. Только запах — табак и дешёвый одеколон. Алексей был другим. Он был открытым, разговорчивым, любил читать вслух и рассказывать сказки младшим. Но внутри у него тоже жила тьма — он просто не показывал её другим. Боялся, что прогонят.

Они встретились в столовой. Детдомовская столовая — это отдельный мир. Длинные столы, за которыми сидят по десять человек. Тарелки с алюминиевыми ложками. Запах перловой каши, которая пригорала к кастрюле. И тишина — дети ели молча, потому что разговоры во время еды считались нарушением дисциплины и карались нарядом по кухне. Денис сидел в углу, за последним столом, один. Он всегда сидел один. Вокруг него было пустое пространство — никто не хотел с ним сидеть, потому что боялись. «Шрам» — так его прозвали старшие ребята, показывая пальцами на рассечённую бровь и щёку. Он упал с крыльца в четыре года, ещё до детдома, и шрам остался на всю жизнь — белый, глубокий, от виска до подбородка, как молния. Алексей взял свою тарелку и сел напротив.

— Свободно? — спросил он.

— Нет, — ответил Денис.

— А кто сидит?

— Никто.

— Тогда свободно, — Алексей положил ложку и начал есть.

Денис смотрел на него — удивлённо, настороженно, не понимая. Никто не садился с ним. Никогда.

— Ты чего? — спросил он.

— Есть хочу, — ответил Алексей. — Больше негде.

Враньё. Свободных мест было полно. Но он сел именно с Денисом. Так началась их дружба. Тот же день, вечер. Спальня на третьем этаже. Койки стояли в ряд — железные, с продавленными сетками и тонкими матрасами. На окнах — решётки. За окнами — сумерки, синие, густые, с редкими звёздами. Где-то в городе лаяла собака, и этот звук казался Денису единственным настоящим во всём мире. Он лежал на спине, смотрел в потолок. Не спал. Никогда не спал в детдоме спокойно. Каждую ночь ему казалось, что кто-то придёт — воспитатель с ремнём, или старшие ребята, чтобы побить, или просто страх, большой и мохнатый, сядет на грудь и не даст дышать.

— Ты не спишь, Шрам? — раздался голос с соседней койки.

Денис повернул голову. Алексей сидел на своей койке, поджав ноги, и смотрел на него.

— Не сплю, — ответил Денис.

— Я тоже. Дай угадаю — думаешь о том, как отсюда выбраться?

— Думаю о том, как выжить.

Алексей усмехнулся.

— Это проще. Зубы показывай — и никто не тронет.

— А если я не хочу зубы показывать? — спросил Денис. — Если я хочу, чтобы меня не боялись?

— Тогда стань сильнее всех, — Алексей пожал плечами. — Чтобы тебя боялись по-другому. С уважением.

— Как?

— Я ещё не придумал. Но когда придумаю — скажу.

Они замолчали. За окном собака перестала лаять, и тишина стала полной — такой плотной, что можно было резать ножом.

— Слушай, Шрам, — сказал Алексей. — А у тебя есть мечта?

— Мечта? — Денис помолчал. — Нет. У меня нет мечты.

— А у меня есть. Я хочу быть военным. Как десантник. Чтобы прыгать с парашютом, стрелять из пулемёта и ездить на БТРе.

— Глупо, — сказал Денис.

— Почему?

— Потому что нас в армию не возьмут. У тебя астма, у меня — шрам. В военкомате завернут.

— Завернут — значит, поступим в училище. Будем умными. — Алексей говорил так, будто это было решено уже давно. — Вместе.

— Вместе? — Денис поднял бровь.

— Вместе. Я тебя не брошу. И ты меня не бросай.

Денис долго молчал. Потом сказал:

— Договорились.

Они пожали руки через проход. Детские ладони, худые, в царапинах, с обкусанными ногтями. Но пожатие было крепким — до хруста в пальцах. С этого момента они стали неразлучны.

Полгода спустя. Зима 1985 года. Драка у школьных ворот.

Старшие ребята — пацаны лет по четырнадцать — подкараулили Дениса после школы. Он возвращался один, свернув за угол, и тут же получил в лицо — грязным, мокрым снегом, в котором намешали камней.

— Эй, Шрам, куда прешь? — первый, лысый, с золотым зубом, толкнул его в грудь. — Забыл, кто тут главный?

Денис упал в сугроб. Засмеялись. Пятеро — все выше его на голову. Он встал. Медленно. Не торопясь. Встряхнулся, как пёс, сбрасывая снег с куртки.

— Не трогайте меня, — сказал он тихо.

— А то что? — оскалился второй.

— А то будет больно.

Лысый заржал и занёс ногу, чтобы пнуть его. Но Денис успел раньше — схватил снег, полный камней, и швырнул в лицо ближнему. Тот взвыл, схватился за глаза. Денис ударил следующего коленом в пах, третьего — локтем в висок. Дрался он грязно, как учили улицы — без правил, без жалости. Но их было пятеро. А он — один. Его повалили на землю, начали бить ногами. По спине, по голове, по рукам. Денис свернулся клубком, защищая лицо, и терпел. Он умел терпеть. Научился в детдоме.

— Отвалите от него! — раздался голос.

Алексей выскочил из-за угла с палкой в руках — старой, толстой, с гвоздём на конце. Ударил первого, потом второго, замахнулся на третьего. Бил не глядя, но с такой яростью, что старшие отступили. Он был ниже их на полголовы и тощий, как щепка. Но он ничего не боялся.

— Ещё раз к нему подойдёте — я вас найду, — прошипел Алексей. — И прибью. Гвоздём. В глаз.

Они ушли. Плюнули, выругались, пригрозили, но ушли. Алексей опустился на колени рядом с Денисом.

— Живой?

— Живой, — ответил Денис сквозь сжатые зубы.

— Вставай.

Он протянул руку. Денис взял её — грязную, с разбитыми костяшками.

— Ты чего влез? — спросил Денис, поднимаясь. — Они бы и тебя побили.

— А ты чего не позвал?

— Не успел.

— Врёшь. Не хотел, чтобы я влип.

Денис промолчал.

— Слушай, Шрам, — сказал Алексей серьёзно. — Мы теперь вместе. Я запомнил. Ты — запомнил. Никто из нас не будет один. Договорились?

— Договорились, — ответил Денис.

И снова пожали руки. На этот раз — уже не детские, а почти взрослые.

1987 год. Военное училище. Поступление.

Они уехали из детдома вместе, как и обещали. Поехали в областной центр, в суворовское училище. Экзамены сдавали тяжело — Денису снижали баллы за шрам («неуставная внешность»), Алексею — за астму («неполная физическая пригодность»). Но они упёрлись, как танки.

— Я буду военным, — сказал Алексей на медкомиссии. — Даже если вы мне откажете, я всё равно пойду. В армию. В наёмники. В Зону. Не важно.

Врач посмотрел на него — худого, бледного, но с горящими глазами.

— Упрямый, — сказал он. — Ладно. Пиши заявление.

Дениса приняли со второй попытки — за месяц до этого он попросил одного солдата-срочника, который стоял в охране училища, научить его драться. Солдат научил — армейскому рукопашному бою. Денис оказался способным учеником. На второй комиссии он простоял в планке пять минут, отжался сто раз и пробежал километр за три с половиной.

— Это тот самый отказной со шрамом? — спросил полковник, листая его дело.

— Тот самый, — ответил врач.

— Принимайте.

Они въехали в училище в один день. Сели в одном купе поезда — Денис у окна, Алексей напротив. За окном мелькали поля, леса, деревни. Где-то далеко — уже детдом, который они поклялись забыть.

— Слышишь, Скар, — сказал Алексей, глядя в окно.

— Скар? — Денис поднял бровь. — Это ещё что?

— Прозвище. От английского «scar» — шрам. Подходит тебе больше, чем «Шрам». Звучит круто.

Денис помолчал, пощупал шрам на лице — белый, глубокий, врезанный в память на всю жизнь.

— А тебя как назовём?

— Савча. От фамилии. Коротко и ясно.

— Савча, значит, — повторил Денис. — Ну что, Савча, считай, что мы теперь не просто друзья?

— А кто?

— Братья.

Алексей улыбнулся. Впервые за долгое время — по-настоящему.

— Братья, — согласился он.

Поезд шёл на восток, навстречу новой жизни.

Глава 3. Афганистан — первая проверка на прочность.

Весна 1988 года. Афганистан, провинция Кандагар. Высота 2517.

Они попали туда через год после училища — в один взвод, в одну группу. Молодые лейтенанты, только что из учебки. С картами в головах, которые ещё пахли типографской краской, и автоматами в руках, которые пахли заводской смазкой. И с той самой дружбой, которую не разорвать даже войной. Дружбой, проверенной драками в детдомовском дворе, общими синяками и разбитыми губами, общими ночами в спальне на третьем этаже, когда они шепотом делились мечтами, которых боялись произнести вслух. Скар тогда ещё не был Скаром — для всех он был просто Денис, лейтенант Шевцов, смуглый, жилистый, с вечным шрамом на левой щеке и тяжёлым взглядом исподлобья. Шрам этот привлекал внимание — на медкомиссии военком вертел его голову так и этак, цокал языком: «С таким лицом, лейтенант, в разведку не суйся — приметный». Скар тогда промолчал. А через месяц в разведку сунулся — и вернулся. Савча — Алексей Савченко — был его тенью и антиподом одновременно. Говорливый, открытый, с вечной полудетской улыбкой, которая раздражала старших по званию. «Савченко, убери улыбочку! — орали на построениях. — Война, а не танцы!» Он убирал — ровно на секунду. А потом улыбался снова, потому что не умел иначе. Но за этой улыбкой пряталось то же, что и у Скара: детдом, сиротство, пустота внутри, которую можно заполнить только верностью. Верностью тем, кто рядом. Их направили в 345-й отдельный гвардейский парашютно-десантный полк — тот самый, который штурмовал дворец Амина в 79-м. К тому времени полк стоял под Кандагаром, в горах, на высоте, которую солдаты прозвали «Горло дьявола». За крутой нрав, за обстрелы, за то, что каждый день здесь мог стать последним.

База стояла на высоте двух с половиной тысяч метров. Воздух здесь был разреженным, холодным — не таким, как внизу, в пустыне. Он обжигал лёгкие при быстром движении, заставлял сердце биться чаще, быстрее, будто оно пыталось вытолкнуть из груди лишнюю тяжесть. Пахло пылью — мелкой, жёлтой, которая проникала всюду: в спальники, в еду, в лёгкие, в автоматы, заклинивая затворы. Пахло соляркой — из бочек, которые стояли в ряд у штабной палатки, обгоревших на солнце, с выцветшими трафаретами «ОСТОРОЖНО ОГОНЬ». И кровью — не свежей, старой, въевшейся в доски полевого госпиталя, в бинты, которые сушились на верёвках, в песок у въезда, где три дня назад подорвался на мине «Урал» и трое не доехали. Днём солнце пекло так, что плавилась резина на подошвах. Скар помнил, как в первый день наступил на камень, а ботинок прилип, и он дёрнул ногой, оставив кусок подошвы на раскалённом граните. Воздух дрожал над землёй, как над костром, и фигуры людей в ста метрах казались призраками, колеблющимися в мареве. Ночью же температура падала до минуса — резко, будто кто-то выключал тепло. Зубы стучали даже в спальниках — не от страха, от холода, который проникал сквозь ткань, сквозь форму, сквозь кожу, добирался до костей и сидел там до утра. «Афганский синдром» — потом это назовут психологи. Скар тогда не знал этого слова. Знал только: день — ад, ночь — ледник. Между ними — короткие, как выдох, сумерки, когда небо полыхает багровым и кажется, что горит весь мир.

Скар и Савча сидели на броне БТР-80, свесив ноги. Броня ещё хранила дневное тепло — слабое, уходящее, как жизнь из тяжелораненого. Резина на траках пахла горелой серой. Где-то внизу, в кишлаке, мерцали редкие огоньки — может, костры, может, фары машин, может, просто оптический обман. Внизу, в кишлаке, было тихо. Но тишина в Афгане всегда означала, что где-то затаилась засада. Скар это знал. Савча знал. Все знали. Тишина здесь была не мирной — она была хищной, выжидающей, затаившейся перед прыжком. Где-то в горах, за валунами, в дувалах — глинобитных стенах, которые не брала даже броня, — сидели люди с ДШК и РПГ. И ждали. Савча курил — «Приму», вонючую, крепкую, без фильтра. Табак был чёрным, как уголь, и дым от него вился густой, едкий, оседал на одежде, на лице, на пальцах. Скар не курил — берег лёгкие, хотя знал: в этой пыли всё равно сгоришь через пять лет, через десять, но не сразу. Он смотрел на звёзды. Они здесь были огромными, яркими, будто кто-то рассыпал алмазы по чёрному бархату. На гражданке он никогда не видел таких звёзд — там они были мелкими, бледными, засвеченными огнями городов. Здесь, в горах, на высоте двух с половиной километров, небо дышало. Оно было живым, близким, почти осязаемым. Скар подумал: «Если протянуть руку — достану». И не дотянулся бы, конечно. Но хотелось верить, что где-то там, над этим адом, есть что-то чистое и вечное.

— Слышь, Скар, — сказал Савча, выпуская дым в звёздное небо. — А ты боишься?

— Чего? — не оборачиваясь, спросил Скар.

— Умереть.

Скар долго не отвечал. Ветер шевелил его короткие волосы — стрижка ёжиком, под ноль, по-солдатски. Шрам на лице, подсвеченный луной, казался белым, как шнурок, вшитый под кожу. Пульсировал — или показалось? — в такт сердцу.