Четыре на каждом углу

— Их ещё найти надо и доказать, — сквозь зубы процедила она, из последних сил цепляясь за остатки своей напускной брони.

— Так вот чего ты вообще хочешь? — Вова тяжело вздохнул и посмотрел на неё уже без злости, а с глухой, усталой жалостью. — Крест на себе поставить? На будущем своём? Из-за разборок, про которые ты сама толком ничего не знаешь? Из-за пацанов, которые тебе даже не удосужились объяснить, из-за чего махач? Как только у тебя реальный привод появится, как только тебя из-за них потащат по кабинетам — ты ведь больше им не нужна будешь, дурочка. Использовали и забыли.

Катя снова опустила глаза, не в силах выносить этот полный жалости взгляд. Слова Вовы были беспощадны, потому что крыть их было абсолютно нечем. Он бил наотмашь, и каждый удар попадал в цель. Получалось, вся её напускная смелость в кабинете завуча, всё её упрямое заступничество перед инспектором, все риски, на которые она шла — всё это было зря. Глупая, наивная, домашняя девчонка, которой пацаны даже не посчитали нужным ничего объяснить, посчитав просто удобной, чистой ширмой, за которой можно спрятать свои грязные дела.

Ей было до слёз, до судорог обидно прямо признавать это сейчас. К глазам стремительно подступали горячие, непрошеные слезы глубокого унижения. На стадионе было тихо, только ветер шелестел молодой травой у забора.

Катя глубоко, судорожно вздохнула, изо всех сил сжимая челюсти, чтобы не расплакаться прямо здесь, на глазах у Вовы. Нагнулась, подняла свою школьную сумку с земли, отряхнув её от серой пыли, и снова встретилась взглядом с другом.

Вова смотрел на неё — уже без прежней спокойной жесткости, без злости, а с тихой, глубокой и очень взрослой серьезностью. Он помолчал секунду, словно подбирая правильные слова, и негромко добавил:

— И слава Богу, Кать, что они тебе тогда ничего не сказали. А то пошла бы сейчас по делу как соучастница. По полной программе.

Катя замерла, так и не поднявшись до конца с автомобильной шины. На стадионе повисла оглушительная, давящая тишина, нарушаемая только далёким криком птиц. Вова поднялся первым, неторопливо отряхнул брюки от стадионной пыли и привычным жестом повесил сумку на плечо.

— Пошли домой, соучастница, — с мягкой улыбкой сказал он, слегка кивнув головой в сторону её дома.

Катя шла следом за ним, механически переставляя ноги по треснувшему асфальту. Вокруг бурлила весна, цвели вишни, школьники смеялись, обсуждая планы на вечер, но Катя ничего этого не замечала. Она обдумывала услышанное, и в её голове тяжёлым, ритмичным метрономом стучали отрывки Вовиных слов: «сдашь ещё при первом шуме»… «слава Богу, что тебе ничего не сказали»… «у них работа такая: принципиальных раскалывать»...

Она пыталась осмыслить, переварить и собрать воедино эти ускользающие обрывки фраз. Каждое слово Вовы было правдой, логика была неумолимой. И ей казалось, что её предали, что её посчитали чужой, недостойной доверия. Но она чувствовала: от неё всё равно ускользало что-то неуловимо важное, какой-то скрытый смысл происходящего.

Тогда до Кати, ослеплённой подростковой злостью, уязвлённым самолюбием и горькой обидой, так и не дошло самое главное. Не в недоверии со стороны пацанов было дело — в конце концов, кастеты, самое опасное оружие, они ведь без колебаний оставили именно ей.

Вова же был абсолютно прав в своих жестоких рассуждениях. Если бы у милиции был хоть малейший зацеп, если бы Ирина Андреевна знала, о чём конкретно спрашивать, у домашней, не умеющей профессионально врать девочки перед опытным инспектором не было бы ни единого шанса. Катя раскололась бы на первом же серьёзном допросе — просто от страха и неожиданности.

Её абсолютное, чистое неведение, её искренняя игра в дурочку в кабинете Шуры были самым лучшим и самым надёжным щитом, который у них вообще был. Они защитили её так, как умели — оставив в дурах. Но тогда Катя этого ещё не понимала. Осознание того, что именно неведение оказалось для неё самым безотказным способом остаться в стороне и не втянуться в чужие дела, придёт намного позже — когда злость наконец уступит место пониманию.

Глава 14

Сентябрь 2003 года. Школьный ритм только набирал обороты, про домашние задания и контрольные работы пока можно было не думать. Каникулы только закончились, и подростки ещё не успели остыть от летней жары.

Катя всегда собиралась заранее — пунктик у неё был такой: не опаздывать и не суетиться в последний момент. Как и всем девчонкам её возраста, ей хотелось быть красивой, но приятная внешность никогда не была для неё смыслом существования. Она не проводила часы перед зеркалом, меняя наряды, и не заморачивалась с укладкой. Зато проявляла неукротимое творчество в нанесении косметики. Назвать это макияжем было нельзя, поэтому в обиходе его заменили выражением «боевой раскрас». Принцип был прост: чем ярче, тем лучше. Бывало, перед выходом в школу Катина мама прямо на пороге вытирала дочке лицо сухой салфеткой, убирая излишки со словами: «Ну нельзя же в таком виде идти на уроки!».

А вот на дискотеку было можно и даже нужно. Здесь требовалась узнаваемость, чтобы поболтать со всеми знакомыми, поэтому макияж служил чем-то вроде театрального грима — его должно было быть видно издалека. На Кате был короткий топ и светлые брюки-клёш, которые ей совершенно не шли, но были в моде, а этого тогда было вполне достаточно.

Выйдя из дома, она зашагала к подъезду подруги — они уговорились встретиться у неё. Катя позвонила в дверь. Та распахнулась в то же мгновение: Таня уже ждала.

— Юбку не забыла? — произнесла она вместо приветствия, и Катя протянула ей свёрток.

На Тане была сверкающая стразами тёмная блузка. Накраситься она тоже успела, но при этом оставалась в одних колготках, которые в сочетании со сценическим верхом выглядели комично.

— Ты эту блузку с прошлогодней Центральной ёлки сняла? — спросила Катя, проходя в комнату.

— Зато сиськи видно! У меня ведь их не так просто найти, не то что у Светы, — отрезала подруга.

Света была третьей участницей их трио. В этом была вся Таня. Если бы в толковом словаре использовались картинки для абстрактных понятий, её фотография красовалась бы напротив слова «неотразимость». Она оставалась грациозной даже в бестактности и очаровательной в прямолинейности. С ней невозможно было поссориться, на неё нельзя было обидеться, несмотря на то что слов она не выбирала и всегда говорила то, что первым приходило на ум. Это была девушка среднего роста, с точёной фигуркой, задорной короткой стрижкой и вечным пожаром в глазах. Сейчас она стояла перед зеркалом и сосредоточенно красила ресницы синей тушью.

— А Света ещё не пришла? — спросила Катя, хотя уже сама видела, что нет.

Без Светы их трио казалось неполным. В словаре она стала бы иллюстрацией к слову «женственность». Деликатная, рассудительная и справедливая — к ней прислушивались все без исключения. Ей не нужно было учиться женской мудрости — она её излучала. Поспорить с ней было так же трудно, как и поссориться. Света была среднего роста и обладала формами, вызывавшими острую зависть у сверстниц.

— А она сегодня со своим идёт, — не закрывая рта, ответила Таня.

Когда сборы закончились, подруги торопливо зашагали в сторону школы. Дороги там было всего две минуты: завернув за угол дома, оставалось только пересечь школьный двор. Сентябрьский вечер уже дышал отчетливой прохладой, под ногами шуршали первые сухие листья, а в воздухе стоял горьковатый запах костров — где-то в частном секторе жгли мусор. Девчонки кутались в ветровки, стараясь не помять блузки, и отчаянно берегли прически от легкого ветра. Навстречу им со всех сторон, ломая привычную тишину спального района, уже стекалась молодежь. Из темноты дворов выныривали стайки парней, громко смеясь и перекрикиваясь, пробегали девчонки из параллельных классов. Школа, горевшая окнами актового зала на втором этаже, притягивала всех, как огромный магнит.

Школьная дискотека начиналась засветло. Перед её началом в актовом зале мальчишки освобождали место, перетаскивая и составляя друг на друга раскладные деревянные кресла. Приходил диджей — бывший выпускник этой же школы. У мероприятия было много своих особенностей. Во-первых, музыку можно было заказать: подняться к каморке диджея и попросить поставить любимый трек. Во-вторых, плейлист состоял из песен, причудливо перемешанных между собой: крутили популярные попсовые хиты, медляки, классику отечественного рока и с недавних пор загремевший из каждого утюга «Король и Шут». Дискотека длилась всего несколько часов, поэтому времени терять не стоило.

Девушки вошли в зал, когда свет уже приглушили. Воздух здесь был совсем другим — густым, прогретым, пахнущим дешевым парфюмом, лаком для волос и нагретой аппаратурой. Музыка орала на полную громкость, но площадка еще пустовала — смельчаков открыть танцы не находилось. Подростки жались по стенам, переминаясь с ноги на ногу и делая вид, что им безумно интересно разглядывать свои кроссовки. Видимо, ждали отвязных старшеклассниц. Подруги привычно сложили сумочки на полу, заняли позиции, образовав круг, и, словно по сигналу, пространство вокруг них начало заполняться танцующими. Стоило кому-то начать, как стеснение испарилось.

Дискотека продолжалась уже добрых полчаса, когда диджей врубил безумный, разухабистый хит Верки Сердючки «Гоп-гоп», и зал окончательно сорвало с петель. Катя, Таня и Света выплясывали в своём кругу так, что дыхание спирало, подпевая во весь голос и совершенно не думая о том, как это выглядит со стороны. Они были чистым воплощением жажды жизни. Вокруг образовался плотный вихрь из прыгающих тел, кто-то случайно задевал локтями, но никто не обращал внимания на такие мелочи.

Вдруг Катя заметила странные знаки, которые ей, старательно подмигивая, подавала Таня. Катя проследила за её взглядом, брошенным на вход. Там, едва переступив порог, стояли четверо парней. Кате не нужен был яркий свет, чтобы узнать их. Вообще-то, она не могла припомнить, чтобы хоть раз видела их здесь прежде. Они выглядели совершенно неуместно посреди этого попсового праздника — угрюмая, плотная шеренга в тёмных куртках. Четверка ее дворовых пацанов никак не вписывалась в рафинированную атмосферу школьного актового зала. Наверное, поэтому Таня так эмоционально отреагировала на их появление.

Прозвучали последние ноты Сердючки, и из колонок полились знакомые, тягучие аккорды: диджей пустил «Понимаешь» в исполнении Иры Темниковой и Паши Бердникова. Зал разочарованно и одновременно понимающе выдохнул — время медляков. На площадке сразу началась суета. Свету увлёк её собственный кавалер, с которым она пришла. Таню шустро пригласил парень из параллельного класса — он как будто караулил этот момент. Катя осталась на площадке одна, на секунду растерялась, но потом решительно повернулась и направилась к знакомой четверке.

Они явно чувствовали себя не в своей тарелке, словно опасаясь проходить вглубь зала, и стояли у входа по периметру лицом к площадке, с огромным любопытством рассматривая происходящее вокруг. Катя встала рядом, с трудом переводя дыхание после энергичной пляски. Она демонстративно обмахнулась ладонью.

— А чё не танцуете? — праздно поинтересовалась она.

— Ещё чего! Вы себя со стороны видели? — фыркнул Мелкий. — Как припадочные.

— Придется, раз пришли, что ж вы стенку будете подпирать?

Катя сделала глубокий вдох, проигнорировав шпильку Мелкого, решительно перехватила руку ближе всех стоявшего Спички и потянула его в центр площадки. Тот попытался заупрямиться, но против Катиного напора устоять было трудно. Танцевать он не просто не умел — он вообще не знал, что делать с собственным телом, замерев посреди полумрака как деревянный столб. Кате пришлось взять инициативу на себя. Она без лишних церемоний сама положила его ладони к себе на талию, чувствуя, как он напрягся, закинула свои руки ему на плечи и сделала первый шаг. Поначалу Спичке было непросто, он то и дело испуганно косился на собственные ноги, словно боялся наступить на её светлые брюки-клёш, но такт чувствовал хорошо, так что к концу песни расслабился и двигался уже вполне свободно. Катя смотрела на его сосредоточенное лицо и едва сдерживала улыбку.

Финальный аккорд затих, но не успел Спичка облегченно вздохнуть, думая, что пытка окончена, как диджей без паузы врубил первые, оглушительные аккорды «Районов-кварталов» группы «Звери». Толпа вокруг буквально взревела от восторга. Замигали стробоскопы, выхватывая из темноты экстатические лица, и площадка мгновенно превратилась в бурлящий котел.

Спичка от неожиданности вздрогнул, торопливо отнял руки и отступил на шаг — он будто внезапно осознал, где находится, и диковато заметался глазами, оглядываясь в поисках выхода. Дискотечный угар «Зверей» был явно выше его сил. Катя искренне улыбнулась его растерянности. Под этот сумасшедший ритм танцующие снова задвигались в быстром темпе, прыгая на одном месте и хором выкрикивая строчки про уходящую красиво любовь. Катю мгновенно закрутило в этом потоке, и в этот момент к ней вихрем подлетела освободившаяся Таня:

— Жарко! Пошли выйдем.

Это было и правдой, и неправдой. Жарко действительно было, но настоящая причина крылась в том, что Таня сгорала от любопытства. Она торопливо утащила Катю в женский туалет и, едва закрыв дверь, развернулась к ней с видом строгого следователя.

— А что это у вас происходит? — в лоб спросила она.

Следующие несколько минут Катя всеми возможными способами отбивалась от перекрёстного допроса, доказывая, что они «просто друзья». Но Таня осталась непреклонна:

— Нет, что-то тут не то...

Когда они вернулись в зал, парней у входа уже не было.Катя машинально поискала взглядом Спичку среди толпы, хотя прекрасно понимала, что искать уже некого. Подруги прошли вглубь помещения и снова заняли свои места среди танцующих.

.

Глава 15

Октябрь 2003 года дышал обманчивым, ускользающим теплом. Днем солнце еще ухитрялось прогревать блеклую городскую листву, лениво напоминая о недавно ушедшем бабьем лете, но стоило сумеркам опуститься на город, как воздух мгновенно становился пронзительным и по-настоящему осенним. Сырой холод заползал под куртки, пах горьким дымом сжигаемых во дворах листьев и заставлял прохожих ускорять шаг.

В один из таких застывших, темных вечеров в квартире Кати раздался резкий, требовательный звонок в дверь. Отец, Владимир Николаевич, сидевший ближе к двери, поднялся первым. Катя тоже встала, намереваясь открыть. Скрипнули петли, пуская внутрь сквозняк и пыльный воздух из подъезда, а следом до нее донеслось знакомое, развязное, но абсолютно уверенное:

— Здрасьте, а Катя выйдет?

На пороге возникла пауза — тяжелая, осязаемая. Отец нахмурился: в его жестком взгляде, устремленном на поздних гостей, читалась привычная настороженность. Он не любил парней из этой компании, интуитивно чувствуя в них опасную породу. Но, сдержав резкое слово, Владимир Николаевич все же отступил в сторону, молча позволяя дочери пройти.

Катя, стараясь не встречаться с отцом взглядом, быстро сунула ноги в отцовские тапки, накинула легкую ветровку и выскочила на лестничную площадку.

В тусклом свете подъездной лампочки её ждали двое: Кеша, на чьем лице, как всегда, играла беззаботная улыбка, и Спичка. С уходом летней жары их длинные вязаные шарфы, которые еще месяц назад казались несуразным элементом одежды, теперь выглядели естественно, дополняя уличный образ.

Спичка был непривычно сосредоточен. Его пальцы медленно, с гипнотическим ритмом прокручивали вокруг ладони тяжелые перекидные четки-«болтухи». В замкнутом пространстве подъезда этот сухой, мерный треск кости о кость звучал особенно отчетливо.

— Здарова, как сама? Пошли выйдем, — Спичка едва заметно кивнул в сторону тяжелой деревянной двери, ведущей на улицу.

Обычно их разговоры велись прямо здесь, на площадке первого этажа, под строгими взглядами проходящих мимо соседей. Но Катя не стала задавать лишних вопросов. Что-то в выражении лица Спички подсказало ей, что спорить не стоит, и она послушно вышла и прислонилась к знакомому железному столбику под козырьком.

Едва переступив порог подъезда, Спичка привычным движением щелкнул зажигалкой и закурил. Сигарета мгновенно прилипла к углу его рта, словно была его продолжением — Катя всегда поражалась его умению курить, вообще не зажимая фильтр пальцами. Лишь изредка он лениво касался её кончиками пальцев, чтобы с едва уловимым понтом выпустить в сырой октябрьский воздух идеально ровное, плотное колечко дыма.

Поначалу разговор не клеился, вращаясь вокруг дежурных тем: обсуждали последние школьные сплетни, общих знакомых с района, Кеша травил какие-то глупые анекдоты. В основном, конечно, болтал именно Кеша. В тот вечер он пребывал в неестественно приподнятом настроении, постоянно шутил, смеялся над собственными словами и чуть ли не пританцовывал на подмерзшем асфальте, чтобы согреться. Спичка же оставался мрачной тенью: на расспросы отвечал скупо, односложно, лишь изредка бросая короткие реплики в сторону друга.

За этой пустой болтовней пролетел почти час. Осенняя прохлада окончательно взяла свое — ветровка Кати плохо защищала от сырого ветра, пробиравшего до костей. Девушка поплотнее обхватила себя руками за плечи и зябко поёжилась.

— Слушайте, я, наверное, домой, — тихо сказала она, переступая с ноги на ногу. — Совсем замерзла.

Спичка остановился и внимательно посмотрел на нее сквозь полумрак.

— Подожди еще немного. Перекурим, и пойдешь, — произнес он тоном, не терпящим возражений.

В этот момент Кеша, словно поддавшись порыву любопытства, вдруг резко увлекся чем-то в густой темноте: сделав вид, что заметил что-то на противоположной стороне двора, он засунул руки в карманы и отошел на несколько шагов, оставив их со Спичкой вдвоем под тусклым светом одинокой лампочки.

Спичка медленно подошел к старой деревянной скамейке и присел на самый край. Из густой тени, куда не добирался свет, он аккуратно достал живую красную розу. Цветок лежал там все это время, бережно спрятанный от посторонних глаз, и Катя до этого момента его совершенно не замечала. Спичка положил розу на колени и свободной рукой коротко похлопал по пустому месту рядом с собой приглашающим жестом.

Катя нерешительно опустилась на холодные доски. Она знала, что Спичка органически, до судорог терпеть не мог само слово «встречаться». Для него, выросшего по законам жестких уличных коробок, в этом слове чудилось что-то фальшивое, сопливое, придуманное для тех самых мальчиков, которые послушно водили девочек за ручку. Когда в разговорах ему все же приходилось его произносить, он намеренно, с ядовитым сарказмом растягивал гласные, коверкая слово до неузнаваемости: «встреча-а-аться». Этим звуком он словно перечеркивал все её девичьи игры в ухаживания.

Поэтому он спросил совершенно иначе.

— Будешь со мной ходить? — задал он вопрос тихо, не поворачивая головы и глядя куда-то себе под ноги, на серый бетон.

Катя замерла, почти перестав дышать. Вопрос был предельным в своей простоте, но именно в этот момент, пока тянулась тяжелая пауза, её былая уверенность окончательно испарилась, уступив место непривычному смущению.

Вообще-то, робеть перед парнями она не привыкла — за последний год Катя вообще забыла, что это такое. Из тихой, незаметной девчонки, сидевшей на первой парте, она как-то стремительно, по нарастающей, превратилась в узнаваемую старшеклассницу. Новые компании открывались перед ней одна за другой: её знакомили, приглашали в новые компании, там опять знакомили. К концу лета она, казалось, знала всех сверстников на районе, но нигде не задерживалась надолго. Катя была ветром. Ей безумно льстило чужое внимание, этот легкий флирт кружил голову, но не настолько, чтобы по-настоящему к кому-то привязаться. Кавалеры сменяли друг друга с калейдоскопической быстротой — она ни разу не пришла на школьную дискотеку с одним и тем же спутником дважды. Но при этом она никогда не считала себя ветреной — она просто оберегала свою независимость. Катя никому ни в чем не клялась, ничего не обещала и никому ничего не была должна, а потому все эти отношения ограничивались невинным «подержаться за ручку» на прогулке и, в лучшем случае, быстрым поцелуем на прощание у подъезда. На пафосные сцены с предложением «встречаться» ей почему-то приходила в голову шутка из КВН: «мы с бабкой до свадьбы два года встречались, так и не встретились», и отвечала она легко и непринужденно: «Давай попробуем, но чтоб потом без обид». И обид действительно не было, все по-честному. Ей нравилось знать, что в любой момент она остается свободной прекратить надоевшие встречи одной короткой, равнодушной эсэмэской.

Конечно, внутри у нее тоже бушевали свои, тайные джульеттовские драмы. Были привязанности, от которых замирало сердце, но те мальчики упорно молчали — то ли смелости не хватало, то ли им просто было все равно. Катя страдала, плакала в подушку, но стоило на выходных загреметь школьной дискотеке, как она гордо вытирала слезы и шла туда, принципиально не пропуская ни одного медляка и лихо крутя головами послушных ухажеров. До сегодняшнего вечера.

Теперь же, сидя в паре сантиметров от Спички, она отчетливо поняла: этот парень все это время стоял в тени, курил и прекрасно видел весь ее романтический марафон. Ему нельзя было вскружить голову или очаровать дежурной улыбкой.

В голове вихрем пронеслись образы: угрюмый отец на кухне, рассуждающий о районных «шакалах»; тяжелый, предостерегающий взгляд Макса; тихий голос лучшего друга, бросившего с горькой усмешкой: «Ну, че, попала ты, Кать...». Она вспомнила вытянувшиеся, удивленные лица подруг, когда те узнали её партнёра по танцу на недавней дискотеке, беседу с инспектором ИДН…

Спичка молчал. В одной руке он медленно прокручивал колючий зеленый стебель розы, а вторая, в которой была зажата костяная «болтуха», неподвижно повисла вдоль колена. Четки на время замерли, перестав издавать свой ритмичный, сухой треск, и эта внезапная тишина давила на уши сильнее любого шума.

Катя повернула голову и внимательно посмотрела на него в упор: на глубокий шрам на скуле, побелевший от холода, на дымящую в углу рта сигарету, на замершие четки в его руке.

Когда она наконец заговорила, её голос прозвучал на удивление твердо и уверенно, без тени прежней девичьей кокетливости:

— Буду.

Не дожидаясь, пока он сделает первое движение, она сама потянулась и аккуратно вытащила из его пальцев цветок. Роза явно предназначалась ей, но Спичка — то ли медлил, то ли просто забыл протянуть её первым.

Услышав ответ, Спичка медленно выпустил последнее, идеально ровное колечко дыма, глядя на Катю сквозь колышущуюся прозрачную дымку. На его лице не отразилось ни триумфа, ни удивления — он принял это как безусловное должное.

— Добро́, — коротко, по-деловому бросил он.

Он резко поднялся со скамьи, готовый уходить. Но уже сделав шаг в сторону темноты, где его ждал Кеша, Спичка на мгновение обернулся. Его взгляд с неизменным прищуром вдруг на секунду изменился, став непривычно мягким.

— Пока, мал… енькая, — негромко произнес он, чуть запнувшись на середине слова.

Катя почувствовала, как к горлу подступил горячий комок, и чуть слышно выдохнула ему вслед:

— Пока… Слава.

Парни быстро скрылись в темноте двора. А Катя так и осталась стоять у старой скамейки, зябко сжимая в ладони холодный стебель розы. Почему-то вдруг стало боязливо. Все прежние "давай попробуем" остались где-то в прошлом. Сейчас всё ощущалось иначе. Она ещё не могла объяснить почему, но чувствовала: дороги назад уже нет.