Анатомия невидимого убийства

И вот теперь утро. Конверт там. Лежит. И я не знаю, что с этим делать. Не потому что страшно или жутко, а просто… непривычно. Как будто в привычный маршрут вдруг вставили лишнюю остановку, и ты не понимаешь, зачем она тут, но и сойти негде.

— Ладно, — сказала я вслух, будто проверяя, звучит ли это спокойно. — Пусть пока полежит. Сегодня я не хочу про него думать.

Я села на кровати, потянулась, чувствуя, как по спине пробегает приятная волна — будто тело само радовалось, что ему не нужно никуда спешить. На кухне было тихо, и эта тишина казалась почти уютной, а не пустой. Я не стала цепляться за тревожные мысли. Сегодня у меня было право просто выдохнуть.

Телефон пискнул. Кира.

— Я уже у подъезда. Если ты сейчас скажешь «ещё пять минут», я войду сама, потому что у меня есть план, и он не терпит промедления.

Я улыбнулась. По-настоящему, без усилий.

— Какой ещё план?

— План «вытащить тебя из головы и закинуть в жизнь». Одевайся. Через три минуты я звоню в дверь, и если ты не откроешь, я начну петь. А ты знаешь, что я пою так, что голуби с карнизов падают.

Через две минуты я уже стояла в коридоре, натягивая куртку, и смеялась. Кира действительно стояла у двери — раскрасневшаяся от ветра, с двумя бумажными стаканами в руках, будто принесла с собой немного бодрости на двоих.

— Я взяла тебе бамбл, — торжественно объявила она, протягивая стакан. — Только лёд, кофе и сок. Без сиропа, как ты любишь. И да, я стояла над бариста и следила, чтобы он не схитрил и не плеснул туда хоть каплю сладкого. Я смотрела на него так, будто у меня рентгеновское зрение и я вижу каждую молекулу сиропа.

Я взяла стакан, сделала глоток, и внутри что-то щёлкнуло на место. Не «всё хорошо», нет. Просто «сейчас нормально».

— И какая у нас миссия? — спросила я, застёгивая куртку.

Кира хитро прищурилась, её рыжие кудряшки взлетели, как будто даже они хотели участвовать в этом плане.

— Миссия «забыть, что где-то существуют клубы, маски и загадочные конверты». Сегодня мы делаем только то, что не имеет никакого смысла. Только чистое, беспримесное веселье.

Минск в октябре всегда казался мне нарисованным простым карандашом. Серые многоэтажки, серые кроны деревьев, серый асфальт, блестящий от бесконечной измороси. Этот город не пытался кому-то понравиться, и именно за это я его любила. Он был равнодушным, огромным и давал главное — возможность затеряться в толпе.

Мы пошли не спеша, просто по улицам, где субботний город ещё не успел стать шумным. Ветер путался в её огненной гриве, и она каждый раз отмахивалась от него, как от назойливого знакомого:

— Ну всё, хватит! У меня и так тут ураган, не надо помогать!

Я смеялась, и этот смех был таким простым, что мне даже неловко становилось: будто я слишком долго не позволяла себе смеяться вот так, без оглядки.

В какой-то момент мы оказались у маленького парка, где стояла старая карусель. Она выглядела так, будто её забыли здесь лет десять назад, но всё ещё надеялась, что кто-нибудь придёт и раскрутит её.

— Спорим, она крутится, — заявила Кира, подходя к карусели и хватаясь за поручень.

— Кира, ей лет сто. И она наверняка уже приросла к земле.

— Приросла — не приросла, мы не сдаёмся без боя.

Я покачала головой, но подошла, взялась за другой поручень, и мы вдвоём толкнули. Карусель скрипнула, застонала, будто обиделась, что её разбудили, но… поддалась. Медленно, неохотно, но поехала по кругу.

— Видишь! — радостно крикнула Кира, когда мы сделали первый оборот. — Она живая! Просто ей нужно было, чтобы кто-то в неё поверил.

Мы кружились на ней, пока не закружилась голова, пока смех не стал громче ветра, а весь остальной мир — чуть менее важным. Когда мы, наконец, остановились, то сели прямо на асфальт, смеясь и пытаясь отдышаться.

— Знаешь, что самое классное в таких днях? — сказала Кира, запрокинув голову и глядя в небо, где облака плыли, будто никуда не торопясь. — В такие дни можно быть просто человеком. Просто сидеть, болтать и вообще ни о чём не переживать.

Я кивнула. И в этот момент я вдруг поняла, что правда не думаю про конверт. Не специально, не «запрещая себе», а просто потому, что карусель, ветер и Кира вытеснили эту мысль на самый край сознания, где она сидела тихо и не мешала.

Потом мы забрели в маленький магазинчик, где продавали странные вещи: старые открытки, чашки с отбитыми ручками, книги, которые никто не читал, и мягкие игрушки, которые выглядели так, будто их любили слишком сильно. Кира тут же схватила плюшевого енота с одним глазом и заявила:

— Он будет нашим талисманом. Он видел жизнь. Он знает, что бывает тяжело, но всё равно улыбается.

— У него не улыбка, у него перекошенное лицо.

— Тем лучше. Он искренний.

Я рассмеялась, и этот смех снова был таким лёгким.

Мы купили енота, вышли на улицу и пошли дальше, болтая о пустяках: о том, какой странный вкус у нового чая в столовой, о том, что преподаватель по психологии, наверное, и дома повторяет «это важно» своим котам, о том, как смешно выглядит человек, который пытается идти и одновременно пить бамбл, не пролив ни капли. А потом мы оказались у лотка с уличной едой, и Кира заявила:

— Сегодня мы нарушаем все правила. Мы едим то, что вкусно, а не то, что «полезно».

— Но я не ем лук.

— Без лука. Я прослежу. Клянусь своей львиной гривой.

В итоге мы ели горячие бутерброды с сыром и грибами, стоя прямо у лотка, и это было так по-простому, так по-человечески, что я вдруг почувствовала, как с плеч сползает тяжкий груз, которого я даже не замечала.

К вечеру мы вернулись ко мне. Квартира была маленькой, но уютной, и сегодня она ощущалась как крепость: место, куда не дотягиваются чужие взгляды и загадочные конверты.

Кира тут же устроилась на диване, обняв того самого енота.

— Вот теперь я дома, — заявила она, устраиваясь поудобнее. — Сегодня мы устраиваем вечер «ничего не решаем». Будем смотреть что-нибудь глупое, смеяться над самыми плохими шутками и есть то, что хочется.

Мы включили старый комедийный сериал, который оба терпеть не могли, но который почему-то всегда заставлял нас смеяться до слёз. Я сидела, поджав ноги, и впервые за долгое время чувствовала, что мне не нужно никуда спешить, не нужно ни перед кем оправдываться, не нужно быть кем-то, кроме себя.

— Знаешь, — тихо сказала Кира, не отрывая взгляда от экрана, — иногда самое сложное — это позволить себе просто выдохнуть. Не думать, не анализировать, не искать подвох. Просто сказать: «Сегодня я отдыхаю».

Я посмотрела на неё и улыбнулась.

— Спасибо, что вытащила меня.

Кира пожала плечами, но в её глазах было столько тепла, что мне вдруг захотелось плакать — от облегчения, от благодарности, от того, что в этом мире есть кто-то, кто знает, когда нужно просто посидеть рядом.

— Всегда, — просто ответила Кира. — Я всегда буду тем человеком, который приходит с бамблом и тащит тебя крутить старую карусель. Даже если она не крутится. Особенно если она не крутится.

Мы досмотрели серию, потом ещё одну, а потом просто сидели в полумраке, слушая, как за окном шумит город, и, зная, что сегодня нам не нужно ничего бояться.

Когда Кира уснула прямо на диване, свернувшись клубочком и прижав к себе енота, я укрыла её пледом, посидела рядом ещё немного, глядя на её спокойное лицо, и тихо прошептала:

— Спасибо.

Я легла рядом, закрыла глаза и впервые за долгое время уснула без тревожных мыслей, без образов полутёмного зала, без ощущения чужого взгляда. Просто уснула, зная, что рядом есть кто-то свой.

А утром, когда первые лучи солнца пробрались сквозь занавески, я открыла глаза и на секунду забыла обо всём.

Глава 5. Цена прикосновения

Камилла

Выходные с подругой пролетели мгновенно. А за ними пришёл серый понедельник – не помню, как прошёл. Я двигалась на автомате, будто кто-то поставил у меня внутри режим «энергосбережение» и теперь я работала на остатках заряда.

В памяти остались обрывки: скрип мела по доске, запах кофе в аудитории, чьи-то чужие голоса, сливающиеся в ровный гул.

Кира пыталась вытащить меня из этой прострации: подсовывала шоколадку, шептала что-то про преподавателя, который снова перепутал даты, рассказывала про младших братьев, которые устроили дома мини-революцию против уборки. Я кивала, слушала, иногда даже вставляла пару слов, но всё это было как через толстое стекло. Реальность казалась приглушённой, будто кто-то убавил яркость. Я чувствовала себя отвратительной подругой. Обязательно нужно будет отплатить ей чем-нибудь хорошим.

После — снова дорога в клуб, где реальность становилась чуть более резкой, но при этом какой-то ненастоящей, будто я смотрю на всё это со стороны.

Кое-как я добралась до дома вечером. Сил не осталось даже на то, чтобы снять уличную одежду. Я просто упала на кровать, уткнулась лицом в подушку и провалилась в сон – тяжёлый, без сновидений, такой, когда утром не сразу пронимаешь, где ты.

Вторник начался так, будто кто-то наконец-то убавил громкость у этого бесконечного шума в голове. Я проснулась чуть раньше обычного, и вместо того, чтобы лежать, пялясь в потолок, я вдруг поймала себя на мысли, что хочу сделать что-нибудь приятное.

И я сделала. Забежала в нашу любимую кофейню – ту самую, где бариста уже узнавал меня по походке. Взяла бамбл – как я люблю и какао для Киры. Хотелось порадовать её хоть немного – так же, как она каждый день радует меня.

Когда я вошла в аудиторию, Кира уже сидела на нашем месте, листала конспект и одновременно пыталась укротить свои кудряшки – безуспешно, конечно.

— Это мне?

Я на секунду выдержала паузу, а потом нарочно сказала с самым серьёзным видом:

— Нет, я себе два купила.

Кира посмотрела на меня широко распахнутыми глазами, в которых мелькнуло сначала недоумение, а потом – обида, тут же сменившаяся весёлым возмущением.

Я не выдержала и рассмеялась в голос.

— Ну конечно тебе! – сказала я, всё ещё хихикая.

Кира фыркнула, но тут же расплылась в улыбке.

— Очень смешно, – пробормотала она, закатывая глаза. — Ты чудо, — выдохнула она, обхватив стаканчик обеими руками. – Я сегодня вообще не выспалась. Меня как будто собрали и принесли.

— Тогда будем держаться друг за друга, чтобы не упасть.

Пары шли, на удивление, легко. На этот раз я не просто кивала и улыбалась, когда Кира пыталась меня развеселить. Сегодня я сама искала поводы для смеха. Когда преподаватель в третий раз повторил одну и ту же фразу, я наклонилась к Кире и прошептала:

— Вот увидишь, если он ещё раз скажет «обратите внимание», я сама обращу на него внимание – в виде записки «мы уже обратили».

Кира сдавленно хрюкнула, тут же зажала рот обеими руками, но из груди всё равно рвался смех. Она смотрела на меня так, будто хотела одновременно и убить, и обнять.

— Ты невозможная, — прошептала она, вытирая выступившие от смеха слёзы. – Если меня выгонят с пары, это будет на своей совести.

— Зато уйдёшь с улыбкой, — подмигнула я.

На перерыве мы вышли в коридор, где было чуть тише и можно было уже не прятать смех. Кира прислонилась к стене и выдохнула:

— У меня пресс болит от смеха. Серьёзно. Я не помню, когда последний раз так хохотала.

— Значит, моя миссия выполнена. Держи ещё одну, чтобы эффект не пропадал. Знаешь, как называется суп из одной рыбы? – я сделала театральную паузу.

— Ну, не тяни.

— Уха. А как из большого количества рыб? – я широко улыбнулась. – Уха-ха-ха-ха!

Кира на секунду замерла, а потом расхохоталась так громко, что несколько ребят из соседней группы обернулись.

— Боже, это ужасно, — сквозь смех выдавила она. – Самая плохая шутка, которую я слышала за всю жизнь.

— Именно поэтому она обязана была прозвучать, — важно кивнула я. – Чтобы день не был сильно серьёзным.

После пар мы не пошли в кафе – вместо этого просто пошли гулять. Шли по улицам Минска, не выбирая маршрута, сворачивали туда, куда хотелось в эту минуту. Болтали обо всём и ни о чём.

Ветер трепал её кудряшки, а я ловила себя на мысли, что впервые за долгое время не считаю минуты до конца дня. Сегодня я не просто держалась на плаву – я сама кого-то держала. И от этого становилось чуть легче дышать.

Но день не может длиться вечно. Солнце медленно сползало к горизонту, тени становились длиннее, а в груди снова появлялось это привычное, тяжёлое предчувствие. Время поджимало.

— Мне пора, — сказала я, когда мы дошли до перекрёстка, где наши пути расходились: её – к дому, мой – к клубу.

— Если будет тяжело, — тихо сказала она, — просто позвони. Даже если нельзя будет говорить. Просто позвони, и я буду сидеть на линии и дышать. Ладно?

Я кивнула. Не потому что верила, что позвоню, а потому что от самой возможности становилось чуть легче.

--------

Я пришла в «Eclipse» как обычно: через чёрный ход, мимо охранника, который кивнул мне так, будто мы с ним сто лет знакомы, хотя я не знала ни его имени, ни истории его жизни.

Всё шло по накатанной: гримёрка, костюм, маска. Роза поймала меня у двери в зал и, не глядя в глаза, тихо сказала:

— Сегодня у тебя приват в VIP-кабинке.

Внутри всё сжалось, как от удара.

— Я не брала приваты, — ответила я ровно, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Ты же знаешь.

Она поморщилась, будто ей самой было неловко.

— Знаю. Но это важный гость. Он захотел именно тебя. Я честно предлагала ему других, но он стоял на своём. Для клуба это важно. Рейтинг, репутация… Ты понимаешь.

Я понимала. Слишком хорошо. В «Eclipse» не спрашивают, хочешь ли ты. Здесь говорят: «надо». И ты киваешь, потому что иначе не будет денег, а деньги нужны. Всегда.

— Ладно, — выдохнула я, стараясь не выдать, как внутри всё дрожит. – Где?

— Кабинка шесть. Он уже там.

В клубе было душно, но в VIP-кабинке для приватных танцев пахло прохладой и кожей. Я вошла туда, мягко ступая на высоких каблуках. На мне было тонкое бельё и маска из чёрного кружева, скрывающая верхнюю половину лица.

Мужчина сидел на низком диване. В полумраке его лица не было видно, да и меня это не сильно интересовало, фигура казалась пугающе огромной, плечи загораживали свет от настенного бра. Когда я приблизилась, он не сделал ни единого движения, лишь его голубые глаза, казавшиеся в темноте фосфоресцирующими, впились в моё лицо.

Я начала танец. Музыка лилась медленно, утягивая в транс. Повернувшись спиной, скользнула ладонями по его коленям, чувствуя под пальцами жёсткую ткань брюк и стальное напряжение его мышц. Этот мужчина пугал своим спокойствием — он не пытался схватить за бедра, как делали другие, он просто впитывал меня взглядом.

Я повернулась, медленно приподнимая край полупрозрачной накидки, и в этот момент тусклый свет бра упал на моё правое бедро.

Белый, рваный шрам. Он резко выделялся на фоне моей нежной кожи.

---------------

Роман

Зрачки Ромы мгновенно расширились. Он подался вперед, его тяжёлое дыхание коснулось её живота. Этот шрам… он делал её несовершенной для всего мира, но идеальной для него. Сломанная игрушка. Её нужно было забрать, подчинить, спрятать от чужих глаз.

---------------

Камилла

Он медленно протянул руку, покрытую татуировками, и кончиками пальцев, едва касаясь, провёл по шраму. Я вздрогнула от этого прикосновения — оно было странным, не похотливым, а каким-то… исследовательским. Словно патологоанатом изучал надрез.

— Красиво, — тихо, почти ласково произнёс он.

Его голос обволакивал, проникал под кожу, вызывая лёгкую дрожь отвращения и странного предчувствия.

Я отстранилась, завершая танец. Мужчина поднялся, молча положил на столик стопку денег, превышающую стоимость привата раз в пять, и вышел, оставив после себя шлейф дорогого парфюма и едва уловимый запах табака.

Я осталась стоять в пустой кабинке, посмотрела на деньги, затем на зашторенную дверь. Сердце почему-то стучало слишком быстро.

— Псих, — пробурчала я себе под нос, как будто боясь, что кто-то может услышать.

Мой взгляд упал на стол. Меня насторожила сумма, которую он оставил. Это же не он анонимно передавал конверт? Нет… Нет-нет-нет. Это просто моя паранойя. Совпадение. Так же бывает? Это просто очередной мажорчик, который раскидывается деньгами своего папаши. Буду считать, что это просто удача, не хочу всё усложнять. Нужно просто радоваться деньгам. Да, так и сделаю.