Лишние детали мироздания

— Внешний мир? — переспросил доктор. — Вы думаете, это распространяется?

— Уверен, — твёрдо сказал архитектор. — Реальность едина. Прорыв здесь означает прорыв везде. Сейчас, пока мы говорим, где-нибудь в городе могут идти дожди из рыб или рождаться двухголовые младенцы. Система пытается компенсировать наши вмешательства, перераспределяя нагрузку. Но у неё есть предел прочности. А мы продолжаем тыкать в неё своими ритуалами, потому что не можем остановиться. ОКР не лечится по щелчку пальцев. Мы привыкли к своим навязчивостям, срослись с ними. Отказаться от них — значит отказаться от части себя. И даже если мы захотим вылечиться, то что будет, если механизм, лишённый нашей смазки, просто остановится?

Вопрос повис в воздухе. Доктор молчал, переваривая услышанное. Всё его медицинское образование, весь его материалистический скепсис рассыпались в прах перед лицом неопровержимых фактов. Он видел, как исчезают и появляются стены, как время идёт вспять, как лампа становится базальтом. Он держал в руках кристалл, внутри которого теплилась живая звезда. Отрицать очевидное было бы безумием. Но принять это означало перечеркнуть всю его предыдущую жизнь.

— Что вы предлагаете? — повторил он наконец.

— Во-первых, установить карантин, — начал перечислять Петровский, загибая пальцы. — Никто из пациентов не должен покидать клинику, пока мы не поймём, как контролировать эти силы. Иначе город, страна, мир будут обречены на хаос. Во-вторых, мы должны изучить феномен. Систематически. У вас здесь психологи, психиатры, есть оборудование для наблюдения. Мы можем составить карту резонансов каждого пациента. Понять, кто на что влияет. И, в-третьих, мы должны найти способ делать это безопасно. Если мы — кардиостимуляторы, как выразилась Анна Тихоновна, значит, мы должны работать в правильном ритме, не сбивая сердце.

— Вы говорите так, будто мы уже смирились с этим, — горько усмехнулся Разумовский. — Будто мы больше не врачи и пациенты, а инженеры реальности.

— А разве это не так? — Петровский посмотрел на него внимательно. — Вы хороший врач, Алексей Филиппович. Вы всегда искали причину болезни. Но ваша ошибка была в том, что вы считали ОКР сбоем. А это — режим отладки. Это способность видеть неполадки в мироздании. Ваши пациенты не больны. Они — одарённые. Или проклятые, это как посмотреть. Но одно ясно точно: мир без них не выживет. И мы должны решить, что с этим делать.

В коридоре снова раздались шаги, но на этот раз другие — быстрые, испуганные. Дверь без стука распахнулась, и на пороге появилась Таня, заплаканная, с трясущимися губами.

— Алексей Филиппович! Аркадий Семёнович! — выпалила она, задыхаясь. — Там... В обеденном зале... Пациенты... Они все... они начали делать свои штуки! Весь зал светится! И Луна... Луна вернулась! Настоящая! И она падает!

Доктор и Петровский переглянулись и, не сговариваясь, бросились вон из палаты. Бежать пришлось недалеко — обеденный зал находился на первом этаже, в противоположном крыле. Но то, что они увидели, вбежав туда, заставило замереть даже видавшего виды Разумовского.

Обеденный зал больше не был залом. Он превратился в амфитеатр под открытым небом, хотя над головой всё ещё угадывались очертания потолочных перекрытий, увитых светящимися лианами. В центре зала, на месте, где раньше стояли столы, образовалась воронка из переливающегося света, уходящая куда-то вглубь, в ядро планеты или ещё глубже. Вокруг воронки, взявшись за руки, стояли пациенты. Их было около двадцати человек. Все, кто был способен передвигаться.

Они образовали круг, и каждый совершал свой собственный ритуал, но при этом все ритуалы были синхронизированы каким-то немыслимым образом. Максим рисовал в воздухе буквы, которые тут же материализовались золотыми нитями и вплетались в общий узор. Пожилой мужчина с аритмичным счётом вслух отбивал ритм — не просто слова, а вибрации, заставлявшие пол дрожать. Женщина, боявшаяся микробов, терла руки с такой силой, что между ладонями у неё вспыхивали молнии. И все они смотрели вверх, где сквозь прозрачный потолок была видна Луна.

Луна действительно падала. Она увеличилась в размерах вдвое, втрое и продолжала расти, занимая уже половину видимого неба. Её поверхность, обычно серебристо-серая, теперь пульсировала багровыми и оранжевыми пятнами, словно на ней извергались тысячи вулканов. И самое страшное — она была беззвучна. Такая махина, несущаяся к Земле, должна была издавать чудовищный гул. Но стояла мёртвая тишина.

— Они хотят её остановить, — прошептал Петровский. — Они инстинктивно объединились, чтобы предотвратить катастрофу. Но их силы не хватит. Они не умеют работать вместе. Это всё равно что заставить симфонический оркестр играть без дирижёра и без нот.

Доктор видел, как напряжены лица пациентов. Как с губ Анны Тихоновны, которую каким-то чудом привели сюда, срываются числа, и каждое число зажигает в воздухе искру. Как Петровский, стоящий рядом с ним, судорожно сжимает кулаки, и костяшки его пальцев белеют. Он чувствовал их боль. Их страх. Их отчаянную, самоубийственную решимость.

Он вдруг понял: всю свою жизнь эти люди были изгоями. Их сторонились, над ними смеялись, их лечили таблетками и гипнозом. А теперь они, единственные из всех, встали между Землёй и небом, пытаясь голыми руками удержать падающий спутник. И они не могли не пытаться. Потому что это тоже было частью их навязчивости. Непреодолимое желание всё исправить.

— Мы должны им помочь, — сказал Разумовский, не узнавая собственного голоса. — Как? Как нам помочь?

— Ритм, — вдруг осенило Петровского. — Им нужен ритм! Единый, общий, который синхронизирует их усилия. Посмотрите на воронку! Она пульсирует. Её пульс — три удара в секунду. Сто восемьдесят в минуту. Темп presto. Если мы сможем задать им этот темп, они смогут резонировать в унисон!

— Но как? Как им задать темп?

И тут доктор вспомнил. Подсобка. Таинственная комната в конце коридора третьего этажа. Стук. Тот самый стук, который он слышал с самого утра. Это не батарея. Это не трубы. Это — метроном мироздания. Его пульт управления. И ключ к нему, по словам Завхоза, находится в подвале, в щитовой.

— Уводите людей! — крикнул он Тане и санитарам, которые столпились у входа, не в силах двинуться с места. — Уводите всех, кто не участвует, в правое крыло! Там стены пока держатся! А вы, — он повернулся к Петровскому, — оставайтесь здесь. Вы — архитектор. Вы должны рассчитать структуру. Найдите точку опоры для их энергии. Иначе она их сожжёт.