Лишние детали мироздания

Квант М.

Лишние детали мироздания

Глава 1. Шестерёнка с сорванной резьбой

Центр реабилитации «Равновесие» располагался в бывшей дворянской усадьбе, спрятанной от посторонних глаз старым яблоневым садом. Яблоки здесь давно не плодоносили, ветви деревьев переплелись так густо, что даже в полдень на подъездной аллее царил зеленоватый сырой полумрак. Главный корпус — двухэтажный особняк с облупившимися колоннами — смотрел на мир пустыми глазницами окон, заклеенных изнутри матовой плёнкой. Стеклопакеты с защитой от ультрафиолета и тонировкой были установлены здесь отнюдь не ради загадочности. Просто многие пациенты испытывали невыносимую тревогу, если на стекле оказывалось нечётное число разводов, или если луч солнца, пробившись сквозь штору, падал на пол под углом, отличным от прямого. Мир за стенами этого дома регулировался иными законами, и законы эти были строги, словно воинский устав, и одновременно абсурдны, как бред сумасшедшего часовщика.

Главный врач клиники, доктор Разумовский Алексей Филиппович, стоял у окна своего кабинета и смотрел на главные ворота. По гравийной дорожке, старательно избегая наступать на трещины в асфальте, шёл новый пациент. Мужчина лет сорока, в дорогом, слегка помятом пальто, двигался странной, рваной походкой. Три шага — остановка, касание левого виска, резкий поворот головы вправо, снова шаг. Алексей Филиппович машинально отметил про себя классическую картину сенсомоторного ритуала. В руке мужчина нёс небольшой клетчатый чемодан. Стало быть, без вещей не приехал. Уже хорошо. Это означало, что пациент осознаёт необходимость лечения, что он не бежит сюда в панике, спасаясь от видений, а едет основательно, как в санаторий, чтобы разобрать свой разум на части и собрать заново.

Доктор Разумовский вздохнул и приложил ладонь к холодному стеклу. Кондиционер, встроенный в стену позади него, монотонно гудел, нагнетая в кабинет стерильный прохладный воздух без запаха и жизни. В кабинете всё было подчинено строгой симметрии: два одинаковых шкафа с книгами, две картины на стенах, два кожаных кресла перед массивным дубовым столом. Сам стол был очищен от любых мелочей — только стакан с водой, ноутбук да настольная лампа под зелёным абажуром. Никаких ручек, скрепок или стикеров. Всякая мелочь, оставленная на виду, могла стать триггером для случайного посетителя. За двадцать лет практики Разумовский привык к аскетизму. Он и домой перестал приносить сувениры, потому что мозг, натренированный на поиск отклонений, отказывался расслабляться. Беспорядок вызывал у него не тревогу, но глухое профессиональное раздражение, словно у сапёра, заметившего натянутую посреди тротуара проволоку.

В динамике интеркома раздался мелодичный звонок, а затем голос старшей медсестры, Аллы Матвеевны, скрипучий, но не лишённый заботливых ноток:

— Алексей Филиппович, поступил Петровский Аркадий Семёнович. Сорок два года. Диагноз при направлении — обсессивно-компульсивное расстройство смешанного типа, резистентное к медикаментозной терапии. Оформляем?

— Оформляйте, — коротко ответил доктор, не оборачиваясь. — Разместите в седьмой палате. И предупредите дежурного, чтобы убрали из коридора кадку с фикусом.

— А что с фикусом-то? — удивилась Алла Матвеевна.

— У него новый лист развернулся, — сухо пояснил Разумовский. — Четыре жёлтых прожилки на тёмно-зелёном фоне. Если Петровский увидит, будет стоять и считать их до утра. Проверено.

В ответ раздалось неразборчивое ворчание, означавшее одновременно и согласие, и недовольство тем, что придётся звать санитара, но доктор уже отключил связь. Он сел за стол, раскрыл тонкий ноутбук и пробежался глазами по электронной карте новоприбывшего.

Аркадий Семёнович Петровский, архитектор. Женат, двое детей. Первый эпизод зафиксирован восемь лет назад. С тех пор — шесть госпитализаций, срыв за срывом. Схема ритуалов обширная: компульсивный счёт шагов, непереносимость жёлтого цвета в сочетании с зелёным (отсюда и предупреждение о листе фикуса), навязчивое ощущение «незавершённого касания». Это ощущение — одно из самых мучительных в практике врача. Представьте себе, что вам кажется, будто вы не закрыли дверь или не выключили утюг. А теперь умножьте это чувство на тысячу и распространите на любое прикосновение. Человек прикасается к столу и чувствует, что прикосновение было «неправильным», «неполноценным», и начинает бесконечно хлопать ладонью по поверхности, пока не добьётся искомого ощущения, которого в природе не существует. Нервная система гоняет по замкнутому кругу электрический импульс, лишённый логического завершения.

Алексей Филиппович откинулся в кресле, прикрыл глаза и помассировал переносицу. В висках начинало пульсировать. Клиника «Равновесие» считалась элитной. Сюда попадали люди, исчерпавшие лимит надежды на государственную медицину, обладатели тугих кошельков и крайне тяжёлых форм неврозов. Врачи здесь практиковали когнитивно-поведенческую терапию в сочетании с фармакологией, арт-терапией и длительными сеансами психоанализа. Здесь лечили тех, кто мыл руки до кровавых трещин на коже, тех, кто не мог выйти из квартиры, не пересчитав все пуговицы на одежде, тех, кто раскладывал еду на тарелке по строгим цветовым сегментам, иначе — удушье, паника, остановка сердца. Точнее, пациенту казалось, что сердце остановится. Но кто возьмётся утверждать, где кончается иллюзия и начинается реальность, когда речь идёт о психосоматике?

Доктор услышал, как в коридоре зазвучали шаги. Не Петровского — тот сейчас проходил санобработку, смывал с себя дорожную пыль и микробов, каждый из которых казался его мозгу вражеским десантом. Эти шаги были тяжёлыми, шаркающими, с характерным постукиванием трости. Дверь приоткрылась без стука, и в кабинет заглянул Валентин Петрович Сорокин, заведующий хозяйственной частью. В клинике его называли просто Завхоз, хотя сам он предпочитал гордое звание «Смотритель».

Валентин Петрович был стариком могучего телосложения, с седой копной волос, торчащих во все стороны, и большими, словно вырезанными из жёлтой кости, ногтями, которыми он вечно постукивал по дверным косякам или спинкам стульев. Он работал здесь с самого основания клиники и знал каждый её угол лучше, чем строители. Более того, поговаривали, что он обладает каким-то особым чутьём на неисправности. Мог ухом уловить неполадку в вентиляции за три этажа от себя или предсказать прорыв трубы за неделю до аварии.

— Алексей Филиппович, — прогудел Завхоз, переступая порог и аккуратно прикрывая дверь. Пахло от него старой мебелью и табаком, хотя курить в здании строжайше запрещалось. — Я насчёт левого крыла. Там, в подсобке, где старый инвентарь хранится, батарея стучит. Но стучит странно.

— Чем же странно? — вежливо спросил доктор, не испытывая на самом деле ни малейшего интереса к батареям. Его мысли всё ещё крутились вокруг Петровского.

— Ритм не тот. Обычно, если воздух в трубах, то стук хаотичный, разболтанный. А тут — как метроном. Чётко. Раз в секунду. И звук не такой, будто что-то внутри перекатывается, — Валентин Петрович прислушался, склонив голову набок, словно огромный седой попугай. — Я грешу на компрессор, но тот молчит. Отключил я его.

Разумовский рассеянно кивнул. Стуки, шорохи, скрипы — этот старый дом был полон звуков. Пациенты вплетали их в свои системы ритуалов. Стук батареи становился сигналом к началу мытья рук. Стук форточки — командой переставить тапочки строго параллельно ножкам кровати. Вся клиника жила по этим негласным законам, словно гигантский музыкальный ящик, где каждый валик воспроизводит свою навязчивую мелодию.

— Разберусь я с батареей, — пообещал доктор, чтобы отделаться от старика. — Сейчас у меня обход. После обеда зайду.

Смотритель, казалось, хотел добавить что-то ещё, но только крякнул, постучал костяшками пальцев по дверному косяку — шесть раз, машинально — и удалился.

Обход в «Равновесии» был процедурой особой. Он не походил на традиционный врачебный обход в соматических больницах, где доктор в окружении свиты интернов быстрым шагом проносится по палатам, роняя на ходу указания. Здесь каждое посещение палаты превращалось в сложный дипломатический ритуал. Врач должен был не просто оценить состояние пациента, но и пройти сквозь частокол его личных правил, не задев ни одного. Ибо одно неосторожное прикосновение к «запретному» предмету, один шаг по плитке в «неправильном» направлении могли свести на нет недели терапии.

На третьем этаже, в угловой палате с видом на яблоневый сад, жила Гришина Анна Тихоновна. Ей было шестьдесят четыре года. Тридцать из них она провела в борьбе с числами. Числа преследовали её повсюду. Чётные были друзьями, нечётные — врагами. Но особую ненависть у неё вызывало число семнадцать и все производные от него. Семнадцатое число месяца оборачивалось для Анны Тихоновны адом. Она запиралась в комнате, отказывалась от еды и воды, занавешивала зеркала, потому что боялась увидеть там отражение, состоящее из семнадцати черт лица. Персонал знал: если Анна Тихоновна начала складывать буквы в словах на этикетке чайного пакетика, скоро грянет буря.

Когда Разумовский вошёл к ней, женщина сидела на кровати, вытянув ноги, и смотрела в стену перед собой. На коленях у неё лежала раскрытая книга — томик стихов Ахматовой. Но взгляд был направлен не на строчки. Она считала.

— Доброе утро, Анна Тихоновна, — мягко произнёс доктор, останавливаясь у порога. Он знал, что ближе подходить нельзя: кровать стояла в «красной зоне».

— Доброе утро, Алексей Филиппович, — отозвалась она, не поворачивая головы. Голос у неё был глухой, монотонный. — А вы знаете, что в «Евгении Онегине» ровно пять тысяч четыреста сорок шесть строк?

— Не знал, — честно ответил доктор.

— И я не знала. Пока не пересчитала. Вчера ночью. Пять тысяч четыреста сорок шесть. Делится на два? Делится. На четыре? Нет. Уже не делится. Я всю ночь не спала, Алексей Филиппович. Я думала, можно ли верить Пушкину, если его главный роман не делится на четыре без остатка?

Разумовский слушал, не перебивая. В этом и заключалась терапия. Дать пациенту выговориться, перевести внутренний монолог во внешний диалог. Озвученная мысль теряет часть своей ядовитой силы.

— Пушкин писал сердцем, а не арифмометром, Анна Тихоновна. Может быть, в этом и есть высшая гармония? — спросил он.

Женщина медленно, как механическая кукла, повернула голову. Глаза у неё были красные, воспалённые, но сухие. Она не плакала. Она вычисляла.

— Гармония — это когда делится без остатка. А тут — остаток. Два. Целых две строки лишние. Куда их деть? Они мешают. — Она вдруг замолчала и прислушалась. — Вы слышите?

— Что именно? — насторожился доктор.

— Стук. В стене. Это не батарея. Это шаги. Кто-то ходит. Три шага — пауза. Три шага — пауза. Три шага. А три — это нечётное. Это плохо. — Её голос задрожал, и доктор поспешил сменить тему, чтобы не спровоцировать приступ паники. Он предложил ей прогуляться в сад, где ровные линии подстриженных кустов создавали ощущение упорядоченности. Анна Тихоновна согласилась, но попросила дать ей десять минут на «завершение цикла мыслей».

Разумовский вышел в коридор. Стук, о котором говорили и Завхоз, и пациентка, он тоже слышал. Где-то на грани слуха, почти инфразвук, пульсировал в стенах здания. «Надо всё-таки глянуть на эту чёртову батарею, — подумал доктор, — иначе у меня половина отделения сляжет с навязчивым подсчётом ритмов».

Он заглянул в палату напротив. Здесь жил молодой человек по имени Максим, двадцати пяти лет, страдающий редкой формой ОКР — навязчивой чистотой речи. Он боялся «грязных» слов. Не матерных, нет. Грязными он считал слова, обозначающие разложение, гниение, увядание. Он не мог сказать «плесень», «ржавчина», «труп», «умирать». Если в разговоре всплывало нечто подобное, Максим начинал судорожно мыть руки и полоскать рот, буквально выскребая язык зубной щёткой, пока дёсны не начинали кровоточить. Сейчас он сидел за столом и рисовал. Рисунки у него всегда были кристально чистыми: геометрические фигуры, идеальные линии, ни одного пятнышка. Абсолютная дистиллированная пустота.

Доктор поинтересовался его самочувствием. Максим ответил, что чувствует себя «сносно», если не считать того, что в воздухе сегодня чувствуется «запах». Но назвать источник запаха он не мог. Запах был из категории запретных. Разумовский проверил его язык и дёсны — всё было в порядке, пациент держался. Врач назначил ему увеличение дозы селективных ингибиторов обратного захвата серотонина и пошёл дальше.

Длинный коридор третьего этажа упирался в глухую дверь подсобки, на которую жаловался Завхоз. Эта часть здания почти не использовалась. Здесь пахло сырой штукатуркой и старыми газетами. Разумовский не собирался заходить внутрь, его путь лежал в правое крыло, к палатам для лежачих и тяжёлых, но у самой двери он задержался. Ему показалось, что звук шагов за спиной сменил ритм. Он обернулся — коридор был пуст. Только длинная ковровая дорожка, уложенная для глушения звуков, убегала в сумрак к лестничному пролёту.

Алексей Филиппович приложил ухо к холодной деревянной филёнке подсобки. Изнутри не доносилось ничего, кроме того самого метрономного стука. Чёткого, ритмичного. Но теперь доктор отчётливо понял, что стучит не труба. Звук был сухим, щелчковым. Так мог бы стучать камешек, падающий в жестяную банку. Или... так мог бы щёлкать чей-то сустав. Отогнав нелепую мысль, Разумовский взялся за ручку. Ручка была заперта. Ключ, скорее всего, был только у Завхоза. Доктор решил не нагнетать обстановку и отправился к основному контингенту.

День в «Равновесии» катился по накатанной колее. В полдень подали обед. Трапеза в общем зале напоминала шахматную партию вслепую. Повара знали, что для пациента из пятой палаты пюре не должно касаться котлеты, иначе обед превратится в пытку. Для дамы из восьмой весь столовый прибор должен был быть разложен под углом девяносто градусов к краю стола. Для подростка в дальнем углу еда раскладывалась по цветам: зелёное к зелёному, красное к красному, белое к белому. Персонал двигался бесшумно, словно ниндзя в мягких тапочках, предугадывая желания и страхи. Скандалы случались редко, но метко. Например, когда на прошлой неделе повариха перепутала и положила Аркадию Семёновичу, только что поступившему, зелёный горошек рядом с яичницей (жёлтое плюс зелёное — гремучая смесь!), случился форменный взрыв. Петровский, не проронив ни слова, аккуратно отодвинул тарелку, встал и принялся с методичностью робота стаскивать скатерти со всех столов. Он делал это молча, с выражением глубочайшего удовлетворения на лице, словно освобождал мир от скверны. Три санитара еле скрутили его, не повредив ни ему, ни себе.

После обеда наступал «тихий час». Время, когда пациентам предписывалось лежать в кроватях с выключенным светом и принудительно ни о чём не думать. Упражнение считалось полезным, но на практике превращалось в пытку. Лишённые возможности совершать ритуалы, люди лежали в полумраке, и их мозг начинал пожирать сам себя. Кто-то принимался беззвучно шевелить губами, проговаривая цифровые последовательности, кто-то выстукивал пальцами по одеялу сложные ритмические рисунки, подавляя желание вскочить и побежать проверять замки и выключатели. Палаты наполнялись тихим шорохом навязчивостей. Воздух сгущался от напряжения, становился вязким, как сироп.

Доктор Разумовский сидел в ординаторской, просматривая записи камер видеонаблюдения. Формально — проверял порядок. На деле — искал причины тревог пациентов. Часто люди с ОКР, несмотря на всю иррациональность их страхов, обладают невероятной чувствительностью. Они замечают малейшие отклонения в окружающей среде, которые здоровый человек пропустит мимо ушей. Завхоз жаловался на стук. Анна Тихоновна жаловалась на стук. Максим чуял запах. Значит, в здании действительно что-то происходило.

Просматривая записи с коридора третьего этажа, Разумовский машинально проматывал пустоту. Коридор, дорожка, закрытая дверь подсобки. Семь часов утра. Завтрак, движение санитаров. Девять утра. Терапия, прогулки. Одиннадцать. Анна Тихоновна выходит из палаты, идёт к окну, стоит там пять минут ровно, затем возвращается. Одиннадцать двадцать три. Дверь подсобки открывается.

Доктор поставил запись на паузу, потом отмотал назад и включил замедленное воспроизведение. Открывается. Сама. Ручка поворачивается, дверная створка чуть-чуть отходит внутрь подсобки, а затем, секунд через пятнадцать, плавно, без единого скрипа, закрывается обратно. Никто не входил. Никто не выходил. Электромагнитный замок, установленный на этой двери, на записи показывал состояние «закрыто» всё время, пока дверь была приоткрыта. Сбой датчика? Сквозняк? Но сквозняк не мог повернуть шариковую ручку с тугим механизмом. Сквозняк распахивает двери, бьёт ими, но не прикрывает их аккуратно и бесшумно. А главное, в этот момент на записи было видно, как ковровая дорожка в коридоре слегка примялась. Словно кто-то невидимый сделал шаг из подсобки в коридор.

Алексей Филиппович почувствовал холодок в области затылка. Не страх, нет. Скорее, раздражение учёного, столкнувшегося с неучтённым фактором. Он был материалистом до мозга костей. Человеческая психика представлялась ему сложнейшим биокомпьютером, в котором глюки кода приводили к ошибкам исполнения. ОКР был ошибкой ввода данных. Но сейчас ошибка фиксировалась объективной аппаратурой. Он скопировал фрагмент записи на рабочий стол и перемотал дальше.

Ночь. Три часа семнадцать минут. В палате у Анны Тихоновны загорается свет. Женщина садится в кровати. Она что-то говорит в пустоту. Губы двигаются быстро-быстро. Затем она встаёт и начинает расхаживать по палате. Маршрут всё тот же: три шага — остановка, касание виска, поворот. Но в какой-то момент она замирает перед стеной, смежной с той самой подсобкой, и прикладывает к ней ладонь. Стоит так около минуты. А затем... Разумовский придвинулся ближе к экрану, напрягая зрение. Качество картинки оставляло желать лучшего, но было заметно, как обои на стене слегка колыхнулись. Будто по ним прошла волна. Будто стена на секунду стала жидкой, а затем снова затвердела.

— Галлюцинация, — произнёс доктор вслух. — Дефект матрицы. Или блик от фар за окном.

Но за окном в три часа ночи не было машин. Клиника стояла в глуши, а фонари на подъездной аллее автоматически гасились в полночь. Он перемотал запись на несколько минут назад, чтобы убедиться в отсутствии внешних засветок. Но вместо этого заметил другое. На ленте времени, в углу экрана, мелькали цифры. Три часа семнадцать минут. Секунды бежали: пятьдесят восемь, пятьдесят девять, ноль-ноль... и вдруг — снова пятьдесят восемь. Секунда повторилась дважды. Или время замерло на долю мгновения, или техника дала сбой. Но если дала сбой техника, то почему пациентка, Анна Тихоновна, в этот самый момент отдёрнула руку от стены и с криком упала на пол? На записи было видно, как прибегает ночная медсестра, как её успокаивают, делают укол. Утром Анна Тихоновна ничего не помнила. Случай списали на приступ.

Доктор захлопнул ноутбук. Ему требовалось развеяться. Слишком много совпадений, слишком много странного давления на психику, даже его собственную. В такие моменты он обычно шёл в сад. Яблоневый сад, одичавший и заросший, был единственным местом, где доктор позволял себе роскошь беспорядка. Там не было прямых углов, ровных линий или раздражающей симметрии. Там всё росло как попало, словно природа утверждала своё право на хаос.

Уже смеркалось. Короткий осенний день гас где-то за верхушками яблонь, раскрашивая небо в фиолетовые и грязно-оранжевые тона. Доктор надел плащ и вышел на крыльцо. Воздух был сырой и плотный, с привкусом прелых листьев. Пахло дымом — истопник на заднем дворе жег обрезанные ветви. В сумерках сад казался декорацией к мистическому спектаклю. Коряги торчали из земли, словно костяные пальцы, а белые стволы берёз, пробившихся сквозь яблоневый строй, выглядели как застывшие призраки.

Дорожка из гравия вела к старой беседке. Разумовский шёл медленно, наступая на мелкие камешки с хрустом, который казался ему сейчас оглушительно громким. В клинике он привык ходить бесшумно, здесь же мог дать волю звукам. Он завернул за угол живой изгороди из шиповника и увидел человека.

У беседки, на скамейке, в полном одиночестве сидел новенький — Петровский Аркадий Семёнович. Он был без пальто, в одном больничном халате, по синему полю которого разбегались бледные полосы. Архитектор сидел, сцепив руки в замок, и смотрел на небо. Его поза была напряжённой, но в то же время какой-то восторженной, словно он увидел там, в вышине, нечто поразительное.

— Не помешал? — вежливо спросил доктор, подходя ближе. Вечерний обход был уже окончен, и появление пациента вне стен палаты в такое время было небольшим, но нарушением режима. Впрочем, Разумовский не был сторонником казарменных методов.

— Присаживайтесь, доктор, — ответил Петровский, даже не взглянув на него. Голос его звучал устало, но спокойно. — Здесь замечательный вид.

Доктор присел рядом. Скамейка была холодной и влажной. Он проследил за взглядом пациента. Небо действительно было красивым. Звёзды только начали проклёвываться на тёмно-синем бархате, над горизонтом висел тонкий серп луны, а на западе ещё дотлевала оранжевая полоска заката. Ничего аномального. Ничего, что могло бы вызвать у человека с резистентным ОКР приступ паники или, наоборот, эйфорию.

— Я думал, вы не переносите небо, — осторожно заметил доктор, вспомнив карту пациента. — В описании вашего случая сказано: «Агорафобия открытых пространств. Непереносимость хаотичного расположения объектов».

— Неба — да. Боялся, — кивнул Аркадий Семёнович. — Звёзды. Они же расположены как попало. В этом нет никакого порядка. Семь лет я не мог поднять голову, проходя по улице. Я смотрел только под ноги. А если оказывался в поле, меня накрывало удушье. Потому что сверху — хаос. Бесконечный, неконтролируемый, бессмысленный хаос. Это как заглянуть в лицо Бога и увидеть там гримасу безумца.

— Сильный образ, — согласился доктор. — И что же изменилось сейчас?

Петровский разжал руки и положил ладони на колени. Пальцы его слегка подрагивали, но в целом он производил впечатление человека, пережившего катарсис.

— Я ошибался. Там, наверху, нет никакого хаоса. Там есть структура. Но её нужно... прощупать. Вот вы слышите стук, доктор?

Разумовский вздрогнул. Опять этот стук. Теперь он раздавался не из стены, а, казалось, отовсюду. Тихий, ритмичный, на грани слышимости. Словно тикали тысячи часов, спрятанных под землёй.

— Слышу, — признался он.

— Это не батарея, — сказал Петровский. — Это шестерёнки. Мир — это часы. Огромный механизм. А мы, люди, с нашими болезнями, страхами, с нашими идиотскими ритуалами — мы смазка для этих часов. Вот смотрите. — Он поднял руку и легонько постучал костяшками пальцев по деревянным перилам беседки. Три удара. Пауза. Ещё три удара.

Доктор хотел было сказать, что это часть навязчивого поведения, что пациент поддаётся симптоматике, но слова застряли у него в горле. Потому что в момент третьего удара перила под рукой Петровского исчезли. Просто перестали существовать. На их месте секунду висела пустота, серый кисель, пахнущий озоном и старыми часами, а затем перила возникли снова. Но это были другие перила. Гладкие, необлупившиеся, словно их только вчера покрыли лаком. Более того, изменилась часть стены беседки. Исчезли граффити, оставленные кем-то из бывших пациентов десять лет назад.

Разумовский медленно, как во сне, протянул руку и потрогал дерево. Оно было тёплым. Живым. Запахло сосновой смолой.

— Как? — только и смог выдохнуть доктор.

— Оно откликается, — прошептал Петровский, и в его глазах блеснули слезы. Не радости. Ужаса. — Я думал, я псих. Я думал, что схожу с ума окончательно. Но это не так. Я только что у себя в палате три раза хлопнул дверцей шкафа. Знаете, навязчивость, не мог остановиться. И на третьем хлопке у меня исчезла трещина на потолке. Просто взяла и пропала. Будто её никогда не было. А когда я прошептал, глядя на лампу, считалочку, которой меня мать в детстве научила от испуга... — Петровский судорожно вздохнул. — Лампа погасла. Насовсем. Не перегорела, а стала куском камня. Понимаете? Я превратил электрическую лампу в кусок базальта, просто пробормотав «Чур меня, чур, уйди в печурку».

Доктор резко встал. Подошва ботинка скрипнула по влажным доскам беседки. Мозг Разумовского, заточенный под логику и клинический анализ, отказывался принимать увиденное. Он попытался найти рациональное объяснение. Коллективный гипноз. Он сам заразился неврозом от пациентов. Индуцированное помешательство. Что угодно, только не превращение лампы в камень.

— Идёмте в дом, — приказал он жёстко. — Вы переутомились, Аркадий Семёнович. Слишком много впечатлений за день. Я введу вам реланиум, и утром мы поговорим об этом. То, что вы видели — игра воображения на фоне отмены старых препаратов.