Лагерь, в котором я умерла

Пролог

2023 год.

Степь пела. Стрекотание кузнечиков, шелест ветра в траве, шуршание шин и непонятные шорохи. Стоило слегка опустить стекло машины, как звуки ворвались в салон вместе с горячим ветром и запахом полыни. Этот запах напрочь перебил аромат кокосовой отдушки.

Муж глянул искоса, но промолчал. Он не понимал моего пристрастия к полыни и гвоздике, возникшего в далёкой юности. Я и не навязывала, лишь иногда, перед вечерними прогулками, наносила на одежду гвоздичное масло. Комаров отпугивало, но до одеколона «Гвоздика», того самого, в ребристом флаконе, с красной этикеткой, не дотягивало. Недавно наткнулась на такой в одном из Интернет-магазинчиков, в разделе «винтаж». Даже в корзину поместила и… передумала.

Вспомнилась мама. Она рассказывала, как в детстве любила жевать жмых. Во время нашей поездки в деревню нам дали попробовать это мамино лакомство. Такого разочарования, недоумения и даже обиды в мамином взгляде я не видела больше никогда.

За размышлениями чуть не просмотрела съезд на просёлочную дорогу. Еле успела поднять стекло до того, как машину заволокло пыльным облаком. Муж сжал губы, видно было, как он изо всех сил старается не засмеяться. Сказала на это:

— Да, степь люблю, но не до такой степени, чтобы дышать пылью вместо воздуха.

Мы всё же рассмеялись. Оба.

Идея рвануть на природу, как выразился муж, возникла спонтанно. Сын проводил выходные с семьёй на даче, дочь отдыхала на море, внуков не подкинули. Впервые за много времени мы остались вдвоём. Внучек-близняшек и внука обожаем, но заниматься с детьми в пятьдесят с хвостиком, совсем не то, что в двадцать пять.

— Куда поедем, Саша? — спросила я, когда муж заикнулся про активный отдых.

— На пляж около Звёздочки, там песок замечательный, клюёт хорошо, мужики на той неделе ездили на рыбалку. — Не заметив, как я вздрогнула и сжала подлокотник кресла при упоминании о давно заброшенном пионерском лагере, Саша продолжил развивать свою мысль: — Палатку поставим, лодку возьмём, удочки. Ты воду побаиваешься, будешь с берега рыбачить, я с лодки. Ушицы наварим, красота! Лен, ты что? Давление? Не молчи, Бельчонок.

Муж с перепугу моё детское прозвище вспомнил.

Наверное, я тогда сильно побледнела, да и лицо не смогла удержать. Прошлое ударило наотмашь чувством вины. Не спасло осознание того, что я действовала не по своей воле и всё искупила. Давно искупила. Пока Саша метнулся за тонометром и неумело принялся закреплять манжет на моём плече, сумела взять себя в руки. Под немного рваное жужжание аппарата мы внимательно смотрели на дисплей.

— Хоть в космос запускай, сто десять на семьдесят, — сказала я. — Устала немного, дежурство сложное выдалось, новые больные в отделение поступили.

— Возвращайся на участок, — посоветовал муж. — Знакомые говорили, тебя до сих пор там добрым словом вспоминают.

— Уже думала, сама скучаю, но не получится. Как я со своей хромой ногой по вызовам буду ходить?

— Вам же машину дают, — напомнил Саша и неожиданно предложил: — Может, совсем уволишься?

— Ну, во-первых, машина не летает, как в Гарри Потере, а у нас в основном пятиэтажки, лифтов нет. Во-вторых, жалко увольняться, работу свою люблю.

Этот разговор помог отвлечься от воспоминаний о прошлом, но внезапно заныла нога на месте давнего неправильно сросшегося перелома, памятка оттуда же, откуда и лагерь, и одеколон. Это определённо был знак.

— Всё, остаёмся дома, — решил Саша.

— Нет, мы поедем, — возразила я. Получилось немного резковато, но я просто боялась согласиться на ставшее заманчивым предложение мужа. Дело не в природе. Настала пора поставить точку в давней истории. Пройтись по заброшенному лагерю и своими глазами убедиться: прошлое осталось в прошлом.

И мы поехали. Но пришлось согласиться на требование мужа отправиться только после того, как хорошенько выспимся. Время подходило к полудню, когда в поле зрения появились «Звёздочка», вернее то, что осталось от лагеря, и сторожка на берегу Урала. Странное, конечно, расположение для дома сторожа, за территорией лагеря, через дорогу от центральных ворот. Странно, что подумала я об этом только сейчас. Но тогда я восприняла всё как должное, может потому, что до этого ни разу не отдыхала в пионерском лагере.

— Останови здесь, — попросила мужа, когда стали проезжать мимо ворот.

Саша остановился, но сказал:

— Немного осталось, Звёздочку обогнём, вот он и пляж.

— Хочу пройтись по лагерю. Отдыхала здесь в восьмидесятых. Ностальгия, знаешь ли. С той стороны тоже есть проход к пляжу, — сказала я, выходя из машины.

Саша тоже вышел. Какое-то время мы, молча, разглядывали сохранившуюся створку ворот из металлических труб, проржавевших, с облупившейся краской. Название, в котором половина букв, тоже металлических, висела криво. Остатки ограды, проглядывающей кое-где сквозь заросли кустарника. Асфальт перед воротами, потрескавшийся, с проросшей в трещинах травой, но вполне целый. Такие же дорожки, ведущие на территорию.

— Надо же, как асфальт сохранился. Умели раньше делать. А сейчас нашлёпают, и на следующий год он со снегом растает, — прервал молчание муж.

— Тополя как выросли, — произнесла я, обнаружив, что кое-что тоже сохранилось.

Пирамидальные тополя, саженцы которых высадили в степных детских лагерях годах в семидесятых, прекрасно прижились в непривычном климате. Озеленение коснулось и «Звёздочки». Тополя свечками возвышались над карагачами. Молчаливые свидетели минувшего века и минувшей эпохи.

— Ты никогда не рассказывала, что в детстве в лагере была. Давай вместе быстренько пройдёмся по заброшке, и отдыхать, — предложил Саша.

— Хотелось бы одной. А пятнадцать лет не совсем детство. Старшеклассников собрали в дополнительный отряд, в корпусе отдельном поселили. Учёба комсомольского актива. Помощь вожатым тоже в эту учёбу входила, ну и море других интересных мероприятий, это помимо общих лагерных, — сказала я, невольно улыбнувшись.

— Хорошо же ты отдохнула, если всегда была категорически против того, чтобы детей в лагерь отправить, — усмехнулся муж и осекся, посмотрев на моё лицо. Сама почувствовала, как сползла улыбка, и словно закаменели мышцы.

— Ладно, Лена, если нужно, иди одна. Я пока палатку поставлю. Не заблудишься? — спросил он.

Я помотала отрицательно головой.

— Жди на берегу, — и выдавила улыбку. Получилась похожей на настоящую.

Саша уехал, а я ещё немного постояла перед воротами. Только решилась сделать шаг, как заметила боковым зрением движение внизу справа. Повернув голову, увидела чёрную гадюку. Змея, извиваясь, ползла вдоль ворот.

Я встала, ожидая, пока переползёт. Особо не испугалась, видела в жизни вещи пострашнее змей.

Обернулась на сторожку. Дом с отсутствующими стёклами в окнах, покосившимся крыльцом, наполовину разрушенной крышей, и переживший лагерь на десять лет, выглядел не намного лучше. Не помню, какому заводу принадлежала «Звёздочка», но после закрытия, лагерь наверняка хотели восстановить. Не зря же наняли многодетного алкаша для охраны и поселили в сторожке. Вдали от города, без условий, но зато с телефоном. Кабель-то от лагеря остался. Роскошь для отдалённых посёлков в те времена.

Бедные коллеги из детской поликлиники, которых постоянно по этому телефону вызывали. Детей много, болели часто. Врачам приходилось откладывать остальные вызова и ехать двадцать километров по бездорожью. По одной не заходили, или медсестру брали, или водителя с монтировкой. Криминала с этой сторожкой тоже хватало, гостили здесь то наркоши, то алкаши.

В памяти всплыл рассказ подруги, как заходит она в дом, а на полу сидят шесть полураздетых ребятишек вокруг старой табуретки. На табуретке большая сковородка с яичницей. И едят дети кто вилкой, кто руками. Морально тяжело такое видеть, и ничего не сделаешь, службы опеки в том виде, что сейчас, тогда не было. Неизвестно, чем бы всё закончилось, но сторож по пьяному делу зимой замёрз насмерть. Семья его куда-то съехала, дом остался заброшен. У сторожки своя, чужая история, мне не нужно туда идти.

Глазами нашла место чуть ближе к реке, где раньше стоял сарай. Высокая трава, тальник, ничего странного, сарай сгорел дотла ещё тогда в восемьдесят втором. Зажмурилась и увидела как наяву, полыхающий огромный факел. Показалось, слегка потянуло запахом гари. Хотя нет, не показалось. Открыв глаза, увидела далеко на горизонте столб наполовину рассеявшегося дыма. Опять где-то степь горит. Потушат, пожарные у нас привычные.

Вновь повернулась к лагерю. Змеи и след простыл. «Хватит тянуть», — сказала себе и шагнула в ворота.

Сделала несколько шагов и остановилась, услышав скрип. Единственная створка закрылась за моей спиной. Усилием воли, подавив панику, двинулась дальше. Слева и справа обнаружила заросшие травой фундаменты от столовой и дома директора лагеря. А вот чуть дальше — остов сцены и несколько уцелевших деревянных скамеек. Дерево оказалось прочнее камня? Захотелось подойти ближе, я уже повернулась, но вовремя вспомнила о змее. Тропинка к летней сцене заросла полностью. Если туда идти, то в сапогах по колено, а никак не в босоножках.

Двинулась по дорожке по направлению к корпусам. По одну сторону пионерская, один фундамент, по другую остатки корпусов, где селили младшие отряды, то же самое. Домик для персонала разрушился до половины. Не удержавшись, заглянула внутрь: мусор, старая листва, ветки, обломки кирпичей. Не только тополя, но и другие деревья и кустарники разрослись, мешая обзору.

Неожиданно вновь заболела нога, заставляя хромать. Все звуки стихли, только шорох асфальтовой крошки под моими шагами. Днём, во время самого пекла так бывает, но всё равно стало немного жутковато. Осторожно огибая ветки, свернула на нужную дорожку и замерла.

Наш корпус сохранился лучше остальных, даже крыша, местами проваленная, осталась, Только половина, на которой жили мальчишки, оказалась вся в саже. Соседний корпус представлял собой пепелище. Единственная уцелевшая стена медпункта, когда-то белая, тоже стала закопчённой. Обгорела нижняя часть стволов нескольких тополей. Похоже, бушевавший в степи и в лесополосе несколько лет назад пожар, для тушения которого привлекалась авиация, краем затронул и этот лагерь.

Входили в корпус с торцов, а между половинами была стена, через которую мы перестукивались с парнями. Ноги сами понесли к входу, даже боль отступила, позволяя переступить через порог и шагнуть в широкий проём. Почему-то удивила пустота, хотя даже если что-то и оставалось в лагере, столы, панцирные железные кровати, всё давным-давно растащили. Ведь даже целого кирпича не имелось ни одного. Деревянный пол не сохранился, как и разделяющая половины стена. Корпус просматривался насквозь до второго входа-проёма. Части крыши не было и заливавшее небольшой участок солнце мешало разглядеть ту часть. Внезапно на землю у проёма упала тень, кто-то приближался к входу. Тень, не похожая на человеческую.

Я прошептала:

— Нет, ты не мог выжить, — и развернулась, чтобы бежать.

Но нога подвела, я рухнула на колени, чувствуя, как темнеет в глазах и останавливается сердце. Как тогда, больше сорока лет назад, когда я умерла в этом лагере.

Глава первая. Восьмиклассница

1982 год.

— Белка, дай домашку списать!

Сделала вид, что не слышу, вынимая из портфеля учебник, тетради, пенал. Сзади сильно дёрнули за лямку фартука. Такое игнорировать уже не получилось, обернулась.

— Дубинин, трудно за восемь лет запомнить, что моя фамилия Белкина?

— Да хоть Зайкина! — выпалил Димка Дубинин, по совместительству вечная головная боль учителей и особенно директора. — Дай, не ломайся.

— У своей девушки так просить будешь.

— Да ты борзеешь, подруга, — беззлобно произнёс Димка.

— А что? Тебе можно, а мне нельзя?

— Мне можно, я двоечник, а ты у нас спортсменка, комсомолка, активистка. — Димка довольно похоже изобразил кавказский акцент и добавил уже нормально: — Дай. Конец года, а у меня завал с оценками. Ещё к экзамену не допустят.

— На, достал. — Я протянула Димке тетрадь по геометрии. — Там много, до звонка успеешь?

— Будь спок, начальник, — отозвался Димка, доставая линейку с карандашом.

Я отвернулась и раскрыла записную книжку. С утра не оставляла мысль, что что-то забыла. Уроки все выучила, может, общественные дела? Так, предчувствия меня не обманули. «Зайти к Аллочке». Запись сразу после пометки «радиорубка».

Аллочка, новая старшая пионервожатая пришла в нашу школу в начале этого учебного года. Свои обязанности она стала выполнять с невероятным энтузиазмом. Учителя удивились, старшеклассники порадовались, что уже комсомольцы. Пионеры… А что пионеры? Они по определению всегда готовы, вот только мимо пионерской комнаты на первом этаже старались пройти на цыпочках. Раньше так двоечники и опоздавшие только мимо кабинета директора пробирались. И в том, и в другом случае помогало не всегда.

Даже сбор макулатуры за первое полугодие Аллочка провела три раза. Перед третьим она придумала, что за художественную литературу вес принесённой пионером бумаги будет засчитываться в двойном размере. Дело пошло веселее, линии в графике сдачи поползли вверх, но всё испортили добросовестные пятиклашки. Сразу несколько из них притащили собрания сочинений классиков, приобретённые родителями по подписке, а ещё один приволок несколько монографий дедушки учёного.

Разразился скандал. Книги вернули владельцам, Аллочке поставили на вид. Она немного успокоилась, но после нового года вспомнила о существовании школьного комитета комсомола. А кто поможет пионерам готовиться к встрече знаменательной даты — шестидесятилетия пионерской организации — как не старшие товарищи?

Мне досталась подготовка третьеклашек к вступлению в пионеры. Получилось на удивление легко. Дети, раскрыв рты, слушали мои рассказы о становлении пионерской организации, о подвигах пионеров-героев. Мы вместе разучивали клятву пионера Советского Союза. На торжественной межшкольной линейке, двадцать второго апреля, в день рождения Ленина, мои произнесли эту клятву лучше всех! Я тогда чуть не прослезилась, глядя на нарядных девочек в белых фартуках, с бантами в волосах, на мальчишек в белых рубашках, на красные галстуки, которые мы им повязали.

Тогда я впервые подумала, что может, моё призвание быть учителем, а не детским врачом, как мечтала раньше. Третьеклашки до сих пор подбегали ко мне, как только видели, обнимали и выкладывали все свои новости. Нет, наверное, буду учителем. Из задумчивости меня резко вытряхнул рывок за многострадальный фартук.

— Белка, держи, спасибо!

Я повернулась, выхватила тетрадку из рук довольного Димки, но не шлёпнула его этой тетрадкой по макушке, как хотелось, а сказала:

— Повторяю для тех, кто в танке: моя фамилия Белкина. Я же тебя Дубина не называю.

— Э, мою фамилию не трогай, может она ещё твоей будет. Брательник из армии письмо прислал, о тебе спрашивает, привет передаёт, — сказал Димка и, заметив мою улыбку, его брат мне был очень симпатичен, поспешил добавить: — Не понимаю, конечно, что он в тебе нашёл. Эй, не дерись!

По макушке я его всё-таки огрела. В класс стали заходить одноклассники, а со звонком вошла и учительница. Математичка у нас дама строгая, мы тут же угомонились, прекратили разборки и встали, приветствуя её.

У Дубинина определённо имелось чутьё. Первым к доске вызвали именно его. Списал он у меня качественно, пока списывал и срисовывал, кое-что усвоил, поэтому получил четвёрку. Этой оценке он сам удивился куда больше учителя.

На следующей перемене меня охватило чувство дежавю. Ко мне вновь подошёл Дубинин.

— Лена, дай контурные карты по географии срисовать.

Судя по обращению, дела с географией у Димки обстояли ещё хуже, чем с геометрией. Молча, полезла в портфель.

— Ленок, не страдай так, скоро отмучаешься, я после восьмого в каблуху свалю, всё будет ништяк в натуре, — среагировал Димка на мой мученический вид. И ведь не глупый пацан, если хоть чуточку бы постарался, смог бы и в техникум пойти, а так действительно только ПТУ.

На географии Димку не спросили. Спросили меня, но перед этим попросили всех сдать контурные карты. Географичка постоянно меня вызывала первой, подозреваю, так она давала возможность другим хотя бы заглянуть в учебник. Откровенным двоечникам она о том, что собирается их вызывать, сообщала накануне.

Мой родной восьмой «А» был слабоват в учёбе — из тридцати трёх человек я единственная отличница и восемь хорошистов, остальные троечники. Зато брали другим: активным участием в смотрах, спортивных соревнованиях, субботникахи генеральных уборках.

После уроков мы дружно и шумно спустились на первый этаж. Все направились налево к раздевалке, май выдался прохладным, а я потопала направо, к пионерской. Сказала подружкам, чтобы не ждали, шли домой.

— Опять заседать будете? — спросила Инка.

— Смотри, получится, как у Маяковского в Прозаседавшихся, — поддакнула Наташа.

Ну не нахалки? Сами меня в комитет комсомола выбрали, а теперь издеваются. Помахала девчонкам ручкой и пошла дальше. Около пионерской охватило желание встать на цыпочки и прокрасться мимо, но привычка держать слово, а я пообещала Аллочке зайти, перевесила.

В пионерской несколько ребят рисовали плакат. Аллочка обрадовалась моему приходу.

— Белкина, молодец, что зашла. Завтра мы проводим конкурс стихов, посвящённый знаменательной дате, ты в жюри. Вот список участников, напротив название произведения и автор, а вот в этой табличке будешь ставить оценку. Конкурс после пятого урока, с физики я тебя отпросила, — выпалила Аллочка, всучила мне список и вернулась к юным художникам. Я, довольная, что легко отделалась, выскочила из пионерской, пока ещё чем-нибудь не нагрузили.

Пока шла до радиорубки, где и должно было состояться заседание школьного комитета комсомола, пробежала список глазами. Хорошие стихи выбрали, с удовольствием послушаю: Симонов, Багрицкий, Маяковский, Рождественский.

— Лена, ты на заседание? — раздался сзади голос нашего школьного комсорга. Игорь из десятого очень целеустремлённый, правильный и ответственный. Казалось, зачем так стараться, ведь он вот-вот выпустится? Игорь подхватил меня под руку и повёл, по пути рассказывая, что нам нужно будет провести в классах политинформацию об идущем сейчас девятнадцатом съезде ВЛКСМ.

Остальные уже собрались. Вряд ли кто, что подумал, когда мы появились вдвоём и под ручку. У Игоря в принципе такая привычка, подхватывать под руку любого, кто ему в данный момент нужен. Так что внимания на нас не обратили. Танюшка из девятого не перестала напевать песенку, что-то типа: «У тебя по географии трояк, но мне всё равно. У-у-у, восьмиклассница».

— Новая песня группы Кино, — объяснила она нам.

Игорь поджал губы и заметил:

— Я слушал их альбом. По-моему, рок несовместим с советской идеологией. Не советую.

Нет, каков жук, у самого есть альбом, а как нам, так «не советую». Устроившись рядом с Танюшкой, я шёпотом попросила:

— Дашь послушать?

— У меня только на бобинах, — ответила она.

— Пойдёт, у меня тоже магнитофон не кассетный.

— Пожалуйста, успокойтесь, — попросил Игорь, болтали не только мы с Танюшкой. Мы затихли, но развить мысль нашему комсоргу не дали. В радиорубку, отданную нам для заседаний, заглянула завуч. Кивнув на приветствие, она нашла взглядом меня.

— Белкина, хорошо, что ты здесь. Тебя наградили бесплатной путёвкой в лагерь Звёздочка. Смена с двадцать восьмого июня, во время неё проведётся учёба комсомольского актива. Когда здесь закончите, зайди к секретарю, она уточнит твои данные.

Завуч вышла, а меня принялись поздравлять. Оказывается, наши попадали в такие смены, и им очень понравилось.

— Везёт тебе, — протянула Танюшка и пропела: — Восьмиклассница, у-у-у.

А я немного растерялась. Никогда не была в пионерском лагере, хотя путёвки на работе родителей давали. Но как-то так получалось, что летом мы всей семьёй то к морю ездили, то к родне. Когда предки отправлялись отдыхать вдвоём, я оставалась с бабушкой. Недавно папе выделили земельный участок, теперь у нас там огород и небольшая дача, скучать летом не приходится. Но после восторженных отзывов наших комсомольских активистов мне очень захотелось поехать в лагерь. Очень. Оставалось только уговорить родителей.

Глава вторая. Дела семейные

Речь нашего комсорга я слушала вполуха, раздумывая, какие аргументы использовать для убеждения мамы. Если она согласится, отпустить меня в лагерь, папа возражать не будет. Бабушка так и вовсе поддержит, она всегда на моей стороне, хотя это, по словам предков не педагогично.

— Иди уже к секретарю, толку от тебя сейчас никакого, — сказал Игорь, не выдержавший моего невнимания.

У секретаря я долго не задержалась, подтвердила свои данные и продиктовала номер домашнего телефона, установленного недавно. Выходила из приёмной под стрекот печатной машинки. Скорее всего, мой приход отвлёк секретаря от дел, и теперь она наверстывала упущенное.

Около раздевалки сидела тётя Дуся, наша техничка, приглядывавшая за вещами, когда гардеробщица уходила, и разгадывала кроссворд.

— Река в Африке из трёх букв? — спросила она на моё приветствие.

— Нил, — ответила машинально.

— Подходит. Значит, по горизонтали точно насос, — пробормотала тётя Дуся, вписывая подсказанное слово.

Я сняла с крючка сиротливо висевшую куртку, мешок с обувью и направилась к подоконнику около входа, одеваться.

— Застегнись, — посоветовала тётя Дуся и проворчала: — Ходят нарасхлебень в такую холодрыгу.

Куртку застегнула, похоже, погода и впрямь не весенняя. Стёкла слегка дребезжали от порывистого ветра. Почему-то все взрослые, которых знаю, стремятся проявить обо мне заботу. Родные — понятно, а все остальные почему? Наверное, виной мой небольшой рост, вон третьеклашки и те скоро обгонят. Эх, каблуки бы! Но наша завуч относилась к обуви на высоком каблуке у учениц отрицательно. Могла на школьную дискотеку не пустить, заставив переобуваться. А если ещё с косметикой, по её мнению, перебор, пиши, пропало. В лучшем случае умываться отправляла, в худшем ещё и читала нотацию минут на двадцать на тему, как должны выглядеть советские школьники.

Ветер разыгрался сильный, он гнул деревья, а прохожих заставлял наклоняться в сопротивлении, если дул в лицо, или бежать, если в спину. Я бежала, с трудом удерживая мешок со сменкой, который ветер так и норовил вырвать из рук. Зато добралась быстро. Завернув за угол дома, немного расслабилась. Четыре пятиэтажки, стоящие квадратом образовывали относительно закрытый от ветров двор. Я скинула капюшон и вздрогнула от мужского голоса:

— Это ещё что за девчуля? Почему раньше не видел?

Повернувшись на голос, обнаружила сидящих на корточках около первого подъезда ништяков, местную шпану. Ништяки носили мохеровые кепки, войлочные боты «прощай молодость», присаживались на корточки покурить или «побазарить», и держали в страхе весь город. Хотя в своём районе никого не трогали. Негласное правило, не относящееся к чужакам и к парням в фирменной джинсе и с длинными волосами.

Вопрос адресовался не мне, а приятелям. Один из них и ответил:

— Да ты чо, в натуре? Это ж Белка из соседнего с тобой подъезда.

Остальные заржали. Долговязый парень, даже на корточках возвышавшийся над остальными и странно державший бычок, между большим и указательным пальцем, сказал:

— Да ладно? Она ж была во, — и показал рукой расстояние в полметра от земли.

— Так пока ты, в натуре, трёху отмотал, много чо поменялось, — ответил кто-то.

Я уже не видела, кто именно, шагала к своему пятому подъезду. Внутри всё кипело от возмущения: и эти туда же — Белка. И это не Дубинин, по макушке не огреешь. Димка Дубинин частенько косил под ништяка, переняв походку вразвалочку и словечки. Он даже пробовал приучить друганов курить за углом школы, сидя на корточках. Не получилось, ведь наша завуч, частенько курильщиков гоняла. А убегать лучше из положения стоя.