Солнце князя Владимира

– Конечно, не Ярополк виной всему, – первоначально защищал своего ровесника Прозор. – Всё на земле меняется. Только Мары царство застыло в недвижимости.

Алена же, не терпевшая нового правителя Киевского, ядом изливалась:

– Внешне красив, нутром без сил. Он с чагами только силы имеет. По-иному не сможет.

– Поражаешь ты меня, Алена! – недоумевал молодой волхв. – Чем досадил так великий князь? Хорош он, плох ли, не разумеем мы пока.

– А тем и досадил, что живёт, как свет не просил. Жди, Прозор, и слова мои попомнишь. Разгонит Ярополк говорящих с богами, а то глядишь и потопит тех, кто сбежать не успеет.

– Видишь ты будущее, Алена, – Прозор сделал эффектную паузу, – только к лешаку князя нового.

Парень сграбастал подругу и запечатал уста её поцелуем, который, как он верил, заставит Алену забыть о злосчастном Ярополке. Да, кстати, и о Владимире. Муж и жена со смехом покатились со скирды.

❂❂❂

Вересень года 972 от Рождества Христова был мягкий и тёплый. Змееход осенний пусть и с опозданием, но начался. Аспиды уходили в пространство между Явью и Навью, готовились к долгой зиме. Там и тут возле углов домашних ставили последнюю крыночку молока для ужиков-господариков, чтобы хранили они дом и очаг и во время спячки. Змеи хотя и родственники Ящера тёмного, но одновременно и Мокоши дети.

Как волхва капища Алена их провожала особым способом, демонстрируя уважение и материнскую заботу под стать богине. Лёгким свистом подзывала знахарка гадов дружелюбных, набирала в рот молока и поила малых и больших ужиков. Раз, и гадюка невесть откуда заползла (обычно не любят они крупные городища). И её тоже одарила молоком из своих уст волхва, наказав на прощание: «Как я добром тебя одариваю, так и ты отдай долг свой, когда время настанет».

В такие дни лучи осеннего солнца слабыми лентами вьются вокруг полупрозрачных дерев. Ночная прохлада пока не вызывала желание затопить печь, но предвещала очевидное: сырость, распутицу, дожди и туманы. Но пока Мать давала понять зверью, что пора и честь знать, люди словно отряхивались от летней жары да летних работ и впадали в неистовство праздников, отодвигая зиму, пугая самого Карачуна и его хортов косматых.

А пока зима не пришла, да и осень только вступала в свои права, шумели русы по городам и сёлам, где громче, где тише. Были свадьбы и застолья, зачинались дети, устраивались игрища. В такие дни нетрудно выскользнуть за городские ворота. Киев рос, но заповедная тропа вдоль Лыбеди к истоку пока не была городом, а значит, местом опасным и злым. Впрочем, Алена прилагала силы, чтобы веяло колдовством от этих мест, а значит, сама она могла беспрепятственно пробежать к заповеданному месту.

Перво-наперво говорящая с богами разожгла костёр у валунов огромных. Издалека его видно не было, а если кто ближе подойдёт и сполохи на ветках увидит, так побежит из места гиблого. Все знают, что так русалки путников прельщают. Сама Алена, скинув одежду, зашла в воду и прошептала: «Дочки матери своей, русалки-чаровницы, сестрица я ваша по Мокши. Очистите скверну дня с меня, снимите заботы как капельки пота!» Вернувшись к кострищу, девушка оделась, поставила чару с заранее налитой водой напротив огромного валуна и обратилась к пламени: «Огонь-Сварожич, дай свет мне, который Солнце не даёт, открой тропу от очей моих до дней последних».

Из поясного кошеля Алена достала засушенные цветы шалфея и дурмана и осторожно положила на поверхность воды. Костёр уже не тревожил ночь пламенем, а словно неведомое животное из раскалённых углей свернулся у куска скала. Зверю огненному волхва положила тонко нарезанные куски мяса чёрного барана. Огнище зачмокало, дымом выдохнуло – выказало довольство.

Но как бы ни довольны остались боги, грядущее – вещь странная. Ни высшие силы, ни люди не в состоянии узреть его целиком. Видение будущего как камни с горы осыпаются, успевай заметить да сам под камнепад не угоди. Говаривают, что некоторые провидцы теряли себя в грядущем. Человек не может пройти туда. Посылает дух свой, выдыхая сущность свою туда, где ему только предстоит быть. Главное, потом вернуться не забыть, не прельститься образами иной жизни до забытья, до полоумия.

«Покажи мне их там, где мне не бывать!» – звонко выкрикнула Алена и погрузилась в недолгий транс. Костёр засыпал; волхва, сидевшая ровнёхонько от макушки до седалища, вдруг судорожно и хрипло вздохнула, душа обратно влетела. Провидица завалилась навзничь, утратив равновесие, открыла глаза, изумлённо оглядывая поляну. Из глаз текли слёзы. «Беда вам, Святославичи, горе нам, русам, боги наши покинут землю, разбредутся по украинам мира».

Новгород и Владимир

❂❂❂

Опасался Владимир своего Новгорода зря. Люди сами просили у Святослава младшего княжича, считая, что человек он резкий, но отходчивый, за близких переживает, а враждовать ещё не научился. Новгородцы выказали готовность быть своими для него и принять молодого князя как новгородца. То, что новый правитель не был рождён в Киеве, а явился на свет в псковских землях, добавляло приязни со стороны местных жителей.

Конечно, не был Новгород по-киевски велик и обширен, близко не стоял к престолу великокняжескому. Лукавил Добрыня, когда рассказывал о граде как о северном Киеве. Но прельстил град на Волхове нового князя иными достоинствами. В отличие от киевского люда, словене ильменские были проще. Смекалку и хитрость свою направляли на дела торговые больше, чем на суету у княжеской лестницы. Если в Киеве от Подола до Теремного двора девки судачили, кто из княжичей как одарить может, а смерды с дегтярных и кожевенных рядов с дружинниками обсуждали злоумие ромейское, то новгородцы в простоте своей о том, что во дворе, рассуждали больше, чем о том, что в Ильмень-озере на дне.

Однако не всем хорош был Новгород. Люди торговые могли веселиться покруче дружинников святославовых. И если в Киеве княгиня Ольга за внуками своими присматривала, ни мёда, ни вина заморского с избытком не дозволялось, то Новгород сам пришёл к Владимиру с напитками хмельными и скоромными удовольствиями. Глава торгового люда привёз новому князю для обустройства двора сразу трёх рабынь: первая, словенка, с волосами пшеничного цвета; вторая из болгарок, волосами чёрного, как воронье крыло, цвета; и, наконец, из чуди девица, рыжая, как солнце вечернее в Ильмень-озере.

– Смотри, князь, не твои это зазнобы, а прелагатаи Новгорода, – мрачно предупредил племянника Добрыня. – Еться с ними сколько желания есть, а сокровенное не изливай и планы свои не обсуждай.

– Спасибо, дяденька, за беспокойство. Да, я вижу, что дар корысть определённую имеет. Не думаю, что с умыслом зловредным, скорее из осторожности.

– Прав ты, княже, но раз знаешь, будь настороже, – бурчал Добрыня. – Проверив, что в руках за спиной, человеку доверять легче.

Но сдержаться невозможно от излишеств, когда в тебе силы на пятерых, кровь кипит, а соблазны как фигурки из сладкого марципана: сколько ни ешь, по-прежнему хочется. Иногда и днём задумается Владимир, исподволь наблюдая за какой-нибудь из троицы горлиц разноволосых, и понимает, что одной марципановой фигурки всегда мало, какая бы вкусная она ни была, и верится, что следующая будет вкуснее.

❂❂❂

К лету 972 года от Рождества Христова в Новгород прибыл дружинник отца Радко с новостями о гибели Святослава. Принял Игоревич смерть от руки печенежского хана Кури, когда после тяжёлых боёв с ромеями вынужден был отступать к нелюбимому Киеву.

Кметич был измучен, и понятно отчего. Выдержать пришлось битвы неравные в Болгарии, путь неблизкий пройти от Днепровских порогов. По приказу князя своего он вышел со второй частью войска, которое вёл Свенельд. Исполнял Радко волю Святослава – последнюю, как стало ясно через короткое время.

Последняя воля Игоревича составляла послание троим сыновьям. Каждый из молодых князей олафу получил согласно разумению отца. Наперво к Ярополку дружинник сопроводил красавицу Ирину, пленённую греческую монахиню. Очевидно, такой была последняя шутка Святослава, знавшего о склонности первенца к христовой вере: когда-то божья невеста станет игрушкой князя киевского. Олегу, чей ум остёр был да ленив и непостоянен, передал он хартию некоего премудрого ромея Льва Математика (книга вызвала интерес среднего незамедлительно).

Радко полез за пазуху и, раскрыв тряпицу, достал нож волхва Угрюма с созвездиями.

– Велел передать отец слова: «Сможешь завершить моё и своё, будешь Солнцем новым в стране русов». Более ничего не добавил.

«Свою войну я не закончу при жизни, видать, – припомнил Владимир высказывание Святослава. – У тебя сила есть и мою, и свою брань завершить».

– Пусть благосклонность богов пребывает с тобой, Радко, что я могу для тебя сделать? – задал князь новгородский традиционный вопрос.

– Позволь остаться мне, княже, подле. Некуда идти мне после гибели отца твоего.

– Дозволяю. Дядечка мой определит тебе место в новгородской дружине, – и после мига краткого добавил: – Дорог мне клинок принесённый. Помнишь, в Киеве отвёл ты меня к отцу? Никогда мы так долго не говорили… Всё ли у тебя, Радко?

– Благодарю тебя, князь мой. Добавлю, что услышал, но судить не берусь. Ярополк – хороший человек, но слаб он духом. Когда рядом с ним муж сильный, брат твой, ну чисто дитя несмышлёное: и верит на слово, и исполняет необдуманно. Свенельд, воевода Игоря, Ольги, Святослава, а теперь и Ярополка, вошёл в силу. Два сына у него – Лют и Мстислав, – для которых он хочет дорогу расчистить. Сейчас варяг – лучший советчик князю Киевскому.

❂❂❂

– Поясни, кто ты и почему ты здесь. – Новгородский князь старался выглядеть сурово не по летам.

– Здравствовать тебе, великий княже! Зовут меня Путила. Я гость новгородский, купчаю в Западных морях, Киеве и Царьграде. Плачу податок установленный, а сюда пришёл за справедливостью. Человек подле меня – Нежат, должник мой, который займ свой не признаёт и отдавать не хочет. Взял он у меня в долг десять кун серебра, обещался к моему отплытию за море вернуть ногатиной и векшой. В счёт долга самолично прописал он условия договора нашего, и готов был ему вернуть бересто, как только он мне уговоренное количество пушнины вернёт. Зима прошла, возврата нет, а человек коварный ни серебра, ни шкурок не показал. Как змеюка подколодная ластился, шпынь поганый…

– Я выслушал тебя, Путила. Князь великий у нас в Киеве сидит. А теперь хочу и Нежата выслушать.

– Здравствовать тебе, Новгородский князь! Исполнил я свой уговор, ходил к северу у мери скупал шкурки. Такое ремесло у офеней. Всё сполна отдал Путиле. Вернул он грамоту мною подписанную, вот она.

– Видел кто, как ты, Нежат, обещанного мехового зверя передавал?

– Отец мой видел всё, но… – грустно начал предполагаемый должник.

– Хороший человек был Воислав, да покинул он нас, в царство Мары ушёл. Вот и выкручивается теперь, окаянный, а я ведь ради отца помогал ему. А чтобы напрасно не говорить, принёс я бересто, Нежатом записанное. – Путила начал волноваться и трясти ларцом, в котором, очевидно, лежали хозяйственные грамотки.

– Блядословие всё пустое и наговор! – вспылил Нежат.

– Ну тише! – гаркнул Добрыня.

Владимир растерялся, но виду не подал. Казалось, дело простое, а теперь исхитрись, как справедливо решить, да дурнем не выглядеть, да время попусту не тратить.

«Сечь кнутом, пока не признается», – шепнул его советник-дядечка.

Остановил его жестом юный князь. Думал он быстро и придумал.

– Скажи мне, уважаемый Путила, в ларце добротном у тебя в руках грамотки хранятся о делах купчих и дворовых?

– Да, справедливый князь, – радостно сообщил обвинитель.

– Когда ты в долг даёшь, отбираешь бересто, написанное должником. Но и сам ты обязательства налагаешь на себя, так ведь?

– Есть такие грамотки. Храню я их на случай спора с моими заимодавцами.

Владимир, насколько мог, громогласно объявил:

– Суд княжий требует от гостя новгородского передать грамоты, написанные им, и долговое бересто Нежата. Вам же обоим приказываю я привести двух человек, которые за вас готовы слово держать. Новгород не Киев, четверти дня после полудня хватит вам. Сюда и вернуться с людьми своими.

Участники княжеского судилища недоумённо посматривали друг на друга, а про себя глумливо поругивались: «Молод князь наш Владимир, растерялся».

Полдень и четверть дня отошли. К участникам княжеского суда присоединились со стороны Нежата его молодые друзья – Завид да Гостила. Путила же привёл равных себе торговых людей – Ждана да Шуйгу, гостей богатых. Обе стороны недобро поглядывали друг на друга, но хранили тишину, ожидая княжеского слова. Владимир, держа в руках пять грамоток, заговорил:

– Я изучил пять бересто. Две спорных грамоты: одна написана Нежатом, что он предоставил, другая, что у Путила хранилась. Добавлены к ним три других свидетельства: бармы, написанные Путилой, что он и сам подтверждает. Из пяти грамот одна отлична от всех. Нежат молод, много работы тяжёлой выполняет, линии резки и неровны, выстроены, как лес на болоте; у Путилы буквицы красивые, понятные, важно ему, что он пишет, не торопится. Каждая из сторон пусть оценит сказанное князем.

Отрок-дружинник поднёс грамотки обвинительной стороне, терпеливо выждал, забрал бересто и продемонстрировал ответчику и его людям. Нежат и его друзья загалдели. Обвинитель покрылся пунцовыми пятнами.

– Есть что сказать борющимся и их сопровожатым? – Владимир оглядел присутствующих.

– Да уж, сказать нечего! – пробормотал Ждан. – Как говорил кто-то из мыслителей древности, Путила друг, но истина дороже.

– Решение моё таково. Всё отдал сполна Нежат, о чём свидетельствует бересто, им написанное и возвращённое обвинителем. Та грамота, что хранил Путила, поддельная. За сим прения прекращаю, а гостю новгородскому приказываю урок в один кун серебряный отдать неправедно обвинённому, а один – в казну князя.

– Что, Путила? Утёрся хвостом кобыльим! – задорно выкрикнул Нежат.

«Князь-то молодой умён не по годам, внимателен, справедлив к людям», – переговаривались участники судилища. Вскоре так рассудил Новгород.

Владимир и Добрыня

❂❂❂

Войну новгородцы не любили. Не то чтобы воевать они не умели или трусливы были, скорее практично рассуждали: идти воевать кого-то за тридевять земель – предприятие сомнительное; а их борониться дело хлопотное – кто в медвежий угол полезет, по дороге растратишь более, чем приобретёшь. Поэтому и было у них постоянное ополчение чуть больше сотни мечей, как-то обученное. Этого было достаточно и для дозоров, и для сбора дани. При необходимости торговые люди могли вооружить ещё сотни три горожан без труда, но пользы в этом не видели.

Владимир, будучи сыном воинственного Святослава, внуком мудрейшей Ольги, не мог представить себе – как можно жить так вот, не беспокоясь об обороне? Даже у Олега дружина в триста мечей была, а ведь Искоростень не был заселён как Новгород. Не говоря уже о том, что интересы града простирались до Камня. Виделась молодому князю в таком положении дел какая-то несусветная глупость, ближе даже к умалишённости, чем к обычной неосмотрительности.

Масла в огонь подливал и Добрыня, который, посматривая на несуразные тренировки горе-вояк, грубо заявлял излишне уверенным в себе ополченцам: «Я елдак сильнее втыкаю, чем вы мечом рубите!»

Но пока новый князь дивился воинской бестолковости новгородцев, Добрыня взял в оборот городских ратников, которым суждено было стать дружиной княжеской. Начал он с того, что поделил воинов на десятки: девять обычных бойцов и один старший, кто опыт хоть малый имел и в силе по сравнению с другими был. Всё воинство дядька князя разделил на три части, также поставив по «малому» ипату над каждым.

«Упустим сейчас детали – в настоящем бою тыкаться будут наши кметичи как бераны испуганные», – пояснял Добрыня свою тщательность.

Но везение Новгородскому князю, а может, в большей степени его дядьке, свалилось на голову неожиданно. Точнее, из-за моря. Варяжский ратник Сигурд Эйриксон знал о том, что в восточной стране Гардарике может неплохо заработать любой, кто имеет голову на плечах и меч уверенно держит. Ну а то, что молодой правитель Новгорода воинство создавал, Сигурд воспринял как подсказку богов. Явившись к княжескому двору, на ломаном языке русов, но уверенно пояснил, что у себя на родине он был не только рубака, но и ярл, то есть воевода знатный.

Появившись в дружине, сын варяжьего племени добавил свои задания для обучения дружинников и подхватил начинания Добрыни. Последний, впрочем, не сразу принял соратника иноземного. «Язык наш коверкает, что пёс лает», – какое-то время порыкивал наставник княжеский. Однако продолжалось недовольство Владимирова дядьки недолго: знал пришлый воин и дело своё, и место своё. Освоившись, снискал благорасположение Новгородского князя, понимание Добрыни и уважение дружины. Из десятника перешёл он в воеводы и стал правой рукой княжеского доверенного. С дядькой и коротал Сигурд время от забот и отвлекался от тоски по северным скалам, неспешно цедя из братины горьковатый ильменский мёд.

– А скажи мне, друг Сигурд, может, бежал ты отчего-то или от кого-то из страны родной?

– Можно и так сказать, Добрыня. Не то что опасался за живот свой в настоящем, сколько видел угрозы в будущем. Конунги варяжские, князья по-вашему, начинают междоусобицу на ровном месте. Любят они искать камни преткновения, а затем делить их. Не настолько я знатен и велик, чтобы на роль конунга претендовать, а ярлом идти к кому-то, победу зарабатывать для безумцев нет желания. Вот так я новое место в жизни и нашёл.

– Хватает ли тебе этого места, храбрый Сигурд?

– Я понимаю, к чему ты клонишь. Не соперничать я сюда пришёл, а жить. Жизнь же для меня – это други, плечом к плечу стоящие, и я среди них. И точно скажу тебе, Добрыня: если внутри дружины склоки и свары начинаются, то те, кто жизнью недоволен, потеряют её при первой же встрече с ворогом. Знаю я, что могу и большим войском командовать, считаю, что и кроме ратного дела на многое способен. Но если я жизнь воспринимаю как исполнение долга перед дружиной, то остальное полагаю я искусом всемогущей судьбы, колдунов злокозненных или дьявола христианского.

– Верю отчего-то я тебе. Немало людей на веку повидал, но ты, Сигурд, особенный хоть среди варягов, хоть среди русов.

Ратник заморский благодарно кивнул, а Добрыня закончил:

– Семья моя – жена Сияна, малолетний сын Калит. Кроме них один человек родной – Володик. И верю я, что станет он одним князем и для всех русов. Что бы ни случилось, Сигурд, держись Новгородского князя, пока на Руси живёшь.

❂❂❂

– Новгород, князь, хорошее место. Пусть далёкое, но бойкое. Вот дружину подымем мы, говорить будут с нами иначе и Ярополк, и Олег, – уверенно заявлял Добрыня.

– Эх, дядечка, сколько нам ни стараться, с древлянами ещё, может, сравняемся, – с сомнением отвечал Владимир. – Да и то не сей час, не сей год. Про киевский престол я и не говорю. И если у Ярополка и Олега дружины были, нам приходится и учить, и строить, и собирать, и латать. А ведь братья мои тоже не дремлют на полатях.

– Правда твоя, княже мой, да не вся, – не сдавался дядечка. – У них всё привычно, хорошее видно, радуются они тому и не видят путей, как лучше сделать. Не имут опыт чужой, свой опыт не мыслят. А плохое, что в ратном деле есть, без надзора оставляю. Прибавь к этому Сигурда, он вовремя появился.

– Иной путь я вижу, Добрыня. – Князь Новгородский хитро прищурился. – Давай поразмыслим. Сколько бы мы дружину ни строили, всегда уступим мы киевской. Значимо для нас не только воинство новгородское, но и знания определённые.

– Ох, Владимир, удивляешь ты меня своими мечтаниями.

– Послушай, Добрыня, нам надобно то, что и у других есть, да делают это они время от времени, да без дальнего видения.

Дядька сердито замотал головой, слушая племянника. Владимир же хохотнул, стал серьёзен и продолжил:

– Учредить расочество нам следует безотлагательно. Без этого и оборону занимать, и дружину в поход отправлять – всё равно что в кости играть.

– Во, князь, во, племяш, во, даёшь! – Добрыня понял мысль Владимира и вмиг оценил перспективы такого начинания.

– А, дядечка, видишь! Мечтаю высоко да хватаю близко. Думал я многажды о предложенном. Вот смотри: сколько гостей у нас в Новгороде – больше, чем в Киеве. Ходят они к германам и варяжским берегам на закат, к Царьграду на юг. Торгуют они с кривичами и вятичами, полочанами и древлянами. И, главное, весь Днепр они проходят, в Киев заходят. Вот они, наши доброхоты.

– А к гостям в обоз мы пристроить можем и огнищан, у которых ум и мастерство воинское сочетаются. – У княжеского наставника дух захватил от открывающихся возможностей. – Если вороп потребуется до прихода основной дружины и кощея захватить.

– Торговые люди казне ни пенязя не будут стоить. Но вот прелагатаи будут расходами нашими, однако если грамотно мы будем искать людей нужных, то выгода превысит затраты многократно. Киев мне видится первым местом для поиска и устройства людей таких. Дальше, конечно, Искоростень, где Олег княжит. Менее важные, но тоже значимые – Полоцк, Смоленск и Чернигов. Ну а дальше и про ромеев можно думать.

– Да, Владимир, впору тебе замахиваться дальше, и великим князем величать будут. Для второго начинания подбирать стоит наших людей в расочники. Не обязательно из огнищан, но военное дело они должны разуметь. Они же и посок устроить смогут.

Князь Новгородский обратил внимание на ожидания амбициозного дядечки, но отвечать не стал. «Сложно молодым терпеть, бывалым – жалеть, а старикам – хотеть», – повторяла Алена родительскую премудрость. «Как ты там, в ярополковом урочище, Солнце моё алое?» – не к месту подумал Владимир.

Владимир и Олег

❂❂❂

Данила Пскович, первый расочник, осторожно подбирая слова, рассказывал о том, что ему через людей своих в Киеве было известно. Пусть сведения были не полными, как глазы-бусинки рассыпаны, но картина была красочной и не к добру очевидной. Путался Ярополк в своём княжении, как ребёнок в зарослях орешника. Не был глуп старший брат или трусоват, но не имел он целей явных на киевском престоле.

Первое, что ясно было и разведки особой не требовало, – Свенельд правит Ярополком. Пройди по рядам на Подоле, и спрашивать не надо, услышишь все пересуды касательно несамостоятельности князя. Интересным было и то, что кияне не роптали на такое положение дел. В отличие от других варягов, старый воевода держался веры предков, жертвовал обильно, волхвов поддерживал. Хотен – тиун княжеский – его человеком был. Блуд – шубаш киевский – ежедневно к Свенельду отчитываться бегал. Весь Киев больше под опытного военачальника строился, чем под великого князя.

Ирина. Гречанка. Красотой лика отличалась, очи бледно-голубые слегка навыкат, брыси ближе к воронёному, а волос светлый, как сноп пшеницы созревший. Станом была крупна, но подвижна. Коротко если, жена красоты редкой, но не единственной. Была она скромна, судьбу свою приняла безропотно. Ярополк старался угождать ей в мелочах, чтобы жилось ей безбоязненно, а когда свадьбу тихую сыграли, бывшая монахиня начала уверенно хозяйством в княжеских покоях управлять. Пока только в княжеских покоях.

По слухам, праздной она ходит, а на вопросы мужа своего отвечала, что, мол, вышла она замуж за язычника, поэтому и зачать ребёнка не удаётся сразу, сначала отмолить прощение требуется у бога Христа. Странный господь, конечно, был у этих христиан, считали одни. Другие же полагали: так склонит она и владыку киевского принять веру нелепую.

В Киеве же и волостях окрестных народ волновался, передавал россказни одна чуднее другой. В иные времена и дурью объявили бы, а сейчас слушали говорунов бестолковых и внимали им, зевала поооткрыв. Но что было правдой, опять степняки свои дозоры к границам Киевского княжества направляли, сторожа печенегов от правого берега Трубежки до Чернигова мелькали. Ждали неспокойные времена.

Средний брат, Олег, пытался поговорить с братом. Направил гонца с посланием написанным и на словах наказ передал: желает встретится с Ярополком как с родичем старшим, по-семейному. Киевский князь близко к сердцу принял обращение древлянского собрата, но, как и должно, решил посоветоваться с воеводой. Свенельд уже знал о грамотке Олеговой, и ответ его был подготовлен заранее.