Хронограф любви и смерти

Свердлов, осмотрев углы и брезгливо поморщившись от вида собаки, вылизывающей миску Кобы, сразу заявил свои претензии на городской порядок:

— Это грязь, Коба. Мы так тут тиф подхватим раньше, чем революция начнется. Пёс не должен касаться человеческой утвари. Лида, где у вас чистая вода? Я сам всё перемою. Сам!

Свердлов решительно стянул пиджак, оставаясь в накрахмаленной, серой от дорожной пыли рубашке с засученными рукавами. Он подошел к кадушке, зачерпнул ледяной воды и, шумно отдуваясь, принялся тереть свои привезенные тарелки и кружки куском мыла, который привез с собой. Его тонкие пальцы быстро покраснели и онемели от холодной енисейской воды, а очки запотели от пара печи. Он тер дерево с яростным, нервным ожесточением городского жителя, пытающегося отгородиться от навалившейся таежной грязи.

Джугашвили молча наблюдал за ним, посасывая потухшую трубку. Под лавкой кобель Яшка тихо, едва слышно заворчал. Демонстративное мытье посуды Свердловым стало первой невидимой чертой, разделившей быт избы на два враждующих лагеря.

III

К осени 1914 года теснота за заплахами стала невыносимой. Занавеску Джугашвили сдвинули, выделив Свердлову вторую половину лавки у окна. Все Перепрыгины теперь спали на нарах у чувала, вповалку. Воздух в избе стал тяжелым, спертым. К запаху махорки и рыбы добавился кислый запах мокнущих чернил и дешевой бумаги — Свердлов писал по десять-двенадцать писем в день, завалив стол бланками и конвертами.

Обед. На столе — один котел вареного чира и пресные лепешки на рыбьем жиру. Братья Перепрыгины ели молча, торопясь вернуться к сетям. За столом сидели трое: Джугашвили, Свердлов и Лида, которая разливала юшку по деревянным мискам. Свердлов ел быстро, вынул из кармана сложенное вчетверо письмо на тонкой папиросной бумаге и разгладил его ладонью прямо на столе, поверх рыбьих костей. Его пальцы, испачканные фиолетовыми чернилами, подрагивали.

— Коба, твоя позиция — это провинциальный изоляционизм. Ленин из Кракова требует структуры. Нужен единый Сибирский центр. Касса, шифровальные ключи, цепочка связных до Красноярска. Если мы сейчас не замкнем все каналы на себя, партия в Питере останется без информации. Ты думаешь, что я здесь один. А за мной Урал стоит. Клава пишет из ссылки. У неё всё под контролем. Наш уральский обком кассу сохранил. Деньги в Екатеринбурге, в надежных руках. Клава знает каждый рубль, каждую явку. Каждую!

Джугашвили медленно выбирал кости из рыбы левой, полусогнутой рукой. Он знал Клавдию Новгородцеву по общепартийным делам 1900-х годов. Дочь екатеринбургского купца, старообрядческая кровь. Женщина с жестким, мужским характером, которая вела подпольные дела на Урале с точностью банковского бухгалтера. Она была старше Свердлова на девять лет и верила только в железный учет.

— Твоя Клава далеко, Яков, — глухо произнес Джугашвили, не выпуская из рта трубку. — Она на Урале, а ты в Курейке. Если жандармы накроют екатеринбургскую кассу, твоя Клава пойдет по этапу, а ты останешься без копейки. Твоя структура развалится после первого предательства. Ты веришь в бумагу. Бумагу легко сжечь или отобрать. Я верю в людей, которые держат территорию. Если местный урядник сыт и боится — это лучше, чем три шифрованных письма из Кракова. Лучше!

— Клава не попадется, — отрезал Свердлов, и в его главном тоне проступила фанатичная, сухая уверенность. — Она организовала три подпольные типографии и ни разу не выдала шифр. Она — это партийный сейф. Ленин ей доверяет больше, чем всему Бакинскому комитету. Когда нас освободят, вся координация аппарата пойдет через её руки. Мы подчиним себе финансовые потоки. Без аппарата мы никто! Никто!

Свердлов резко взмахнул рукой. Его локоть врезался в край миски. Горячая жирная жижа плеснула Лиде на ладонь. Девчонка не закричала, но инстинктивно отдернула руку, шумно втянув воздух сквозь зубы. Свердлов даже не повернул головы, увлеченный спором. Джугашвили среагировал мгновенно. Он перехватил Лиду за запястье своей здоровой, правой рукой. В упор притянул её ближе к себе, заставив сесть на лавку рядом. Лида дрожала. Кобель Яшка под столом глухо, утробно зарычав, поднял дыбом шерсть на загривке; его нос коснулся сапога Свердлова.

— Сядь, — приказал Джугашвили девчонке. Затем он поднял глаза на Свердлова. Взгляд был колючим, тяжелым. — Ты, Яков, много говоришь об аппарате. А человека рядом не видишь. В моем доме так вести себя не надо. Уйми свой локоть, пока Яшка тебе штаны не укоротил.

Свердлов осекся, испуганно отдернув ногу от зарычавшей собаки. Между двумя лидерами возникла глухая стена отчуждения. Свердлов понял: Джугашвили обозначил свои права не только на эту избу, но и на всё, что в ней находилось.

IV

Конец февраля 1914 года. Ночь. За окном — буран, порывы ветра бросали в стекла жесткую снежную крупу. В избе темно, только угли в чувале давали слабый багровый отсвет. Джугашвили проснулся от шороха. Из-за своей негнущейся руки он спал чутко. Он приподнялся на локте. Яшка у его ног тоже поднял уши, но Коба прижал ладонь к голове пса, приказывая молчать. Свердлов тихо, стараяся не скрипеть половицами, одевался у двери. Из обложки книги он вынул тонкий листок папиросной бумаги, сложенный вчетверо — отчет для отправки за границу.

У двери избы послышался условный стук. Свердлов осторожно приоткрыл дверь. В избу ворвался струя холодного воздуха и свист метели. На пороге на секунду показался силуэт человека в длинной дохе — ссыльного из станка Костино, шедшего под видом охотника. Свердлов передал ему листок. Ни одного слова не было произнесено. Ни одного! Дверь закрылась. Свердлов вернулся на свое место, лег и затих.

Джугашвили лежал в темноте. Пакет шел на Урал, к Клавдии Новгородцевой, через цепочку надежных старообрядческих скитов. Свердлов отправлял ей инструкции по перераспределению денег в обход официального жандармского надзора. Джугашвили осторожно повернул голову. Сквозь щель в занавеске он видел силуэт Лиды. Девчонка не спала. Она сидела на краю нар, поджав под себя босые ноги, и смотрела на Иосифа. Она всё видела. Иосиф приложил палец к губам, призывая её к молчанию. Лида медленно кивнула. Она выбрала свою сторону в этой скрытой войне.

Джугашвили заставил девчонку молчать не из страха перед Свердловым. Нет! Он понимал: если жандармы перехватят курьера сейчас, Свердлова просто переведут в другую тюрьму, а каналы Новгородцевой закроются. Иосифу нужно было дождаться, пока вся эта сеть заработает в полную силу, чтобы в нужный момент наложить на нее свою руку.

V

Март 1915 года. Мороз спал до минус пятнадцати, но тайгу завалило тяжелым настом. Ион Перепрыгин выдал ссыльным широкие подволоченные камусом лыжи. Джугашвили и Свердлов вышли вдвоем к протоке за боровой дичью — запасы мяса в избе подходили к концу. Яшка бежал впереди, легко держась на корке наста. Они шли на расстоянии десятка шагов друг от друга. Лыжи Свердлова то и дело проваливались — он не умел идеально держать баланс и часто дышал, хватая ртом ледяной воздух. Джугашвили шел ровно, след в след, держа охотничье ружье Иона на сгибе правой руки.

У старого, поваленного ветром кедра Свердлов остановился, тяжело опершись на посох-кайк. Очки его запотели, он снял их, став сразу близоруким. Пёс Яшка сел поодаль, настороженно наблюдая за Свердловым и не подпуская его близко к Кобе.

— Здесь тихо, Коба. В избе эта девчонка постоянно крутится, уши греет. Скажи прямо, ты зачем здесь в бирюка играешь? Я получил подтверждение. В мае Малиновский внезапно сложил депутатские полномочия и бежал за границу. Ленин в ярости, в ЦК назначено расследование. Бурцев прямо заявляет, что Малиновский — секретный сотрудник Департамента полиции. Если это так, под удар попадает весь наш бакинский архив. Все твои старые связи с нефтепромышленниками теперь в руках у жандармов. Из Женевы требуют отчета о движении бакинских денег за седьмой год.

Это была прямая угроза. Свердлов раскапывал финансовое прошлое Джугашвили, нащупывая самую уязвимую зону — кавказские «эксы», где грань между революционным налетом и уголовным делом была стерта. Наглухо!

Джугашвили медленно переложил ружье. Ствол смотрел в сторону кедровника, чуть выше плеча Свердлова. Лицо его под меховым малахаем казалось застывшей маской.

— Малиновский делал то, что нужно партии в Думе, Яков. Если он шпион — это просчет контроля. А бакинские деньги давно ушли на типографии. Тот, кто начинает искать старые кассы в Баку, обычно натыкается на уголовные дела Чёрного города. Не ищи там ничего, Яков. Туда волкам ходить опасно. В тайге легко потеряться. Буран налетит — и следов не найдут. Никаких следов! Ты свои кассовые ведомости оставь для Женевы. Здесь счет другой. Кто выжил — тот и прав. Вот и Яшка со мной согласен — чужих он не любит.

Свердлов посмотрел на зарычавшего пса, промолчал и перехватил лыжные палки крепче. Между ними оформился подлинный характер их будущих отношений: страх и точный расчет. Они были повязаны общими тайнами партии, но каждый держал палец на спусковом крючке.

VI

Апрель 1915 года. Весенний наст начал темнеть. Свердлов сидел у чувала, лихорадочно дописывая устав будущего «Бюро ЦК» на тонкой папиросной бумаге. Лида стояла у стола, перебирая сушеную черемшу. Джугашвили сидел напротив неё, набивая трубку. В избу вернулись братья Перепрыгины, принеся с собой запах сырого речного льда.

Свердлов, не поворачивая головы, заговорил — громко, так, чтобы слышали братья, сидевшие на нарах:

— Иосиф, нам надо разделить расходы по столу. Казна выдает нам по три рубля. Софья прислала мне дополнительно двадцать рублей через красноярского купца. Я вношу их в общую кассу. Ион, с сегодняшнего дня за рыбу плачу я. Лида будет вести учет. Каждая копейка должна быть записана. Это анархизм. Без учета нет хозяйства. Иосиф, призови своих хозяев к порядку.

Старший брат Ион хмуро буркнул:

— Нам твои бумажки ни к чему, Яков. Рыба — она из реки. Осип с нами на протоку ходит, сетку чинит. А ты только чернила переводишь. Даже Яшка от твоих чернил чихает да под лавку прячется.

Джугашвили выпустил густую струю дыма прямо в сторону Свердлова. Он видел, как Лида инстинктивно шагнула за его спину.

— Яков хочет порядка, Ион. Дай ему тетрадь. Пусть пишет. Ты, Яков, думаешь, что если привез двадцать рублей, то купил эту избу? Эти люди здесь триста лет живут без твоей кассы. Твоя тайна — в твоих цифрах. Настоящая тайна власти, Яков, не в том, у кого касса. А в том, кто решает, кого к этой кассе подпустить, а кого — закопать за углом. Ты пишешь инструкции для аппарата, который еще не создан. А я смотрю на людей, которые этот аппарат будут ломать. Ломать!

Свердлов промолчал, но плотно сжал губы.

VII

Скандал в избе Перепрыгиных произошел перед самым ледоходом, в мае шестнадцатого года. Ион вернулся с реки злой — шуга порвала береговые снасти. Войдя в избу, он застал Лиду в углу Джугашвили. Девочка стояла на коленях перед сидевшим на нарах Иосифом, а тот своей тяжелой правой ладонью медленно гладил её по лицу, что-то тихо выговаривая.

Ион замер. До станка уже дошли слухи от старосты Тарасеева. Лиде исполнилось полных пятнадцать лет, и свободная холщовая рубаха больше не могла скрыть вторую беременность. По законам империи Джугашвили грозила уголовная статья за совращение малолетней и новая каторга. Новая!

— Ах ты, чужанин… — Ион хрипло выдохнул, хватая со стола тяжелый нож-косарь. — Под суд пущу! За девку ответишь перед приставом! Каторга тебе будет! Каторга!

Яшка вылетел из-под нар, бешено залаял и встал прямо перед Ионом, перекрывая ему проход к Кобе и скаля зубы до самых десен.

— Назад! — Джугашвили не вскочил. Он лишь резко выставил вперед правую ногу в тяжелом бродне, встретив Иона ударом в грудь.

Рослый парень отлетел к чувалу, грохнувшись спиной о чугунные заслонки. Джугашвили поднялся с нар. Левая рука оставалась в кармане, но в правой, вытянутой вдоль бедра, тускло блеснул его собственный складной нож, который он всегда носил для чистки табачных трубок. На лице не было ни страха, ни злобы — только холодная готовность убивать. Живая готовность.

— Убью, Коба! Под суд пущу! — орал Ион, пытаясь подняться с пола и утирая кровь из разбитого носа. — До урядника дойду! Девчонку испортил! Каторга тебе будет! И шавку твою пристрелю!

Младшие братья, сжимавшие в руках поленья, не решались двинуться — их пугал и нож Кобы, и беснующийся, готовый вцепиться в горло Яшка. Джугашвили сделал один шаг вперед. Нож он не убрал. Положил ладонь на загривок пса, чуть осадив его назад.

— Молчи, Ион. Уряднику скажешь — сам под суд пойдешь. Кто казенные деньги за постой пропивал в Туруханском кабаке? Ты пропивал. О девке не заботился. Если стражники меня заберут, казна избу за долги отпишет, а Лиду в Красноярский приют отправят. Тебе это надо?

Лида выскочила из-за перегородки, со слезами бросившись между братом и Джугашвили, закрывая Иосифа собой:

— Не надо, Ион! Не трожь его! Я сама… Сама я к нему пошла! Живая я с ним!

Свердлов вмешался, понимая, что поножовщина сотрет всю конспирацию и приведет сюда полицию с обыском:

— Ион, стой! Иосиф прав, закон на стороне казны. Если поднимется шум, пострадают все. Джугашвили никуда не бежит. Он даст обязательство.

Через три дня в Курейку на нартах прибыл пристав Попов. В присутствии крестьянского суда был составлен официальный протокол. Чтобы избежать уголовного преследования по статье Уложения о наказаниях, Джугашвили собственноручно написал подписку на имя пристава: «Обязуюсь обвенчаться с мещанкой Лидией Платоновной Перепрыгиной по достижении ею совершеннолетия». Дело было приостановлено, ссыльного оставили под надзором в старой избе.

В тот же день Свердлову вручили предписание о переводе на станок Селиваниха. Он начал лихорадочно швырять в сундук свои рукописи, книги, бланки. Джугашвили стоял у окна, наблюдая за ледоходом. Он оставался в Курейке один. Один! Лида Перепрыгина стояла рядом с Иосифом, прижавшись плечом к его зипуну. Её верность после скандала стала абсолютной. Пёс Яшка лег у их ног, положив морду на лапы.

— Ну что, Коба, — Свердлов застегнул замки сундука. — Прощай. Встретимся в Питере. Если, конечно, тебя здесь цинга не сожрет.

Джугашвили посмотрел на сундук Свердлова, на дне которого лежал тот самый запечатанный пакет.

— Прощай, Яков. Привет Клаве. Скажи ей, пусть золото партии бережет лучше. Скоро оно нам всем понадобится. Всем!

VIII

Июнь 1915 года. Лодка со Свердловым отошла от курейского яра, лавируя между редкими льдинами. На берегу стояли трое: Иосиф Джугашвили, Лида и кобель, лениво почесывавший порванное ухо.

Джугашвили держал руку в кармане зипуна. Он смотрел на удаляющуюся корму лодки. Кличка «Яшка» ушла вместе с гребцами — Иосиф потрепал собаку по жесткой шерсти за загривком и негромко вернул старое имя:

— Пошли в избу, Соболь. Чужой уехал. Теперь сами зимовать будем. Сами.

Лида тихо взяла его за правую, здоровую руку.

— Уехал, Осип. Теперь тихо будет.

— Тихо не будет, Лида, — негромко сказал Джугашвили, глядя на серую воду Енисея. — Скоро вся Расея затрещит, как этот лед. Главное — устоять на берегу.

Он повернулся и пошел к избе, не дожидаясь, пока лодка Свердлова скроется за поворотом реки.

Любовная линия завершилась позже, в декабре 1916 года, когда в Курейку прибыл нарочный с Высочайшим повелением о призыве политссыльных на военную службу. Джугашвили предписывалось немедленно явиться на сборный пункт. Из имущества он оставил Лиде свой деревянный сундук и книги. Он уехал на юг, не оглядываясь. Не оглядываясь! В марте 1917 года Лида Перепрыгина родила сына Александра. В метрической книге Курейской церкви в графе «отец» остался прочерк, а ребенок получил фамилию матери. Любовная линия Туруханского узла была отрезана навсегда. Наглухо! Пролог Туруханской ссылки завершился.

Глава 3

Г