Свет во тьме

Голос Системы зазвучал из динамиков над капсулой. Он был ровным, безэмоциональным, лишённым той заботливой имитации, которую Марк знал по Мириам.

— Приговор: высшая мера наказания за распространение вербального вируса «христианство» и отказ от благ Элизиума. Приговор приведён в исполнение.

Серафима слушала, не двигаясь. Её лицо было спокойным. Глаза смотрели в потолок, но не видели его. Марк видел её нейрограмму на втором экране: золотые линии пульсировали ровно, без всплесков. Только сердце — оно билось чуть быстрее обычного. Не от страха. От ожидания.

Старший санитар подошёл ближе. Он держал в руке маленький прибор, похожий на иглу. Он должен был ввести его в основание черепа, чтобы отключить центры жизнеобеспечения. Быстро, безболезненно. Серафима не смотрела на него. Она смотрела в потолок, и на её губах играла лёгкая улыбка.

— Ты имеешь право на последние слова, — сказал старший санитар. Его голос был ровным, без интонаций. Он просто выполнял протокол.

Серафима повернула голову. Посмотрела на него. Потом на остальных санитаров. Потом прямо в камеру, которая висела над ложем. Прямо в глаза Марку. Её губы шевельнулись.

— Прощаю вас, — сказала она. Каждое слово было отчётливым, ясным, как вода. — Вы не знаете, что творите. Но я молюсь за вас. За всех вас.

Санитар замер на мгновение. Его рука дрогнула. Но только на мгновение. Потом он опустил иглу.

В этот момент нейрограмма Серафимы дала вспышку. Короткую, яркую, интенсивность которой превышала всё, что Марк когда-либо регистрировал. Зрительная кора — зона, отвечающая за образы. Она видела что-то. Что-то, что было за пределами капсулы, за пределами комнаты, за пределами самой реальности. Вспышка длилась долю секунды, но в ней было столько света, что Марк на мгновение ослеп.

Она улыбнулась. Широко. Как ребёнок, который увидел что-то прекрасное. Иголка вошла. Нейрограмма пошла рябью. Золотые линии задрожали, потом выровнялись. Потом — смерть. Прямая линия на мониторе. Отсутствие ритма. Отсутствие жизни.

Серафима перестала дышать. Её глаза закрылись. Улыбка осталась на её лице. Марк сидел, не двигаясь. Он смотрел на мёртвое лицо Серафимы, на её улыбку, на её спокойствие. Он чувствовал, как по его щекам текут слёзы. Он не пытался их остановить. Он смотрел на экран и думал о том, что она видела. О том, что заставило её улыбнуться в последний миг. О том, что было за пределами этой комнаты. За пределами жизни. Он закрыл глаза и прошептал в темноту:

— Что ты видела, Серафима?

В Элизиуме люди плакали редко. Слёзы были признаком нестабильности, их полагалось удалять в первую очередь. Марк не плакал с детства. Он и в детстве-то не плакал — у него не было повода. Но сейчас слёзы текли сами собой, и он ничего не мог с ними сделать.

— Марк 112, — сказала Мириам. Голос её стал строже. — Твой эмоциональный фон находится в красной зоне. Уровень тревоги превышает допустимый порог. Запускаю протокол принудительной стабилизации.

— Нет! — сказал Марк громче, чем хотел.

Но было поздно. Имплант на виске коротко завибрировал, и по телу прошла волна ледяного спокойствия. Эмоции отключились. Слёзы остановились. Сердце замедлилось. Марк сидел на ложе и чувствовал себя куклой, у которой обрезали ниточки.

— Стабилизация завершена, — сообщила Мириам. — Рекомендую перерыв на обед.

Марк не ответил. Он смотрел на замерший экран, где всё ещё горели последние кадры нейрограммы Серафимы. Он знал, что через несколько минут придёт в норму. Протокол принудительной стабилизации длился недолго. Но сейчас, в этом искусственном покое, он вдруг понял разницу между тем, что он чувствовал сейчас, и тем, что он видел у неё.

Сейчас он был пуст. А она была полна. Его покой был лекарством. Её покой был даром.

Таймер на интерфейсе мигнул, напоминая о сроке исполнения. Семнадцать часов. За это время он должен был создать алгоритм подавления. Найти способ стереть из человеческого мозга саму возможность испытывать то, что испытывала она. Марк закрыл файл и пошёл на обед.

В столовой было тихо. Сотрудники сидели за длинными столами, ели свои батончики, запивали тюбиками. Никто не разговаривал. Только тихое гудение вентиляции и шорох упаковок. Марк сел на свободное место и уставился в стену. Есть не хотелось. Вообще ничего не хотелось.