Анатомия невидимого убийства

Я судорожно стянула гетры, натянула джинсы, едва попадая ногами в штанины. Пальцы не слушались, замок на рюкзаке заело. Мне хотелось только одного – бежать. Выйти на улицу, где шумит обычный, безопасный Минск, где ходят люди, которым нет до меня дела.

- Камилла?

Я вздрогнула так, что рюкзак выскользнул с рук и с глухим стуком упал на кафельный пол.

Роман стоял в проёме двери. Он не заходил внутрь женской раздевалки – просто прислонился плечом к косяку, скрестив на груди свои невероятные руки. На нём была простая чёрная футболка, подчёркивающая рельеф плеч, и на его лице снова была эта мягкая, заботливая улыбка. Улыбка хорошего парня.

- Вы так быстро ушли. Администратор налила вам чай, он на стойке, - тихо произнёс он. Его голос обволакивал, как тёплый плед, но под этим пледом мне виднелся острый нож.

- Мне нужно домой. Спасибо за тренировку, - я постаралась, чтобы мой голос звучал ровно. Как у обычной студентки, которая устала.

- Камилла, подождите, - он сделал полшага вперёд, его лицо стало серьёзным, в глазах отразилось чистое беспокойство. – Я профессиональный тренер. И я вижу, когда у людей случается паническая атака. Это из-за шрама, верно?

Я замерла, прижимая рюкзак к груди, как щит.

- Что?

- Шрам на вашем бедре, - Рома опустил взгляд, но сразу же вернул его к моим глазам. – Я заметил его, когда вы приседали. Тяжёлая травма? Когда я подошёл сзади, чтобы подстраховать, вы испугались. Сработал триггер. Такое часто бывает у людей, переживших сильный физический шок. Простите меня. Я должен был спросить разрешения, прежде прикасаться к вам.

Он говорил так искренне, так правильно и профессионально, что на секунду у меня внутри шевельнулся червь сомнения. Может, я действительно схожу с ума?Может, этот запах – просто популярный парфюм, который покупают сотни мужчин? Может, его рост, его руки – совпадение?

Он стоял передо мной – открытый, вежливый, готовый извиниться за свою навязчивость. Типичный успешный владелец фитнес-клуба.

- Откуда… откуда вы знаете моё имя? – тихо спросила я, вглядываясь в его голубые глаза.

Роман мягко рассмеялся. Этот смех был таким естественным, что мне стало не по себе.

- Вы заполняли гостевую карту на ресепшене. Наша администратор Лена очень ответственная, она сразу заносит данные в базу. Я просто заглянул в монитор, пока вы переодевались. Люблю знать своих клиентов по именам.

Каждый его ответ был идеальным. Ювелирным. Он закрывал все мои вопросы один за другим, выбивая почву у меня из-под ног. Он делал меня сумасшедшей в моих собственных глазах.

- Да, - выдавила я, делая шаг к выходу. - Наверное, вы правы. Просто… старые воспоминания. Мне пора.

- Берегите себя, Камилла, - он сделал шаг назад, освобождая мне дорогу, и снова улыбнулся. – Если решите вернуться – ваш первый месяц тренировок будет за счёт заведения. В качестве компенсации за мою неловкость.

Я не ответила. Я почти пробежала мимо него, чувствуя, как его взгляд буквально прожигает мне спину.

Выскочив на улицу, я жадно глотнула холодный воздух. Октябрьский ветер дул в лицо, но внутри всё горело от липкого, удушающего страха. Вечером у меня была смена в клубе. Но мысль о том, чтобы снова надеть маску Лолы, выйти на сцену и гадать, сидит ли этот гигант где-то в темноте зала, вызывала у меня тошноту.

Я достала телефон и дрожащими пальцами набрала номер Розы.

- Алло, Роза? – мой голос сорвался, и я поспешно закашлялась.

- Да, Лола. Ты уже едешь? Твой слот сегодня пораньше.

- Роза, я… я не смогу сегодня выйти, - я прижала свободную руку к груди, пытаясь унять бешенное сердцебиение. – Мне очень плохо. Кажется, отравилась или вирус, температура поднимается, голова раскалывается.

В трубке повисла короткая, недовольная пауза. В «Eclipse» не любили форс-мажоры.

- Ладно. Отлёживайся. Но завтра ты мне нужна на смене, людей будет много.

- Да, завтра я обязательно буду. Обещаю. Завтра всё будет в порядке, - быстро проговорила я и с облегчением сбросила вызов, даже не дождавшись её ответа.

Минус одна проблема. Но главная никуда не делась.

Я набрала Киру.

- Кира, ты где?

- Привет, Камилла! Я дома, помогаю маме сочинения проверять по видеосвязи. А что такое? У тебя голос странный.

- Ты можешь подъехать к кофейне? Пожалуйста. Мне очень нужно.

Кира уловила дрожь в моём голосе моментально.

- Буду через пятнадцать минут. Никуда не уходи.

Я ждала её на нашей лавочке. Время тянулось, как липкая смола. Я смотрела на свои руки и не понимала, кому верить: своему телу, которое кричало об опасности, или своему разуму, который только что получил вполне логичные, разумные объяснения от вежливого мужчины в зале.

Когда Кира показалась в конце аллеи – яркое рыжее пятно на фоне серого Минска – мне показалось, что я наконец-то могу дышать. Она подбежала ко мне, запыхавшаяся, в своей огромной куртке, и сразу схватила меня за плечи.

- Так, Камилла, говори. На тебе лица нет. Что стряслось?

Я рассказала ей всё. Про закрытый «PRIDE», про новый пафосный «Apex», про штангу и про Романа. Про его запах. Про то, как он стоял сзади, как коснулся меня, и как потом объяснил, откуда знает моё имя и шрам.

Кира слушала, не перебивая. Её веснушчатое лицо становилось серьёзным.

- Слушай, - тихо сказала она, когда я замолчала. – С одной стороны, то, что он говорит про гостевую карту и триггер – звучит логично. Логично же?

Я опустила голову на колени.

- Вот именно. Я чувствую себя параноиком. Мне кажется, что работа в клубе сводит с ума. Я начинаю видеть клиентов в каждом встречном.

- Но с другой стороны, ты никогда не паниковала просто так. Твоё тело помнит аварию, да, но ты два года ходила в «PRIDE», приседала там, и никто тебя не пугал. Почему именно он? И этот запах… Камилла, ты уверена, что это тот самый запах?

- Уверена, - прошептала я. – Я не могу это объяснить, Кира. Но когда он был рядом, мне хотелось кричать от страха. Не от смущения, не от неловкости. От чистого, животного страха.

Кира обняла меня за плечи, притянув к себе. Её куртка пахла домом, стиральным порошком и какао. Этот запах был настоящим. Безопасным.

- А теперь пошли ко мне, я сделаю тебе чай с облепихой. Нам нужно смыть этот день.

Мы провели у неё весь вечер. Мы пили чай, смотрели глупые видео с котами, и Кира делала всё, чтобы я забыла про «Apex» и его хозяина. И у неё получилось. Рядом с ней мир снова становился простым, понятным и цветным.

Домой я вернулась поздно, около одиннадцати вечера. Наша лекция завтра начиналась рано, и мне действительно нужно было лечь спать.

Я зашла в свою маленькую студию, включила свет в прихожей и закрыла дверь на оба замка. Всё закрыто. Я дома. В безопасности.

Я разулась, кинула рюкзак у двери и пошла в комнату. Мой взгляд упал на кухонный стол.

Я замерла.

Посреди стола, на чистой деревянной поверхности, лежал белый конверт. Тот самый, плотный, дорогой конверт, который мне передала Роза в клубе. Но я точно, абсолютно точно помнила, что оставила его в ящике комода, закопанным под зимними вещами, чтобы не мозолил мне глаза.

Я медленно, почти не дыша, подошла к столу. На конверте чёрной гелиевой ручкой было написано: «Моя фарфоровая куколка»

Внутри конверта лежала маленькая, аккуратно засушенная веточка с тополиным пухом – точь-в-точь такая, какой моя мать когда-то собирала для подушек в Орше, приговаривая, что они хранят сны.

В комнате было тихо. Только за окном шумел октябрьский дождь, а по моей спине медленно, шаг за шагом, поднимался ледяной, парализующий холод.

Он не просто знал моё имя.

Он знал, где я живу. Он знал моё детство. И у него были ключи от моей безопасности.

Глава 10. "Я уже под твоей кожей"

Камилла

Страх не приходит откуда-то из вне. Он всегда рождается где-то внутри, под самыми рёбрами, а потом медленно расползается по венам, превращая кровь в крошечные осколки битого стекла.

Я стояла посреди комнаты, время будто застыло. Дождь за окном стучал по подоконнику, как чужой, равнодушный метроном, отсчитывающий секунды, в которые моя жизнь окончательно треснула по швам.

Чьи-то чужие, незнакомые чернила выводили размашистые, острые, пугающе буквы. Почерк был мужским, рванным, с сильным нажимом.

Меня трясло. Фарфоровая куколка. Он дал мне имя. Он лишил меня права быть просто Камиллой, превратив в вещь, в свой личный, подписанный трофей.

Но самым страшным был пух.

Мама собирала его каждую весну в Орше под нашими окнами, чтобы набить мне подушку. Этот сухой, пыльный, горьковато-сладкий запах тополиных почек был моим самым интимным, самым охраняемым воспоминанием. Это было сокрыто глубоко во мне.

Я рванула к комоду в углу комнаты. Пальцы сорвались с деревянной ручки нижнего ящика, я потянула снова, с силой выдёргивая его на себя. Первым делом я запустила руку под зимние вещи. Пальцы наткнулись на знакомый конверт. Я вытащила его наружу.

Деньги лежали внутри. Все до единой купюры. Он не притронулся к ним. Деньги его не интересовали. Его интересовало другое.

Я отбросила пакет и запустила руку на самое дно ящика, туда, где за шерстяными вещами должна была лежать старая жестяная коробка из-под печенья.

Она была там. Но лежала как-то криво, чуть развёрнутая углом к стене комода. Я всегда клала её строго параллельно стыку.

Я вытащила коробку. На матовой части остался отчётливый, чистый след от чужого пальца. Когда я открыла крышку, моё дыхание окончательно перехватило, а в груди закололо так, словно туда вогнали иглу.

Внутри коробки царил идеальный, чужой, мёртвый порядок.

Письма. Мамины письма.

Мама работала медсестрой в районной поликлинике и часто уходила на ночные смены. Телефона тогда у меня ещё не было, а оставлять меня одну надолго не хотела. Поэтому перед уходом она прятала для меня записки и небольшие письма – под подушкой, в кухонном шкафчике или между страницами любимой книги. В них она писала, что вернётся утром, напоминала покормить кота и иногда оставляла маленькие задания: посмотреть в окно, найти на подоконнике конфету или посчитать тополя во дворе.

После её смерти я собрала все записки и письма в жестяную коробку. Это был единственный способ сохранить её голос. Иногда мне казалось, что, пока я перечитываю её слова, мама всё ещё разговаривает со мной.

И теперь чужие пальцы перебирали эти страницы.

Письмо, которое всегда лежало на самом дне – последнее, написанное мамой за неделю до аварии – теперь оказалось на самом верху. Я опустила взгляд на поблекшие чернила и прочитала:

«… Ками, я набрала пуха под окнами, просушила его хорошенько на газетах. Сошью тебе подушечку, мягкую-мягкую».

Мои колени подогнулись, и я со стоном опустилась на пол прямо у комода, прижимая жестяную коробку к груди.

Он прочитал это. Возможно, он сидел здесь, на моей постели. В моей пустой квартире. Открывал эту коробку своими руками. Его пальцы касались хрупких, пожелтевших страниц, написанных рукой моей покойной матери. Он методично, слово за словом, впитывал мою трагедию, мою слабость, мою самую глубокую боль.

А потом пошёл и сорвал тополиную ветку. Оставил на столе как безмолвное, торжествующее: «Я залез под твою кожу, Камилла. Знаю, где твоя кожа тоньше всего, - туда я и надавлю, когда придет время».

Моя квартира больше не была крепостью. Она превратилась в капкан, стены которого медленно сжимались, готовые раздавить меня. Мне казалось, что воздух в комнате всё ещё хранит едва уловимый, призрачный шлейф его парфюма – серой амбры и трубочного табака. Он буквально выпил мою безопасность, оставив меня задыхаться в тишине.

Я судорожно зашвырнула жестяную коробку в рюкзак, туда же бросила паспорт, ноутбук, зарядное устройство. Сгребла со стола белый конверт вместе с веточкой пуха и выскочила в подъезд. Я закрывала замки трясущимися руками, и их металлический щелчок теперь казался мне издёвкой. Какая разница, заперла ли дверь, если у зверя уже есть ключи от моей жизни?

---------------

Дома у Киры я сидела на полу в прихожей, прижав колени к груди, пока она, бледная и взволнованная, рассматривала пустой конверт с надписью.

— Моя фарфоровая куколка… — тихо прочитала она, и её веснушчатое лицо исказилось от отвращения. — Мерзость какая. Камилла, это же… это клиника. Он преследует тебя. Нам нужно идти в милицию. Прямо сейчас, ночью.

— И что мы им покажем, Кира? — я подняла на неё глаза. — Замки целые. Окна закрыты. Из квартиры ничего не пропало — мои деньги в ящике даже не тронуты. Он просто зашел, перебрал мамины письма и оставил ветку сухого пуха в подписанном конверте. Нам скажут, что я сама привела парня, а теперь устраиваю драму после ссоры. Или решат, что я сумасшедшая студентка, у которой галлюцинации на фоне стресса по учебе. Нас просто высмеют.

Он всё просчитал. Роман сделал меня сумасшедшей в глазах любого закона еще до того, как я успела открыть рот.

Кира опустилась рядом со мной на пол и крепко обняла меня. Её рыжие кудри щекотали мне лицо, и в этих объятиях я впервые за вечер позволила себе тихо разрыдаться — от бессилия, от страха и от удушающего ощущения собственного одиночества.

— Ты не сумасшедшая, — шептала Кира, поглаживая меня по спине. — Слышишь меня? Ты всё чувствуешь правильно. Он опасен. Ты остаешься у меня. Столько, сколько нужно. В свою квартиру ты больше не вернешься одна.

---------------

В четверг утром я всё-таки заставила себя пойти в университет.

Кира умоляла меня остаться дома, но я отказалась. Если я сейчас запрусь в четырех стенах, моя тревожность превратит меня в инвалида. Я должна была сохранить хотя бы видимость контроля над своей жизнью.

Но на лекции я не записала ни строчки. Мы проходили тему нарушения личностных границ и травматического стресса. Каждый раз, когда преподаватель монотонно произносил слова «вторжение», «жертва» или «защитные механизмы», мне казалось, что он говорит лично обо мне. Лекция казалась злой, издевательской насмешкой вселенной.

Я сидела у окна, тупо глядя на площадь Независимости, и ловила себя на том, что постоянно сканирую толпу внизу. Среди сотен спешащих студентов, среди прохожих в темных куртках я подсознательно высматривала его.

Его нигде не было.

После пар Кира потащила меня в буфет, пыталась шутить, совала мне шоколадку, рассказывала про младших братьев в Борисове. Я кивала, пыталась улыбаться, но внутри меня росла странная, липкая пустота.

Вечером, несмотря на протесты Киры и собственное изнеможение, я снова поехала в «Eclipse».

Мне нужно было работать. И, видит бог, мне нужно было увидеть его.

Я натягивала маску, чувствуя, как под кружевом горит лицо. Когда музыка заиграла, и я вышла к пилону, мои глаза первым делом принялись лихорадочно ощупывать полутёмный зал.

Я не знала, где именно он обычно сидит. В «Eclipse» VIP-зоны тянулись лабиринтом закрытых лож на втором ярусе, а у барной стойки и в нишах первого этажа всегда клубились густые тени. Двигаясь вокруг шеста, я медленно скользила взглядом по залу, пытаясь выхватить из темноты его огромный силуэт. Я всматривалась в приватные полутёмные кабинки, в силуэты мужчин у барной стойки, в глубокие кожаные диваны.

Там было пусто. Точнее, людей было много, но его среди них не было.

Весь свой слот я протанцевала как в тумане, раз за разом сканируя душное пространство клуба. Напряжение внутри меня закручивалось тугой спиралью. Он залез в мою жизнь, в моё прошлое – и просто испарился.

---------------

В пятницу вечером история повторилась. Я снова приехала в клуб.

Роза встретила меня у служебного входа, окинула пристальным взглядом, задержавшись на моих темных кругах под глазами, но промолчала. В «Eclipse» не любили лишних вопросов, пока ты исправно приносишь клубу деньги.

Я надевала черную кружевную маску, надеясь, что Лола снова спасет меня. Лола не боялась. Лола была бесчувственным манекеном.

Но как только я вышла на сцену, моя броня дала трещину.

Музыка гремела, свет софитов резал глаза, я плавно изгибалась вокруг пилона, переводя тело из одного сложного прогиба в другой. Но каждые несколько секунд мой взгляд сам по себе принимался блуждать по помещению.

Он снова не пришёл.

Я крутилась на высоте двух метров, выполняя трюки на пилоне, а внутри меня закипала злость. Настоящая, горячая злость, которая постепенно вытесняла страх.

«Чего ты хочешь от меня, придурок?» — мысленно кричала я в тёмный зал. — «Ты залез в мой шкаф, ты прочитал мои письма, ты оставил мне эту проклятую надпись на конверте. Так почему ты теперь прячешься?»

---------------

В воскресенье вечером я всё-таки решила вернуться в свою студию.

Кира стояла в дверях своей квартиры, загораживая мне выход.

— Камилла, ты сошла с ума? Не смей туда ехать одна! Останься еще на ночь.

— Мне нужно взять чистые вещи, Кира, — тихо, но твердо ответила я, застегивая куртку. — И я не могу вечно прятаться у тебя. Это моя квартира. Я плачу за неё. Я должна встретиться со своим страхом лицом к лицу.

— Ты едешь туда, потому что ждёшь его! — почти выкрикнула Кира. В её голосе послышались слезы. — Он дрессирует тебя, Камилла! Ты ведёшься на его молчание!

Её слова ударили по живому, потому что были чистой, неприкрытой правдой. Но я лишь упрямо поджала губы, забрала рюкзак и вышла в подъезд.

Я приехала на окраину Минска около восьми вечера. Двор моей пятиэтажки был тёмным и неуютным, дождь мелко стучал по асфальту. Я поднялась на свой этаж, чувствуя, как сердце колотится в самые ребра.

Вставила ключ в замок. Повернула.

В квартире было тихо и темно.

Я включила свет в прихожей. Всё было ровно так, как я оставила в последний раз. Никаких следов нового вторжения. Никаких записок. Пыль на комоде лежала ровным слоем.

Я бросила рюкзак на пол и прошла на кухню. Стол был абсолютно чистым. Подошла к окну и прислонилась лбом к холодному стеклу. За окном шумели старые тополя, сбрасывая последние мокрые листья на сырой асфальт.

Он не пришел. Он не ждал меня здесь.

Я достала телефон, открыла вкладку контактов.

Его номера у меня не было. Я знала только его имя — Роман. И то, что он владеет этой чертовой сетью «Apex».

Я зашла в интернет, ввела в поисковую строку: «Фитнес-центр «Apex» в Минске». На экране появилось несколько фотографий самого центра, а потом и его... Высокий, безупречно одетый, с той самой мягкой, заботливой улыбкой на красивом лице. Улыбкой, за которой скрывался холодный, расчетливый манипулятор. Или чудовище.

Я кликнула по вкладке «О компании» и проскроллила страницу вниз. Под одной из парадных фотографий, где он стоял с золотыми ножницами на фоне перерезанной ленточки очередного филиала, красовалась строгая подпись: «Генеральный директор сети фитнес-центров "Apex" — Валеватый Роман Сергеевич».

Валеватый. Фамилия звучала тяжело, породисто, отдавая холодным эхом минской элиты.

Мои пальцы, всё ещё подрагивающие от пережитого шока, быстро открыли новую вкладку. Я ввела его ФИО в поисковик. Миллисекунда ожидания — и экран запестрел ссылками на бизнес-порталы, статьи в глянцевых журналах и светскую хронику.

Я начала жадно вчитываться в сухие строчки, цепляясь глазами за цифры и факты, пока в комнате медленно сгущались вечерние сумерки.

«Роман Сергеевич Валеватый. Родился в Минске. 26 лет».

Двадцать шесть. Всего на шесть лет старше меня, но уже обладатель огромной империи, подмявшей под себя спортивный рынок столицы. В статьях его называли молодым гением, селф-мейд бизнесменом и одним из самых перспективных предпринимателей страны. Писали, что он вырос в очень состоятельной и влиятельной семье: его отец, Сергей Валеватый, был крупным строительным магнатом с деспотичной хваткой, а мать — тихой, молчаливой светской дамой из старой номенклатуры, чьё имя в прессе всегда шло лишь послушным дополнением к мужу.

Я кликнула на следующую ссылку. Фотография с какого-то благотворительного вечера в Минске. Роман стоял вполоборота к камере. Рядом с ним — высокий, сухопарый парень с циничной ухмылкой на бледном лице, подписанный как Владислав Исаев, его лучший друг и деловой партнер. Оба в дорогих, сшитых на заказ смокингах. Безупречные. Лощёные.

Роман смотрел прямо в объектив своими ледяными голубыми глазами, и его губы кривились в той самой мягкой, располагающей улыбке.

Я увеличила снимок на экране телефона, вглядываясь в его лицо сквозь призму своего психологического образования. Моё будущее ремесло сейчас буквально кричало мне об опасности. В его позе, в статике этих широких плеч, в идеальном наклоне головы не было живых эмоций. Это был выверенный, просчитанный до миллиметра фасад. Застывшая маска, за которой скрывалось нечто абсолютно холодное, не знающее жалости и отказов.

Мальчик из золотой минской семьи, получивший в наследство не только миллионы, но и надменную привычку отца властвовать над теми, кто слабее.

И теперь объектом его новой, извращённой игры стала я.

Этот человек обладал безграничными деньгами, связями и влиянием. Бежать от него в этом городе было просто некуда.

Я оказалась заперта в клетке, которую Роман строил вокруг меня каждый день. И прутья этой клетки были сделаны из чистейшего, тяжелого золота.

Я смотрела на его лицо на экране телефона, и внутри меня страх окончательно перегорел, оставив после себя лишь чистую, концентрированную ярость.

— Чего ты хочешь? — прошептала я в пустоту темной кухни.

Я поняла, что Кира была права. Он победил в этом раунде. Он заставил меня думать о нем каждую секунду этих четырех дней. Он заставил меня злиться за его отсутствие.

Я выключила телефон, швырнула его на кровать и сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

Я больше не собиралась прятаться. Завтра я пойду в «Apex». Я найду его сама. И я заставлю этого психа посмотреть мне в глаза

Глава 11. Дирижёр чужого страха

Камилла

В понедельник утро началось с оглушительной головной боли и мелкого, косого дождя, который хлестал по окнам аудитории.

Я сидела на третьем ряду, уперевшись подбородком в ладони, и невидящим взглядом смотрела на интерактивную доску. Преподаватель по клинической психологии монотонно читал лекцию о когнитивном диссонансе.

«...состояние психического дискомфорта, вызванное столкновением в сознании конфликтующих представлений: идей, верований, ценностей или эмоциональных реакций. Субъект стремится разрешить этот конфликт любым путем, зачастую прибегая к самообману и рационализации...»

«Это про меня», — подумала я, судорожно сжимая в кармане толстовки холодные пальцы.

Мой когнитивный диссонанс достиг критической отметки. На одной чаше весов лежал холодный, стерильный разум студентки-третьекурсницы, который кричал, что Роман Валеватый — опасный манипулятор, вломившийся в мою квартиру и лишивший меня покоя. На другой — маленькая, испуганная семилетняя девочка, выжившая в искореженном металле на ночной трассе. И эта девочка впервые за тринадцать лет почувствовала, что её боль кто-то заметил. Заметил, изучил и… попытался согреть этой нелепой веточкой тополиного пуха.

Кира сидела рядом, её рыжие кудри были стянуты в тугой хвост, а веснушки казались тусклыми в сером свете осеннего утра. Она то и дело косилась на меня, выводя на полях тетради нервные каракули.

По окончанию лекции я резко захлопнула конспект и поднялась со стула.

— Камилла, постой, — Кира перехватила мой рюкзак. — Ты куда? У нас сейчас ещё семинар по психопатологии.

— Я не пойду, Кира. Мне нужно уехать.

— Куда? — её темно-карие глаза расширились от внезапной догадки. Она крепко схватила меня за запястье, притягивая к себе. — Нет. Камилла, только не говори мне, что ты собралась к нему.

— Я должна, — тихо, но твёрдо ответила я, глядя подруге прямо в глаза. — Я схожу с ума в этой тишине. Он не появлялся четыре дня. Он заставил меня высматривать его в каждом углу «Eclipse», вздрагивать от каждого мужского силуэта. Я не могу больше прятаться. Я хочу посмотреть этому психу в глаза и спросить, что ему от меня нужно.

— Это капкан! — прошептала Кира, оглядываясь на выходящих из аудитории однокурсников. — Ты же сама понимаешь! Он специально выдержал эту паузу. Это классический прием «игнорирования», чтобы сломать твою защиту, чтобы ты сама пришла к нему за ответами. Камилла, тебе двадцать лет, ты будущий психолог, не будь дурой, я серьёзно. Ты же скоро все поймешь!*[9]

— Именно потому, что я будущий психолог, я должна вернуть себе контроль, — я мягко, но настойчиво высвободила свое запястье из её пальцев. — Я не чья-то кукла. Я Камилла. И я не позволю играть со мной в прятки.

Я развернулась и быстро пошла по коридору, не оборачиваясь на крики Киры. Мое решение было окончательным.