Четыре на каждом углу

С порезом на скуле Кате пришлось повозиться: было важно как можно точнее стянуть края раны. Хоть порез и был относительно неглубоким, он располагался на самом видном месте и в будущем обещал оставить шрам.

С лицом Кеши пришлось возиться гораздо дольше. Его рассеченная бровь была так же щедро побрызгана жгучим одеколоном. Кате то и дело приходилось строго уговаривать его закрыть глаза, чтобы спиртовые пары не выжгли роговицу, но парня надолго не хватало: он постоянно моргал, дергался и пытался коситься на Спичку здоровым глазом.

Наконец настала очередь камуфлировать тяжелый фингал под левым глазом Кеши. Катя достала из косметички тональный крем «Ruby Rose» и принялась аккуратно замазывать синяк. Это не слишком спасло ситуацию. Когда сверху лег закрепивший работу слой пудры, выяснилось, что сухая текстура лишь подсветила изнутри благородный, глубокий голубоватый оттенок гематомы. Катя брезгливо выковыряла из пудреницы испачканную пуховку, понимая, что после Кешиного фингала её придется выбросить. Чертыхаясь про себя, она нанесла сверху еще один, более плотный слой тоналки.

Цвет пятна под глазом наконец-то стал отдаленно напоминать цвет кожи живого человека. Но против физиологии макияж был бессилен: припухлость никуда не делась, да вдобавок этот загримированный участок теперь выглядел инородным, мертвенно-бежевым пятном, что сделало отек еще более заметным.

Катя критически осмотрела результат своей работы и вздохнула:

— М-да. Слушай, давай я тебе хоть цвет по всей площади лица выровняю? А то ты как лишайный.

Ответом ей был предсказуемый, наполненный искренним уличным ужасом возглас:

— Я тебе что, п*****с, чтоб лицо полностью малевать?! — Кеша аж отшатнулся.

Катя мысленно улыбнулась и спокойно согласилась, что на представителя этой категории Кеша точно не похож.

Катю по-прежнему раздражало их бесконечное бессвязное бормотание. Никакой логики, никакой сути — только шум.

— Либо рассказывайте по порядку, либо молчите, — отрезала она.

Они замолчали. Воздух в квартире стал напряженным. Рассказывать они не собирались, и Катю это задело.

— Родоки скоро придут, валите отсюда, — с нескрываемым разочарованием сказала она. — Мне еще убирать за вами.

— А куртки? — взмолился Кеша.

Катя со вздохом вышла из комнаты и вернулась с мотком черных ниток и иголкой.

— Вот, сами шейте.

Кеша, кряхтя, снял изувеченный бомбер, оставшись в серой, застиранной футболке. Он положил куртку на колени и, неуклюже перебирая забинтованными пальцами, попытался продеть нитку в игольное ушко. С заплывшим глазом это превратилось в отдельную пытку. Он щурился, ругался сквозь зубы, но упрямо целился кончиком нити, пока Спичка не вырвал у него инструмент из рук.

— Дай сюда, снайпер хренов, — проворчал Спичка, ловко вдевая нить.

Они принялись за работу прямо за кухонным столом. Спичка шил сосредоточенно, низко наклонив голову с остриженным затылком. Его пальцы двигались на удивление точно, стягивая рваные края ткани грубыми, неровными, но крепкими стежками. Из прорех все еще упрямо лез пушистый белый синтепон, и Кеша то и дело заталкивал его обратно обухом чайной ложки.

Катя наблюдала за ними со стороны, опершись на раковину. Она никак не могла понять, что могло заставить их забыть прежнюю вражду и встать плечом к плечу с теми самыми людьми, которые несколько месяцев назад перевернули вверх дном её квартиру. Рассказать правду она не могла. Оставалось только молча смотреть.

На самом пороге, когда они уже обулись, Спичка вдруг замялся. Он опустил глаза — редкий для него момент смущения — и тихо спросил:

— Ты можешь у себя одну штуку подержать? До выходных.

Катя кивнула, не раздумывая. Спичка выудил из кармана блестящий металлический предмет.

Она видела разные кастеты: были и кожаные полоски с шипами, и импортные диковинки, и копеечные пластиковые кольца из ларьков. Но эти были другими. Тяжелые, самодельные, выточенные из стальной пластины толщиной почти в полсантиметра. Четыре отверстия для пальцев, округлая форма основания, переходящая в сложные зубья-выступы. На когда-то блестящей поверхности сияли царапины, а «зубья» успели потерять первозданный блеск и стали шершавыми.

Она взяла оружие — кастеты оказались тяжелыми, холодными, пахнущими машинным маслом и тем специфическим запахом железа, который долго не смывается с кожи. Катя ради любопытства примерила стальную пластину — её тонкие девичьи пальцы буквально утонули в огромных отверстиях, предназначенных для того, чтобы крушить чужие челюсти. Это зрелище завораживало и пугало одновременно. Совершенно не к месту пришла мысль, что без привычки таким и самому себе недолго всё переломать.

— Спрячь где-нибудь у себя, — коротко бросил Спичка, развернулся и быстро открыл входную дверь.

Когда парни ушли, она еще раз внимательно рассмотрела каждый, положила кастеты вглубь ящика письменного стола и прикрыла тетрадями и старыми рефератами. Без тени страха, без задней мысли. Ей ведь было не трудно. В голове промелькнула несуразная мысль: в первый раз она увидела Спичку без спички во рту — что-то в этом нарушало привычный порядок вещей. Но мысль испарилась, вытесненная необходимостью отмыть кухню до возвращения родителей.

На третий день, ближе к вечеру, кастеты попросили обратно. Катя достала из ящика письменного стола металлические пластины и вынесла их на лестничную клетку.

— Зачем они вам снова, Спич? — тихо, но твердо спросила она.

Спичка уверенно и небрежно положил кастеты во внутренний карман бомбера. Металл тихо звякнул, упав на дно кармана. Он вынул спичку изо рта, внимательно посмотрел на её обгоревший кончик, а затем перевел взгляд на Катю. Его глаза не изменили хитрого выражения.

— Не спрашивай, малая. Меньше знаешь — крепче спишь, — беспечным тоном ответил он.

Но за прошедшие дни кое-что Кате все же удалось узнать — причем против воли. И просьба вернуть кастеты вызывала у нее тревогу.

.

Глава 12

На следующее утро по дороге в школу Катю обдало настоящим душем из тёплого солнечного света — стоило ей только толкнуть и открыть тяжёлую дверь подъезда.

С самого утра она была не в духе, всё ещё глухо злясь на Кешу и Спичку за то, что они вчера так и не посвятили её в детали происшествия с «Южными». Парни явно что-то недоговаривали, и это подвешенное состояние раздражало. Но в воздухе уже витали едва ощутимые нотки аромата приближающихся летних каникул, а настырные солнечные лучи буквально смывали с лица остатки утренней хмурости. В таком — уже вполне благодушном — расположении духа Катя и явилась в школу, ожидая заурядного учебного дня.

Впрочем, за Катей в школе давно и прочно закрепилось почетное звание тихой троечницы. Этакая серая зона, в которой учителя тебя почти не замечают, пока ты не нарушаешь монотонный ритм школьных будней. Но, как и у любого человека, увязающего в рутине, у Кати были свои отдушины.

Одной из главных была мировая художественная культура. Любовь к ней родилась задолго до того, как предмет появился в расписании. Ещё в детстве Катя откопала в родительской библиотеке увесистую энциклопедию по искусству — «Юному художнику». Книга с роскошными глянцевыми страницами и завораживающими репродукциями была изучена от корки до корки, пахла особой типографской магией и открывала дверь в совершенно другой мир. Благодаря этому багажу с учительницей МХК они понимали друг друга с полуслова. Стоило теме коснуться эпохи Возрождения или импрессионизма, как Катя из тихой троечницы превращалась в самого внимательного и вовлечённого слушателя.

С биологичкой отношения тоже сложились тёплые, но уже по другой причине. Каждое лето она работала вожатой в оздоровительном лагере, куда уезжала отдыхать Катя. Неформальная лагерная обстановка сблизила их задолго до школьных контрольных и лабораторных по строению клетки.

Как ни странно, с администрацией Катя тоже умудрялась дружить. Директор школы вёл факультатив по математике — и Катя за компанию со своими школьными друзьями время от времени туда наведывалась, считая факультатив приятным времяпрепровождением. А завуч по воспитательной работе, Александра Ильинична — за глаза уважительно-свойски именуемая просто Шурой — отлично знала девочку в лицо и по имени. Катя была частым гостем на всех внеклассных мероприятиях. Мотивация, правда, оставалась сугубо практической: Катя была готова петь, танцевать и вызываться на любые конкурсы, лишь бы легально не сидеть за партой.

Но школьная экосистема не бывает идеальной. На противоположном полюсе Катиной жизни находились преподаватели, с которыми она пребывала в состоянии непрекращающейся холодной войны.

Первой в этом списке шла математичка. Ещё при самом первом знакомстве она безапелляционно вынесла вердикт: «Математических способностей у девочки нет». Об этом было авторитетно заявлено Катиным родителям, и с тех пор потолком Кати в классном журнале стала слабая, вымученная тройка.

Но просто игнорировать Катю учительнице казалось мало — она регулярно поддевала её колкими, ядовитыми замечаниями. Заметив Катю на перемене в весёлом окружении парней, математичка могла начать урок с громкого, показательного сравнения её поведения с «собачьей свадьбой». А однажды абсурд достиг пика: Катю просто выставили вон из класса. Преступлением стало новенькое, дефицитное импортное боди с длинным рукавом. По авторитетному мнению преподавательницы, эта вещь являлась исключительно предметом нижнего белья, и находиться в школе в таком виде Катя не имела права.

Примерно по тому же сценарию развивались отношения с физикой. Во второй четверти восьмого класса в Катином дневнике и вовсе обосновалась беспросветная двойка. В какой-то момент, видя, что любые её усилия и попытки подтянуться всё равно разбиваются о предвзятость, Катя просто забила. Она перестала пытаться кому-то что-то доказывать и отпустила ситуацию.

Финальная ирония судьбы проявилась лишь много лет спустя. На выпускных экзаменах именно математика и физика неожиданно оказались среди её самых сильных результатов. Позже математичка даже уверяла, что всегда верила в Катин потенциал. Катя тогда лишь промолчала.

Очередной урок математики тянулся бесконечно — учительница, с которой у Кати как раз и были те самые взаимно холодные отношения, что-то монотонно чертила на доске. Катя её не слушала, занятая куда более важным делом — вырисовыванием аккуратной косички на полях тетрадной страницы.

Когда в класс внезапно постучали, монотонный ритм оборвался. Заглянувший мальчишка-посыльный буркнул на весь кабинет:

— Там Мельникову Шу... Александра Ильинична вызывает.

Катя мгновенно просияла. Мысль о том, чтобы легально сбежать с нелюбимого урока под благовидным предлогом, казалась настоящим подарком судьбы.

Войдя в кабинет завуча, Катя ожидала увидеть привычную предпраздничную суету и обсудить сценарий очередного концерта. Но радужные ожидания разбились о тяжелую атмосферу: привычной доброжелательной улыбки на лице Александры Ильиничны не было. Напротив неё за столом сидела незнакомая женщина в милицейской форме. Не пожилая, с приятными, мягкими чертами лица, она встретила вошедшую девочку внимательным, оценивающим взглядом. В этом взгляде, на удивление, не чувствовалось агрессии или угрозы, но это не помешало Кате лишиться остатков утренней безмятежности.

— Катя, знакомься, — суховато произнесла завуч, — это Ирина Андреевна, она из инспекции по делам несовершеннолетних. Она хотела что-то у тебя спросить.

Женщина в форме мягко кивнула. Её полуулыбка казалась почти уютной, что в этих стенах настораживало гораздо больше, чем самый строгий прокурорский тон. Без лишнего давления она начала издалека, расспрашивая о вчерашней драке в районе. В её голосе сквозило лишь участливое беспокойство:

— Катя, вчера произошел очень неприятный инцидент. Может, ты слышала какие-нибудь разговоры про драку?

— Так мальчишки в школе каждый день дерутся, что ж в этом особенного? — спросила Катя, но перед глазами всплыли разорванные куртки.

— Это правда, но вчера случилось что-то посерьёзнее. Произошло это на пустыре на перекрестке Лесной и Ворошилова, сразу после занятий. В драке участвовали около сотни человек. Для некоторых она закончилась серьезными травмами, — продолжала инспектор.

— Я всегда после школы домой иду, у кого угодно можете спросить, как же я могла что-то увидеть? — Катя не врала, она действительно всегда возвращалась из школы в компании друзей или знакомых.

— Так я же тебя и не обвиняю. Я вообще здесь не для этого. Я просто хотела бы поговорить с кем-то, кто там был, надеялась, ты сможешь мне помочь их найти. Вот ты, например, со Славой Суриковым знакома? Или с Витей Ушатовым?

— С какой стати передо мной вообще кто-то должен отчитываться? Кто где ходит и с кем видится — это их личное дело. — Катя, мгновенно включив защитную броню, принялась играть в дурочку с мастерством заправского дипломата.

Инспектор вздохнула и отложила бумаги:

— Катя, я ведь им помочь хочу. Поговорить, объяснить. Они ведь сами не знают, что творят, а когда поймут — поздно будет.

В этот момент Катя сорвалась на откровенную, колючую грубость, чувствуя, как внутри закипает странная, острая ярость:

— Я-то здесь причем? Я со свечкой не стояла, нечего мне рассказывать.

Парадокс был в том, что Катя сорвалась не от злости. Она... поверила инспектору. Слова Ирины Андреевны попали в самую цель, и Кате стало отчаянно, до слез обидно оттого, что она сама оказалась заложницей этой нелепой ситуации. Ведь и она, и эта женщина в форме сейчас хотели абсолютно одного и того же — помочь. Но вместо того чтобы объединиться, Кате приходилось сидеть здесь, выкручиваться и нагло врать в лицо человеку, который говорил правильные и честные вещи.

Если бы инспекторша была злой, черствой, если бы она искала виноватых, Кате было бы в тысячу раз проще. Против явного врага её броня работала безупречно, она бы не сомневалась ни секунды. Но искреннее желание помочь её раскололо. Катя злилась, что её не предупредили, что пацаны ничего ей не рассказали и она оказалась совершенно не готова к такому поединку.

Ирина Андреевна на грубость не ответила. Она смотрела на Катю чуть дольше, чем требовалось — внимательно, спокойно, почти с грустью. В этом взгляде читалось глубокое понимание и человеческая симпатия.

— Было приятно познакомиться, Катя, — тихо сказала она, убирая бумаги. — Можешь идти на урок.

Катя вышла из кабинета завуча, едва не хлопнув дверью, чувствуя, как внутри бурлит ярость. Она ждала страха, ждала стыда, но их не было. Была утихшая на время злость на пацанов, которая разгоралась пуще прежнего.

Это было чертовски несправедливо. Её бросили под танки совершенно без подготовки. Кеша со Спичкой оставили её в неведении, заставив играть в дурацкие жмурки с милицией, где она должна была вслепую отбиваться от чужих вопросов. Если бы они вчера нормально всё объяснили, она хотя бы знала, к чему готовиться. А теперь ей пришлось позорно срываться на грубость просто от бессилия.

В голове кашей варились вопросы инспектора. Что-то там прозвучало про оружие, кастеты… Как раз про них Катя в тот момент даже не вспомнила. Да и какая разница? Пацаны в их компании в принципе никогда не ходили на разборки с голыми руками. В ход шло всё, что попадалось под руку: отрезки тяжелой железной арматуры или самодельные дубинки, выпиленные из каркасов старых школьных стульев. Для Кати тогда между всеми этими приспособлениями не было принципиальной разницы — всё это было частью их привычной жизни. Но одно дело знать, что у парней в кустах припрятан очередной кусок ножки от стула, и совсем другое — понимать, что из-за этого кто-то сейчас лежит в больнице, а к ней в школу пришла инспектор ПДН.

В класс она вернулась хмурой и задумчивой. Шагая мимо притихших парт, Катя судорожно соображала, с кем бы поделиться, чтобы не оставаться один на один с собственными сомнениями. В этот момент Катя впервые отчетливо поняла, что вчерашняя драка закончилась не там, на пустыре. Она только начиналась.

Глава 13

Последний урок тянулся невыносимо, превращаясь в изощрённую пытку. За окном кабинета физики буйствовало ослепительное солнце, плавился асфальт школьного двора, а сквозь открытые фрамуги вместе с запахом свежей травы залетал далёкий, дразнящий гул вольной уличной жизни. До каникул оставались считаные дни, и одноклассники Кати уже мысленно были там — на речке, на кострах, в душных вечерних беседках. Они шептались, перекидывались записками и лениво отсчитывали минуты до звонка.

Катя же сидела неподвижно, уставившись в раскрытую тетрадь, где вместо формул красовалась всё та же аккуратно вычерченная на полях косичка. Но пальцы, сжимавшие шариковую ручку, подрагивали. Она не слышала монотонного голоса учителя, мерно бубнившего про законы термодинамики. В её ушах всё ещё звенел совершенно другой голос — мягкий, вкрадчивый голос инспектора ИДН Ирины Андреевны.

«В драке участвовали около сотни человек… Для некоторых она закончилась серьёзными травмами… Произошло это на пустыре…»

Катю изнутри выжигал плотный ком сомнений и непонимания. Ведь инспектор знала о драке намного больше ее самой. Как знала она и имена участников — что же ей тогда было нужно от Кати?

Когда долгожданный звонок разразился заливистым треском, Катя вскочила первой. Не дожидаясь подруг, не обращая внимания на удивлённый возглас учительницы, она сгребла учебники в сумку и пулей вылетела из класса. Ей нужно было выбраться наружу, глотнуть воздуха, но главное — найти того, кто сможет выслушать её, не читая нотаций.

Яркое солнце после душного класса казалось ослепительным, бьющим по глазам. Катя раз за разом перекручивала в голове события последних двух дней. Она замерла на широком бетонном крыльце школы, шумно дыша и высматривая в бурлящей пёстрой толпе школьников знакомую фигуру. Вова шёл не спеша, чуть в стороне от шумных компаний старшеклассников. Он, как обычно, выглядел олицетворением спокойствия и порядка — аккуратные брюки, чистая рубашка, и этот его вечный ремешок сумки, который так и норовил соскользнуть с плеча, из-за чего Вова периодически поправлял его привычным, ленивым движением.

Катя буквально выцепила его за рукав из живого потока школьников. Её пальцы судорожно вцепились в плотную ткань его ветровки, и она коротко, почти приказным тоном бросила:

— Пошли, разговор есть.

Вова от неожиданности затормозил, окинул её быстрым, оценивающим взглядом и сразу всё понял. Он не стал задавать вопросов на ходу, не начал расспрашивать, что случилось. Заметив выражение её лица, он лишь молча кивнул и перехватил сумку поудобнее.

Они свернули с площадки перед крыльцом школы. Миновали покосившиеся спортивные турники, разбитую асфальтовую дорожку и вышли к дальнему краю спортивной площадки, которая в это время дня обычно пустовала. Здесь, у самого забора, в сухую, потрескавшуюся землю были глубоко вкопаны старые автомобильные шины — излюбленное место местной шпаны для вечерних посиделок. Резина, нагретая полуденным зноем, источала характерный, тяжёлый запах, но здесь их, по крайней мере, никто не слышал.

Катя сидела, небрежно бросив сумку с тетрадями прямо в серую пыль у ног, и её наконец прорвало. Слова полетели лавиной. На одном дыхании, отчаянно и размашисто жестикулируя, она начала изливать Вове всё, что копилось в ней последний час. Она в красках расписывала напряжённую атмосферу в кабинете, растерянную и строгую Александру Ильиничную, и эту вежливую женщину-инспектора из ИДН, которая так мягко стелила про помощь ребятам и их будущее. Катя со злостью воссоздавала в лицах свой собственный допрос, то, как она упрямо шла в отказ, выкручивалась, играла в дурочку и засыпала следователя своим отчаянным, колючим: «Меня там не было, со свечкой не стояла, у кого угодно спросите!»

Вова слушал молча. Он устроился на соседнем колесе, слегка наклонившись вперёд и упёршись локтями в колени. Его пальцы лениво играли с застёжкой на сумке, но взгляд — спокойный, сосредоточенный, обычно ироничный — становился всё более тяжёлым и тревожным по мере её рассказа. Он не перебивал её, не качал сокрушённо головой, давая Кате возможность выплеснуть эмоции.

Когда Катя выдохнула, шумно втянув ртом горячий воздух и победно вскинув подбородок в ожидании безоговорочной поддержки и похвалы за свою стойкость, Вова лениво выпрямил спину. Он громко хлопнул себя ладонями по коленям, словно подбивая какой-то невидимый итог. Посмотрел на неё — ровно, в упор, без тени привычной дружеской улыбки — и негромко, веско произнёс:

— Ну чё, попала ты, Кать.

Фраза прозвучала так буднично, так обыденно и при этом неотвратимо, что Катя на секунду осеклась, потеряв запал. Ожидаемый триумф растаял, оставив внутри неприятную пустоту.

— А теперь давай по порядку, — спокойно, без тени паники продолжил он, пока Катя судорожно пыталась вернуть на лицо привычную маску дворовой иронии и безразличия. — Эта Ирина Андреевна тебя о чём спрашивала? О вчерашней драке после уроков?

— Ну да, — Катя раздражённо дёрнула плечом, пытаясь защититься от его холодного тона. — Да мальчишки каждый день дерутся, чё тут необычного? Когда люди на такое вписываются, они знают, на что идут, там свои правила...

— Ну, давай, расскажи мне про их правила сейчас, — скучающим, пугающе ровным тоном произнес Вова, и этот тон подействовал на Катю как ледяной душ. — Это они тебе про правила рассказали? То есть конкретно ты ничего не знаешь? Ни с кем дрались, ни где, ни сколько их было? Они просто принесли тебе свои фингалы, чтобы ты их замазала тоналкой, зашили куртки и ушли? Да ещё и кастеты свои на тебя повесили?

Катя мгновенно замолчала, подавившись очередным аргументом. Она опустила голову, уставившись на пыльные носки своих босоножек. Расковыривать ногтем серую, потрескавшуюся резину шины вдруг показалось самым важным занятием в мире — только бы не смотреть Вове в глаза, в которых сейчас читалась убийственная правота. С его железной логикой было невозможно спорить.

Перед глазами Кати яркой вспышкой встали картины того апрельского дня. Кухня, залитая послеобеденным солнцем, резкий, бьющий в нос запах мыла «Сейфгард» и отцовского одеколона. Бешеное шипение белой пены перекиси водорода на сбитых до мяса костяшках пальцев Кеши и Спички. И этот уродливый фингал, который она так упорно пыталась замаскировать дешёвой тоналкой, из-за чего лицо Кеши стало похожим на мертвенно-бежевую маску с синеватым отливом. Она вспомнила, как Спичка, низко наклонив стриженый затылок, неуклюже стягивал рваные раны своего бомбера грубыми чёрными нитками, пока Кеша заталкивал лезущий пушистый синтепон обратно.

Тогда, на кухне, Катя чувствовала себя частью чего-то важного, тайного, взрослого. Она была их спасительницей, их верным тылом. Пацаны доверились ей, прибежали именно к ней. И она с готовностью приняла эту игру.

— Ты защищаешь их перед ментами, рискуешь приводом и постановкой на учёт, а у тебя ведь поступление в следующем году, — Вова говорил тихим, размеренным тоном, словно объяснял математическую задачу. — А они тебя держат за полную дуру, Кать. Втёмную используют. Им просто удобно иметь в распоряжении девочку без приводов, из хорошей семьи, вне всяких подозрений, к которой можно прибежать отсидеться и скинуть кастеты, как только припечет хвост. А в свои реальные дела они тебя не пускают. Лицом не вышла. Сдашь еще при первом же шуме...

— Ну так не сдала же! — буркнула Катя, упрямо и зло вскинув голову, хотя внутри всё сжалось от невыносимой, подступающей обиды.

— Ну да, ну да, ты ведь у нас жена декабриста, — Вова горько и коротко усмехнулся, покачав головой. — Партизанка на допросе. Думаешь, там, в ментовке, дураки сидят? Думаешь, у них работа не такая? Раскалывать таких принципиальных, как ты. Сегодня по-хорошему поговорили, завтра по-другому поговорят. Или ты думаешь, шестерками и стукачами по своей воле становятся? Ты бы хочешь не хочешь всё выложила, у ментов есть тысяча и один способ узнать то, что им надо, стоит им только поднажать по-настоящему. А если ты сегодня парой вопросов отделалась, так это не потому, что ты их своей стойкостью впечатлила. Тебе просто китайское предупреждение сделали. Посмотрели, дурочка ты или соучастница.

— Нечего меня пугать, пуганая! — Катя почувствовала, как к горлу подкатывает горячий, злой ком, мешающий дышать. — Я ничего плохого не сделала! Я ни с кем не дралась! За что меня на учёт?!

— А кастеты передерживать — это, по-твоему, что? — Вова резко подался вперёд, сокращая расстояние между ними, и его взгляд из тревожного стал колючим, почти злым. — Это тебе не фантики от конфет под матрасом прятать, Кать. Это полноценное холодное оружие. Статья, между прочим.

Катя сглотнула. В памяти отчётливо всплыло ощущение той металлической тяжести, когда Спичка в прихожей протянул ей стальную пластину. Почти полсантиметра толщины, грубая домашняя выточка, четыре отверстия для пальцев со сложными зубьями. Катя ведь ради любопытства примеряла его на руку, помнила, как её тонкие девичьи пальцы буквально утонули в этих огромных, созданных для дробления чужих челюстей отверстиях. Она тогда без колебаний спрятала их в ящик письменного стола, прикрыв старыми рефератами и тетрадями. Да, вещь казалась опасной, но скорее как запретная игрушка, чем как настоящее оружие, из-за которого можно попасть под уголовное дело.