Свет во тьме

Марк кивнул. Двенадцать лет. Он начал, когда ему был двадцать один год. Сейчас ему тридцать три. Он провёл половину жизни, лёжа в этой капсуле и стирая чужие боли. Он никогда не задумывался, хорошая это работа или плохая. Это была просто работа. Кто-то собирал еду, кто-то чинил лифты, кто-то читал новости. А он стирал воспоминания. В этом не было ничего особенного.

Но иногда, в такие моменты тишины, он спрашивал себя: что чувствуют люди после его работы? Он знал, что чувствуют. Отчёты показывали: уровень тревоги снижается, социальная гармония растёт. Пациенты становились спокойнее, улыбчивее, лояльнее. Они переставали просыпаться по ночам и смотреть в потолок. Они переставали помнить лица тех, кто ушёл. Они становились счастливыми.

Но что-то в этом слове — «счастливые» — царапало Марка. Он не мог понять, что именно. Счастье ведь — это хорошо. Ради него всё и делалось. Ради него построили Элизиум. Ради него Великий Управитель запускал проект «СОЛА ФИДЕ». Чтобы люди не страдали. Чтобы они жили в мире. Чтобы никто не чувствовал того холода, который Марк почувствовал сегодня утром. Он тряхнул головой и заставил себя вернуться к работе. Следующий пациент уже ждал.

До конца смены он обработал ещё четверых. Все стандартные запросы, ничего сложного. Марк работал на автомате, даже не вглядываясь в лица пациентов на нейрограммах. Он просто находил алые пятна, обводил их и заменял зелёными. Раз за разом. Час за часом.

За пятнадцать минут до конца смены на интерфейсе вспыхнул особый сигнал. Он был красный, не такой, как обычно. Он пульсировал и не гас. Марк замер. Он никогда не видел такого сигнала. Красный цвет означал высший приоритет.

— Внимание, — сказала Мириам голосом, который вдруг стал официальным, без тёплых нот. — Поступает экстренный файл от Департамента Безопасности Сознания. Уровень доступа: Альфа. Требуется подтверждение личности.

Марк прижал большой палец к сенсорной панели. Сканер считал отпечаток и рисунок капилляров. Система подтвердила личность. На экране появилась надпись: «Сегмент 7341. Казнь. Культ Плотника. Уровень угрозы: Альфа».

— Что это? — спросил Марк.

— Запрещённый контент, — ответила Мириам. — Тебе поручено проанализировать нейрограмму казнённой и выявить источник её психологической устойчивости. На основе анализа необходимо создать алгоритм подавления для предотвращения распространения аналогичных паттернов.

Марк смотрел на экран и не двигался. Культ Плотника. Он слышал это название несколько раз в новостях. Его упоминали как опасную секту, которая отвергала блага Элизиума. Её последователи поклонялись какому-то древнему божеству и отказывались от рекреации. Их считали сумасшедшими. Их лечили, а если лечение не помогало — казнили.

— Приступай, — сказала Мириам. — Срок исполнения — двадцать четыре часа. Приоритет — максимальный.

Марк коснулся сенсорной панели, и файл открылся. Он ожидал увидеть обычную нейрограмму — серую, тусклую, с всплесками страха или гнева. Но то, что он увидел, заставило его замереть. Экран расцвел красками, которых он никогда не встречал. Золотистые линии. Глубокие синие волны. Мягкие розовые всполохи, похожие на рассвет. Нейрограмма пульсировала и дышала, как живое существо.

— Это ошибка, — прошептал Марк. — Данные повреждены.

— Данные не повреждены, — ответила Мириам. — Нейрограмма снята за час до казни. Состояние субъекта характеризуется как аномально стабильное. Приступай к анализу.

Марк медленно провёл пальцем по экрану. Изображение развернулось в глубину, и он увидел её лицо. Молодая женщина. Обычное лицо, не модельное. Веснушки на переносице — редкость, потому что генетика граждан корректируется ещё до рождения. Глаза, смотрящие прямо, без страха. Лёгкая улыбка.

Марк читал аннотацию: «Субъект: Серафима, 24 года. Уборщица сектора F-12. Изобличена в проведении запрещённых ритуалов Культа Плотника. Казнена посредством отключения жизнеобеспечения капсулы. Особые приметы: отказ от удаления воспоминаний об умершей матери. Причина отказа: религиозные убеждения».

Он снова посмотрел на нейрограмму. Она была прекрасна. В ней не было ни одного алого пятна. Ни одного признака тревоги, страха или гнева. Только золото и синева. И глубокий, необъяснимый покой в самом центре.

Марк сидел и смотрел на неё. Смена закончилась, но он не уходил. Терминал мягко напомнил ему, что пора покинуть рабочее место. Он не слышал. Он смотрел на лицо Серафимы и впервые за много лет чувствовал что-то, чему не было названия в стандартном наборе эмоций. Это не было страхом. Не было печалью. Не было радостью.

Это было похоже на жажду. Но он не знал, чего хочет.

— Марк 112, — сказала Мириам. — Рабочий день окончен. Рекомендую проследовать в жилую ячейку. Завтра ты продолжишь анализ.

— Да, — сказал он. — Завтра.

Он закрыл файл. Экран погас. Лицо Серафимы исчезло, но её глаза остались где-то внутри, под веками. Марк поднялся с ложа, размял затёкшие плечи и пошёл к выходу. Вокруг него двигались другие сотрудники, такие же серые фигуры, но он их не замечал. Он думал о золотых линиях на нейрограмме. О том, как они пульсировали, как дышали.

В гравипоезде он сел у окна и смотрел на проплывающие мимо ульи. Статуя Великого Управителя светилась в сумерках. Надстройка над левой рукой была почти закончена. Шпиль поднимался в небо, как игла. Марк смотрел на него.

Дома его ждала капсула. Ужин из тюбика. Рекреация на выбор. Сон под контролем Мириам. Всё как всегда. Но когда Марк лёг на ложе и закрыл глаза, перед ним снова всплыло лицо Серафимы. Она улыбалась. Она смотрела прямо на него. И в её глазах был вопрос, который он пока не мог расслышать.

— Мириам, — сказал он в темноту.

— Да, Марк?

— Почему она не боялась?

Пауза. На этот раз она длилась чуть дольше обычного.

— Это и предстоит выяснить, — ответила Мириам. — Завтра ты продолжишь анализ. А сейчас — спать.

Марк закрыл глаза. Система мягко отключила сознание, погрузив его в сон без сновидений. Но где-то на самой границе, между явью и темнотой, он почти услышал ответ. Он не был словами. Он был похож на далёкое пение, которое доносится из-за закрытой двери.

Дверь не открылась. Но Марк знал, что завтра он снова встанет и попробует найти ручку.

Сон пришёл не сразу. Сначала было тихо. Потом наступила тьма. Она стала глубже. Теплее. Как будто кто-то вошёл в неё и ждал его.

Он стоял на берегу моря. Настоящего моря, не симуляции. Вода была тёмной, почти чёрной, и волны накатывали на песок с тихим, ровным шумом. Небо было усыпано звёздами — миллиардами звёзд, которых он никогда не видел в Элизиуме. Ветер пах солью и водорослями. Настоящий запах. Живой.

Она стояла у кромки воды. Сола. В белом платье, которое он никогда не видел, с распущенными волосами, развевающимися на ветру. Она смотрела на море, и её лицо было спокойным. Без страха. Без тревоги. Просто спокойным.

— Сола, — сказал он.

Она обернулась и улыбнулась. Той самой улыбкой, которую он помнил. Тёплой, настоящей, полной жизни.

— Ты пришёл, — сказала она. — Я знала, что ты придёшь.

— Где мы?

— Там, где мы всегда хотели быть. Там, где нет стен. Где нет номеров. Где мы просто Сола и Марк.

Он подошёл к ней. Взял её за руку. Её пальцы были тёплыми и живыми. Он сжал их и почувствовал, как внутри разливается тепло.

— Я должен был сказать тебе, — начал он. — Три года назад. Я должен был сказать, что люблю тебя.

— Я знаю, — сказала она. — Я всегда знала. Ты просто боялся. Но теперь ты не боишься.

— Нет. Теперь я не боюсь.

Она обняла его, и он чувствовал, как её сердце бьётся рядом с его сердцем. В унисон. Как одно.

— Ты видел её, — сказала Сола тихо. — Серафиму. Она показала тебе то, чего я не могла.

— Что?

— Что любовь не требует ответа. Что она просто есть. Что можно любить без страха, даже если тебя убьют за это.

Марк посмотрел в её глаза. В них не было обиды. Только понимание. Только та самая тишина, которую он видел в нейрограмме Серафимы. Но Марк ещё не понимал этих слов.

— Ты тоже такая, — сказал он. — Ты тоже не боишься. Ты сказала мне «я люблю тебя», даже когда я молчал. Ты не боялась.

— Я боялась, — сказала она. — Я боялась каждую секунду. Но я любила тебя больше, чем страх.

Он поцеловал её. И в этом поцелуе была вся жизнь, которой у них никогда не было. Все слова, которые он не сказал. Все мгновения, которые он украл у Системы. Всё тепло, которое он прятал внутри себя, боясь, что оно сожжёт его.

Когда он отстранился, море стало светлее. Звёзды гасли, уступая место розовому рассвету. Сола улыбнулась и отпустила его руку.

— Ты должен идти, — сказала она. — Там тебя ждут.

— Я вернусь?

— Ты всегда можешь вернуться. Я буду здесь. Ждать.

Она шагнула назад, и вода коснулась её ног. Волны поднимались всё выше, омывали её колени, её бёдра.

— Сола! — крикнул он, пытаясь схватить её.

Но она улыбнулась и покачала головой.

— Не бойся, Марк. Это не конец. Это только начало.

Она сделала ещё шаг назад, и вода приняла её. Её тело растворилось в тёмной глади, и только её лицо ещё сияло над водой, как утренняя звезда.

— Помни, — сказала она. — Любовь — это выбор. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Выбирай любовь.

И она исчезла. Но море осталось. И звёзды. И запах соли. И тепло её пальцев на его руке.

Он стоял на берегу один. Ветер стих. Вода стала прозрачной, и в ней он увидел лицо. Не Солы. Другое. Серафима смотрела на него из глубины, и в её глазах не было вопроса. Только ответ. Тот самый ответ, который он не мог расслышать в реальности.

«Любовь — это выбор», — сказала она, и голос её был похож на пение.

Марк проснулся. Слёзы текли по его щекам. В капсуле было тихо. Мириам молчала. Он лежал и смотрел в потолок, и чувствовал, как внутри него разливается то же тепло, которое он чувствовал во сне. Тепло её пальцев. Её голос. Её слова: «Любовь — это выбор».

Он сел на ложе и прошептал в темноту:

— Я выбираю любовь. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту.

Глава 3. Мнемохирург

Утром Марк снова проснулся до сигнала. Он лежал с открытыми глазами и смотрел в белый потолок, ожидая, когда Мириам пожелает ему доброго утра. В голове было пусто и тихо. Так бывает, когда просыпаешься слишком рано и ещё не успел вспомнить, кто ты и зачем живёшь. Марк любил эти несколько секунд. Они были единственным временем за день, когда он ничего не должен был Системе.

Потом пришёл сигнал, и Мириам сказала своё обычное приветствие. Индекс сна — восемьдесят четыре процента. Фаза быстрого сна сокращена на три минуты. Ты прекрасно выглядишь. Марк выслушал это молча и сел на ложе. Батончик, тюбик с кофе, утренний биоанализ. Всё как вчера. Но что-то изменилось.

Он понял это, когда доедал завтрак. Вчера, перед сном, он думал о женщине с нейрограммы. О Серафиме. Её лицо стояло у него перед глазами, пока он засыпал. Потом этот сон... И сейчас, при свете утренних панелей, он никуда не исчез. Он висел где-то на краю сознания, как забытое сообщение, которое нужно прочитать.

— Рекреация? — спросила Мириам.

— Нет, — сказал Марк.

Пауза. Мириам не привыкла к отказам.

— Утренняя рекреация рекомендована для стабилизации эмоционального фона, — напомнила она.

— Я стабилен, — сказал Марк и сам удивился своим словам.

Он оделся и вышел в коридор. Соседи двигались к лифтам, произносили ритуальные фразы. «Свет Един». «В Единстве ответ». Марк повторял за ними, но мысли его были далеко. В гравипоезде он не смотрел в окно. Он смотрел в пол и вспоминал нейрограмму Серафимы. Золотые линии. Синие волны. И покой в самом центре.

Он пытался понять, что его так зацепило. Он видел тысячи нейрограмм за свою карьеру. Он знал все оттенки страха, гнева, печали, стыда. Он мог с первого взгляда определить, что у пациента не в порядке, ещё до того, как Система выдавала расшифровку. Но нейрограмма Серафимы была другой. В ней не было ничего неправильного. Совсем ничего. Как будто она уже прошла через чью-то обработку. Но она не проходила. В аннотации было сказано, что она отказалась от удаления воспоминаний. Значит, её мозг сам, без помощи извне, пришёл в такое состояние. Это было невозможно. Но Марк видел это своими глазами.

Рабочий улей встретил его обычной суетой. Те же лица, те же серые комбинезоны, та же голограмма радуги под потолком. Марк занял своё место и подключил интерфейс. Единонастройка прошла без сбоев. Тёплая волна накрыла его, растворила границы, сделала частью целого. Но сегодня он не до конца растворился. Где-то внутри осталась маленькая твёрдая точка, которая не хотела таять.

— Марк 112, — сказала Мириам, когда ритуал закончился. — Приоритетный файл «Сегмент 7341» ожидает продолжения анализа. Время исполнения — девятнадцать часов.

— Приступаю, — сказал Марк.

Он открыл файл. Нейрограмма Серафимы снова расцвела на экране золотом и синью. Марк смотрел на неё и не мог отвести глаз. Она была красива. Не в том смысле, в каком красива симуляция заката или голографический цветок. В ней была живая красота. Неправильная, несимметричная, не подогнанная под стандарт. Как лицо с веснушками.

Он начал с базового сканирования. Система послушно разложила нейрограмму на слои: кора, лимбическая система, ствол. Марк пролистывал их один за другим и везде видел одно и то же. Норма. Норма. Норма. Никаких всплесков тревоги. Никаких признаков депрессии. Уровень кортизола пониженный. Дофамин в равновесии. Серотонин чуть выше среднего, но не настолько, чтобы говорить о патологии. Обычный, спокойный, здоровый мозг.

Кроме одного.

В центре, в глубине лимбической системы, горел маленький кластер, который Система не могла классифицировать. Он пульсировал мягким, ровным светом. Ни красный, ни зелёный, ни синий. Он был белый. Вернее, он был никакой. Система просто не знала, какой цвет ему присвоить.

Марк увеличил кластер. Интерфейс выдал сообщение: «Неклассифицируемая эмоциональная активность. Вероятная причина: религиозный экстаз. Рекомендация: изолировать и заблокировать».

Религиозный экстаз. Марк слышал этот термин. Он всплывал в учебных материалах, когда он проходил базовую подготовку. Так называли состояние, в котором древние люди входили в контакт со своими вымышленными богами. Это считалось психическим отклонением. В эпоху Универсалис его искоренили, как и все прочие формы массового психоза.

Но то, что он видел на экране, не было похоже на психоз. Психоз — это хаос. Это рваные линии, дикие скачки гормонов, спутанные нейронные связи. Здесь был порядок. Глубокий, гармоничный порядок. Как музыка, которую играет невидимый оркестр.

Марк отмотал запись назад, к началу. Он хотел понять, когда возник этот кластер. Нейрограмма послушно открутилась на несколько дней. Марк увидел обычную жизнь Серафимы. Подъём, завтрак, работа, возвращение в капсулу. Всё стандартно. Но в один из вечеров появился всплеск.

Она была не в капсуле. Она была где-то вне Системы. Её нейрограмма показывала перемещение в пространстве — она спускалась по каким-то лестницам, шла по туннелям. Потом остановилась. Потом — вспышка. Не яркая, не резкая, а мягкая, тёплая, как огонь свечи. И с этого момента в её нейрограмме появился тот самый белый кластер.

Марк попытался открыть аудиоряд этого момента. Интерфейс запросил пароль доступа. Он ввёл свой личный код. Система на мгновение задумалась и выдала ответ: «Аудиоряд удалён как вербальный вирус. Доступ запрещён».

— Что значит «вербальный вирус»? — спросил Марк вслух.

— Информация ограничена, — ответила Мириам. — Тебе поручено работать с эмоциональной матрицей. Аудиоряд не требуется.

— Но я не могу понять источник без аудиоряда. Как она вошла в это состояние? Что ей сказали?

— Это несущественно. Существенен результат. Ты должен создать алгоритм подавления. Срок исполнения — восемнадцать часов.

Марк сжал зубы. Он не привык спорить с Мириам. Но сейчас что-то внутри него заупрямилось. Ему нужно было знать, что она слышала в том туннеле. Какие слова вызвали эту вспышку покоя.

Он снова склонился над нейрограммой и стал изучать визуальный ряд. Может быть, по движениям губ, по мимике, по жестам он сможет восстановить смысл.

Серафима сидела в полутьме. Вокруг неё были люди — пять или шесть фигур, чьи лица система скрыла фильтрами конфиденциальности. Они сидели кру́гом. Перед ними на грубом столе лежало что-то, чего Марк не мог разглядеть. Серафима взяла это в руки. Это был кусок хлеба. Настоящего хлеба, не синтезированного батончика. Он был тёмный, неровный, с трещинами на корке.

Она разломила его. И в этот момент её нейрограмма взорвалась тишиной. Такой глубокой, такой полной, что Марк замер. Он никогда не видел ничего подобного. Даже под сильнейшими седативными препаратами мозг не достигал такой степени покоя. Как будто кто-то взял всё её существо в ладони и сказал: «Всё хорошо. Теперь всё хорошо».

Губы Серафимы двигались. Она говорила. Марк всматривался в пиксели, пытаясь прочитать слова. Он не умел читать по губам, этому не учили в Школе Мнемохирургов. Но одно слово он разобрал. Оно повторялось несколько раз, простое и короткое. «Тело».

«Тело». Какое тело? Чьё тело? Марк не понимал. Он откинулся на подголовник и потёр виски. Голова начинала болеть. Мириам тут же отреагировала:

— Уровень кортизола повышен. Рекомендую перерыв.

— Позже, — сказал Марк.

Он продолжил смотреть. Серафима передала кусок хлеба соседу. Потом взяла в руки чашу — простую, глиняную, грубую — и отпила. Нейрограмма снова показала всплеск покоя. Губы двигались. Марк напряг зрение. Ему показалось, что она произнесла ещё одно слово. «Кровь».

Тело и кровь. Хлеб и чаша. Марк не знал, что это значит, но внутри у него что-то дрогнуло. Как будто далёкое эхо отозвалось на эти слова, хотя он слышал их впервые. Он открыл поисковый запрос в рабочем интерфейсе и набрал: «Хлеб и чаша. Тело и кровь. Значение».

Система на секунду зависла. Потом выдала короткий ответ: «Запрос отклонён. Тема классифицирована как вербальный вирус. Повторный запрос будет передан в Службу Безопасности».

Марк закрыл поиск. Сердце стучало быстрее обычного. Он не понимал, что с ним происходит. Он нарушал протоколы. Он задавал вопросы, которые нельзя задавать. Он вёл себя как человек, у которого понижен индекс социальной лояльности. Но остановиться он не мог.

Он вернулся к нейрограмме и пролистал её дальше. Момент ареста. Серафиму взяли прямо в её капсуле. Она не сопротивлялась. Нейрограмма показывала лёгкое ускорение пульса, но это был не страх. Это было похоже на волнение перед встречей. Как будто она ждала того, что произойдёт.

Марк перемотал запись к началу сеанса. Камера включилась. Комната была пустой, стерильно-белой. Стол, два стула, яркий свет без теней. Серафима сидела на одном стуле. Напротив неё — мужчина в серой форме Департамента Безопасности. Фильтры конфиденциальности размыли его лицо, оставив только контур, но голос был чётким, холодным, с лёгким скрежетом в интонации. Голос человека, который привык, что ему подчиняются.

— Субъект Серафима, — начал следователь. — Ты обвиняешься в распространении вербального вируса, известного как «христианство». Ты признаёшь свою вину?

Серафима сидела прямо. Руки на столе, расслабленные. Пальцы не сжаты в кулаки, как у пациентов Марка. Не дрожат. Просто лежат, слегка касаясь друг друга. Она смотрела на следователя с любопытством. Как будто он был не угрозой, а странным экспонатом.

— Я не распространяла вирус, — сказала она. Голос тихий, ровный. — Я делилась радостью.

— Радостью? — следователь усмехнулся, и усмешка была механической, заученной. — Ты участвовала в нелегальных собраниях. Ты читала запрещённые тексты. Ты учила других отказываться от благ Элизиума. Это не радость. Это измена.

— Я никого не учила отказываться. Я просто говорила им о Христе. О том, что Он умер за нас и воскрес. О том, что Он ждёт каждого, кто поверит.

Следователь откинулся на спинку стула. Скрестил руки на груди. Его голос стал тише, почти вкрадчивым.

— Христос — это вымысел. Древняя сказка, которая приносит только страдания. Ты видела, что происходит с теми, кто верит в Него? Они умирают. Они оставляют детей сиротами. Они отвергают спасение, которое предлагает им Великий Управитель. Это не любовь. Это самоубийство.

Серафима улыбнулась. Не насмешливо. Не горько. Тихо, тепло. Как будто она вспомнила что-то очень хорошее.

— Смерть — это не конец, — сказала она. — Это дверь. И за этой дверью стоит Он.

Следователь наклонился вперёд. Его голос стал жёстче, быстрее. Как будто он терял терпение.

— Твоя мать умерла от такой же веры, верно? Она тоже была в этом культе. Она отказалась от лечения. Она предпочла умереть, чем принять наномодуль. И ты идёшь по её стопам. Почему? Ты хочешь умереть так же, как она?

Лицо Серафимы дрогнуло. Всего на мгновение. Марк увидел это — короткое колебание, мгновенную тень в глазах. Нейрограмма показала всплеск в лимбической системе. Не тревоги. Не гнева. Скорби. Глубокой, старой скорби, которая пряталась где-то в самом ядре её памяти.

— Моя мать не умерла, — сказала она. Голос её чуть дрогнул, но только на мгновение. — Она живёт. Она живёт в доме Отца. И я увижу её снова. Не в симуляции, не в рекреационном сне. По-настоящему.

Следователь встал. Прошёлся по комнате. Остановился за её спиной. Теперь она не видела его лица, только слышала голос.

— Мы можем тебя вылечить, — сказал он. — Мы можем стереть эти воспоминания. Ты перестанешь чувствовать боль. Ты перестанешь бояться. Ты станешь свободной.

Серафима не повернулась. Она смотрела прямо перед собой, на пустую стену. Её голос был спокоен.

— Свободной? Вы предлагаете мне стереть память о матери. О том, как она держала меня на руках. О том, как она учила меня молиться. Это не свобода. Это плен.

— Это освобождение от страданий.

— Страдания — это часть жизни. Их нельзя избежать, их можно только пройти. С Тем, Кто идёт рядом.

Следователь вернулся на своё место. Некоторое время он сидел молча, глядя на неё. Потом его голос стал мягче. Почти дружелюбным.

— Мы можем сохранить тебе жизнь, Серафима. Мы можем оставить тебе твои воспоминания. Всё, что тебе нужно сделать — это отречься от своего культа. Публично. Сказать, что ты ошиблась. Что ты возвращаешься в лоно Универсалис. Ты будешь жить в Элизиуме. У тебя будет работа, еда, рекреация. Ты будешь в безопасности.

Серафима подняла глаза. Посмотрела на него прямо. В её взгляде не было колебаний. Только решимость. Глубокая, наполненная, непоколебимая.

— Нет, — сказала она. — Я не отрекусь. Христос — мой Господь. Я умру за Него, как Он умер за меня.

Следователь замер. Его голос сорвался на крик — впервые за всё время допроса.

— Ты глупая! Ты жертвуешь жизнью ради вымысла! Ради пустоты! Ради ничего!

Серафима улыбнулась. И в этой улыбке была такая полнота, что Марк почувствовал, как слёзы подступают к глазам. Она сказала тихо, почти шёпотом:

— Ради всего.

Следователь встал. Его голос стал официальным, сухим, механическим.

— Ты приговорена к казни. Приговор будет приведён в исполнение завтра на рассвете.

Серафима подняла голову. Посмотрела прямо в камеру, которая висела над дверью. Прямо в глаза Марку, который смотрел на неё через десятилетия и километры.

Марк перемотал запись на несколько часов вперёд. Следующая сцена началась в капсуле. Маленькой комнате, похожей на его собственную, но с прозрачными стенками. Серафима лежала на ложе. Её руки были сложены на груди. Глаза открыты. Она смотрела в потолок и, казалось, слушала что-то, чего никто другой не слышал.

Вокруг стояли санитары. Четверо в белых костюмах, с нейрорезонаторами в руках. Их лица были бесстрастными, как у всех, кто привык выполнять приказы без вопросов. Один из них, старший, склонился над Серафимой и проверил её пульс. Другой держал наготове инъектор с препаратом, который отключал жизнеобеспечение. Третий записывал показания на планшете. Четвёртый просто стоял у двери и ждал.