Солнце князя Владимира

Дмитрий Шелест

Солнце князя Владимира

16+

Солнце князя Владимира

Дмитрий Шелест

Моей спутнице, любимице, жене Оксане посвящаю.

С благодарностью Вадиму и всем друзьям.

А теперь пребывают сии три:

вера, надежда, любовь;

но любовь из них больше.

(1 Послание Павла к кор., 13:13)

По моему разумению, вера

подобна лучу, надежда – свету,

а любовь – кругу солнца.

Все же они составляют одно сияние

и одну светлость.

(Иоанн Лествичник, «Лествица», 29-2)

Прозор, Владимир и печенеги

❂❂❂

– …А если полудница1 злющая морок нашлёт?

– Морок, морок… А нож зачем? Дотянуться успею.

– Да ну! Ты и понять не успеешь, кто перед тобой.

– А что мне понимать, кто идёт на меня, разбираться не буду. Кровь разом выпущу.

– А если выглядит она девицей красной, вот как Алена?

– Нежити нож к горлу, а уд в сущность её. Навью меня не испугаешь. – Владимир заметно покраснел.

– Ох, злой ты Святославич.

– А каким мне ещё быть? Твои родители, Прозорчик, люди уважаемые, отец твой, Белотур, – волхв, матушка, Гайтана, – ведунья, молва о них как Днепр для ладей торговых.

– Да ладно, ты – сын князя, наследник…

– Сын, сын. Не родился, не знал бы крутых годин. Братья мои – признанные Святославичи. А я вроде и сын отца, а матери не видно. Любой в совете дружины попрекнёт меня этим.

– Ты умный, Владимир, читать и писать обучен. Оружием владеешь получше дружинников некоторых. Кого как, друже мой, а тебя, как отец мой говорит, и Перун, и Велес отметили.

– Боги отметили, да родня не заметила.

Собеседник обратил внимание, как удручённо это сказал Владимир, и не стал продолжать разговор.

Прозор был постарше Владимира на пару лет, но в кости потоньше, худощавый, жилистый, с выгоревшими бровями, поэтому выглядели они ровесниками. Ум пытливый, дерзкий, от матушки. Отец степенный, неторопливый, рассудительный. В Переяславле жил, там обучился языку печенежскому. Знания эти передал сыну. Так и вырос сын волхва: при необходимости остёр на язык и боя не убегал, хоть кулачного, хоть ножного, но держал себя, без нужды не бросался ни словом, ни копиём.

Владимир – сын князя Святослава – поэтому и сдружился с Прозором: характеры одинаковы, но по разным причинам. Младший княжич братьями опекаем. Что старший Ярополк, что средний Олег держали Владимира при себе, но пониже. Да и матерь старших братьев, Предслава, не в пример ключнице Малуше была княжной угорской. В общем несложно было сильным унизить меньшего. Поэтому хоть и был третий Святославич и силён не по годам, и умён, но всё своё привык держать при себе.

А больше всего сближала двух друзей одна способность – умение мечтать. Друзья представляли себе походы в Константинополь и дальше, на юг, туда, где псиглавцы сторожат злато, на восток, туда, куда боятся кочевать печенеги и хазары. Там драгоценные смарагды, в которых лица загаданные видно, там анфраксы, светящиеся сквозь платья. Неведомый зверь-птица пеликан оживляет птенцов своих, орошая собственной кровью, а получеловек-полузверь – онокентавр – носит в себе и Навь, и Явь.

На берегу Кыянки друзья смотрели на Солнце с закрытыми глазами, пытаясь разглядеть будущее. Солнечный жар щекотал веки, вспыхивал в голове и перетекал в душу. Мечты становились планами, неопределёнными, изменчивыми, неясными, а будущее, как и раньше, заслоняла солнечная пелена. Об одном они мечтали вместе, но делились скупо друг с другом, об Алене.

❂❂❂

В пять лет привезли маленького Володькам в Киев из псковской Будутины. Уезжая с дядькой своим, Добрыней, он помнил, как мамка, ломая руки, выговаривала брату: «Ты подложил меня под князя. Мало страданий у меня было до того?!» Даже во гневе и отчаянье она была красива и статна. Только глаза были тёмные, безумные, как у загнанной оленухи. И богатырь Добрыня неловко гнул кнут, вжимал могучую шею в саженные плечи, как-то нелепо сутулился и, косолапя, как будто не верил, что протиснется между высоким порогом и притолком, двигался к выходу. В этот день они и уехали. Родственник малого княжича дал зарок себе: коли не может беречь сестру родную, то будет охранять сына её до смерти своей.

Возможно, тогда она понимала, что не увидит сына никогда. Святослав, муж её на полгода, не привык держать что-либо или кого-либо в пол руки, он забирал всё целиком. Золото и женщины, земли и подворья, не знал Игоревич слово «половина». Так и Малушу он забрал целиком, полностью. И даром, что она брата своего кляла, и зря она матушку Святослава – княгиню Ольгу – недобрым словом вспоминала. Дочь Малка, увидев киевского господаря, взглянув в его серо-голубые, будто подёрнутые инеем глаза, сама вдруг застыла душой и телом, не понимая ни где она, ни кто перед ней. Ключница подневольная даже не поприветствовала своего господина. И только ночью в горнице святославовой она запылала, как солнце летнее, которое неожиданно вырывается из тумана во всей её красоте и сиянии. Не будь её ответа на страсть Игоревича, возможно, и не задержал свой взгляд на ней князь более одной ночи, возможно, и не зачали они того самого ребёночка.

Сладкие, ох какие сладкие были эти полгода для ключницы. Святослав, несмотря на нрав свирепый, на умение внушать животный страх врагам, с возлюбленной своей мог быть нежным и даже осторожным. Ей иногда казалось, что больше чтит он Ладу, а не Сварога или Перуна, и любовь с ней была его жертвой богине. Господарь киевский в такие минуты словно бы пытался искупить свирепость свою в миру нежностью всеземной, которая сосредотачивалась для него в единой женщине. Долго это продолжаться не могло. Малуша понесла, изменилась в лице, статью отяжелела, а князь вернулся в мир войн. «Не взыщи, ладушка моя, не дело мужа у подола сидеть, не забота князя рассказы челяди, жён и казначеев слушать, мёдом наслаждаясь».

Матушка его же с трудом терпела связь греховную, как она считала, и исполнила ранее принятое решение моментально. Красавицу-прислужницу быстро отправили под Псков. Видать, бог досточтимой княгини не слишком чтит любовь, называя всё, что не в его власти, блудом (а ведь безобидное слово было!). «Как бы то ни было, а новая жизнь в чреве моём – это дитя любви, и жизнь его (да, сына я жду!) будет Ярилом, которое сжигает в полдень, под вечор даёт негу и успокоение, а к утру приносит новый свет». Так рассуждала про себя женщина, покачиваясь на обозной подводе. Небольшой отряд дружинников, пара гружёных повозок неспешно двигались на север, а утреннее солнце с интересом заглядывало через правое плечо Малуши на округлый живот беременной.

❂❂❂

Передовой отряд подошёл летним утром 968 года, который христиане ведут от земного рождения Бога своего. Конница печенегов василиском, жадным до крови, ползла по дороге. Пыль не выдала нападающих, так как накануне прошёл слепой дождик, но гул копыт слышен был издалека. Впрочем, сторожа с дальних подступов ещё вчера прибыли в Киев, чтобы сообщить Ольге недобрую весть: печенеги идут на город.

«Век мой долог, и было в нём больше упования на покой, чем покоя. Восьмой десяток идёт, а хоть сама бери меч в руки», – пожилая женщина неспешно оглядывала малочисленных воинов. За их спинами стояли беженцы из окрестностей. Не то чтобы уж сильно лютовали печенеги, но добра от них никто не ждал. Тут же толкалась горстка людей иудейской веры, несколько торговых людей из Константинополя, гости из Хорезма, пара сумрачных торговцев-норвегов. Мужчины, от двенадцати лет и до стариков, страха внешне не выказывали, но, так как они судорожно сжимали и тяжёлые оскорды, и рогатины, перекладывали ножища из руки в руку, было понятно: боятся. Оружие в руки взяли ключники и покладники, конюшие и челядь столовая. Сколько ни считай, всё слёзы, а не дружина. «Ах, сынок, сынок! Дорогу для Киева торишь, а град под огонь оставляешь». Да и святославовы огнищане, точнее те, кто остался в Киеве, лучше других понимали, держаться им день за стенами, не боле.

Печенеги, очевидно, от лазутчиков зная, что мало защитников у богатого Киева, не спешили. Пенились конницей вдоль острожной стены, кружили водоворотами, разбивали лагерь нехотя, как будто понимая, ненадолго всё это, заберут, что оставили без присмотра, и обратно в степь бесконечную. Кого успели захватить из подкиевцев, высадили в круг на солнце. Зарезали пару смердов поздоровее, кто раболепия не выразил, и взяли силою несколько жён. Делали всё так, словно игры ряженых исполняли для смотрящих с детинца киевского: мол, не ерепеньтесь, а то и вас позорище такой застанет.

– Мало сил у нас, чада мои. Сын мой, Святослав, далече, не успеет. Уповать остаётся на малую дружину воеводы Претича, который обходит дороги на черниговском направлении.

– А как он узнает о беде нашей? – спросил кто-то из толпы о том, о чём подумали все.

– Кто-то вызваться должен, неволить не буду. Проскочить через лагерь врагов, переплыть Днепр на черниговскую сторону. Затея опасная. – Ольга знала, что будет в противном случае. Чтобы спасти внуков и хоть как-то уберечь жителей, город придётся сдать. Да, будут грабить, насиловать, многих убьют, но не всех, а может, и город не запалят.

– Матушка-государыня, позволь мне испробовать! – Прозор подбежал к княгине и отдал поклон без церемоний, заглянув в уставшие глаза женщины.

Ольга краем глаза заметила, как младший внук сжал кулаки и сглотнул. Очевидно, Владимир уже обсудил всё со своим другом-язычником. Родители Прозора стояли как громом поражённые, но смолчали. Что бы ни замыслил сын волхва, совершать он это будет для киевлян всех верований.

❂❂❂

– Так ты, говоришь, язык печенежский знаешь? – Ольга с любопытством разглядывала дерзкого отрока.

– Знаю, государыня моя. – Прозор на этот раз держался скромно и почтительно.

– Плавает он лучше и меня, и других, – даже с завистью подтвердил младший княжич.

– А придумал кто? – почти улыбаясь, спросила княгиня.

– Он, он! – тыкнули друг на друга юнцы.

– Значит, вместе военный совет, похоже, держали. Ты, Прозор, останешься в княжеских покоях. Всё обсудить надо. Ошибиться нам нельзя. Трапезничать вместе будете. А я пока пойду родителей твоих за сына поблагодарю.

Ольга встала, прямая как шест, двинулась к выходу в сопровождении единственного дружинника.

«Если бабуле-княгине меч дать, так она одна сотню вражескую погонит», – насмешливо и с гордостью подумал Владимир.

В это утро туман со стороны Подола киевского был гуще, плотнее любого другого. А всё потому, что другие туманы водяные из омутов гонят, такой туман ровно по реке стелется и так, слегка, берег покрывает. Дело такое у водяных: как оротай землю вспахивает и засевает, так и чудища речные засевают реки, озёра и кромку прибрежную, давая возможность плодиться и размножаться рыбе всякой.

Русалки же некоторые – существа недобрые; их туман как морок. Наплывает из затона прибрежного на рыбаков, выставляющих сети, на девиц, которые на глади водной гадают, на путников у воды, на детишек играющих, – в общем, на всех, кто по делу или нет у русалочьих мест оказался. И уж кто от своих отбился, пропадал.

Но туман русалочий недолговечен, Солнце за получас его прогоняет. А уж если попал в такой туман, то любой оберег огненный, волхвами сделанный, защитит от русалочьего племени. Так вот этот туман Мокша нагнала. А то, что богиня сотворит, запросто ни заклинанием, ни посулами не своротишь. И стоять ему до того, как роса утренняя успокоится. И оставалось только благодарить подательницу такой возможности.

На площади перед княжеским двором ещё дымились ночные кострища, Солнце оторвалось от горизонта, но внизу, в лагере печенегов, царил туман. Дозорные устало всматривались в движения неясных теней у подножия холма, успокаивая себя мыслью, что в такой пелене штурма не будет.

Гортанная вражья перекличка постепенно будила и своих, и чужих. Среди гвалта окриков печенегов слышался ясный, звонкий голос. «Ханаабши мэниим тот атим?! Ханаабши мэниим тот атим?! Где ты, лошадка дикая моя?!» Молодой ещё ратник, бестолковый, очевидно, выступивший в первый свой поход, упустил лошадь. Потряхивая уздечкой, он обходил недосягаемый до поры до времени детинец под смех и незлобные шутки более опытных «соратников» и двигался в сторону реки.

Прозор, то умоляя несуществующую кобылку вернуться, то угрожая ей кнутовищем, то жалуясь размытым в тумане и от этого словно бы нереальным воинам-степнякам, медленно спустился к Днепру. Сердце его колотилось с той же скоростью, как бьют крылья селезня, взлетающего с воды. Когда он бесшумно опустился в воду, вспомнил, как пару лет назад подобрал подбившегося, но живого стрижика. Так вот сердце в маленькой птичьей груди сотрясало всё птичье тельце, передавая вибрацию и державшему стрижа мальчишке. Пташка умерла через день, как ни пытался её выходить Прозор.

Уже проплыв пятьдесят с лишним саженей, сын волхва услышал крики с берега. Печенеги заподозрили неладное, а потом и уверились, что обманули их. В воду просыпалось несколько стрел, не прицельно, со злости. Затем лучники стали укладывать более точно. Смерть втыкалась куда-то в глубь, то ближе, то дальше от пловца.

«Мокша, будет судьба выбраться, одарю всем для тебя любым на полузимник твой: кровью баранца самого плодовитого на капище и руном самым густым овечьим», – повторял раз за разом Прозор. Одолев треть Днепра, юноша сбавил темп, чтобы уберечь силы для оставшегося расстояния на воде и непонятного на суше. Он точно знал куда плыть в тумане – впереди него стояла вечно юная подательница блага с лицом Алены.

Прозор рухнул на травяное покрывало у берега и прислушался. Стройный хор кузнечиков, жаворонков, гудение шмелей и ничего другого. Туман на правом берегу постепенно сходил, открывая чуждый природной безмятежности лагерь печенегов. Юнец, смежив веки, посмотрел на Солнце. Вдохнув свет Ярилы, Прозор выдохнул усталость. Сын волхва осторожно сорвал кипрей и обмотал его вокруг правой кисти. Даже после окончания ночи Купалы растение сохраняло и берегло силы. Ещё раз вдохнув разлитое в воздухе светило, он выдохнул образ недлинного пути. Киевлянин уверенно побежал туда, где расположился Претич с небольшим отрядом.

Княгиня приказала внукам не выходить. Сама она с ключницей Богданой двинулась к западной части детинца для того, чтобы взглянуть на вражеские приготовления. А печенеги готовились. Шума и гвалта вчерашнего не было, сосредоточенно заканчивали лестницы, часть коней отвели поодаль, лучники удобно расположились в пятьдесят локтей от основного войска. Степные люди – бережливые люди. Прекрасно видели невеликое воинство защитников киевских и понимали, что те ни стрелу, ни огонь попусту тратить не будут, поэтому и приблизились на опасное для них расстояние не столько из дерзости, сколько из расчёта.

«Не то что воевать, стяг ставить не с кем! Ещё подожду и сдавать город буду», – в третий раз сказала себе княгиня, будто заклиная отвергнутых идолов, когда в такт её мыслям гулко забили копыта по туровской дороге. Передовой отряд с молодцеватым Претичем она узнала без труда, не столько потому, что углядела воеводу, сколько потому, что всю ночь молила Господа Вседержителя о чуде. Кто это ещё мог быть после ночного бдения?! «Наши, наши идут! Продержались!» – говорили друг другу киевляне слова, привычные для русов и в прошлом, и в настоящем, и в будущем.

Печенежское море колыхнулось и начало собираться в монолит. Очевидно, что степняков не столько дюжина человек встревожила, сколько приближающиеся клубы пыли на дороге. Навстречу русичам выехал ратник печенежский, ловко управляя с помощью ног каурой лошадкой; руки, в которых покоилась сабля, он держал поднятыми вверх, чтобы встречающие его видели – оружие при нём, но в дело его пускать он не намерен. Остановившись, вестник от печенегов с достоинством кивнул и после недолгого разговора поворотился и поскакал в стан.

Глава небольшого отряда – Претич – несильно шлёпнул кнутовищем своего вороного жеребца и направил поводья в сторону противника. На середине воевода остановил коня и спрыгнул. Был он невелик ростом, худощав, но видно, что ловок и быстр. Не зря Святослав доверял ему. Со стороны печенегов также приблизился начальник войска, которого и по повадкам, и по чубу залихватскому можно было принять за брата русича. Масть только другая была.

Воевода русичей и баскак степняков говорили недолго, дольше собирали встречу. Ольга всё поняла моментально уже тогда, когда Претич небрежно махнул рукой в сторону клубов пыли. «Ох, молод, а хитрец! – засмеялась облегчённо княгиня, обращаясь к окружению. – Сказал, видать, что он только передовой отряд ведёт, а вдогонку и сам князь Святослав с основными силами приближается. Воевода-то наш не только в битвах силён, но и в блазни». И уже потише наказала Богдане: «Бегом беги к сотнику нашему Ратимиру. Скажи, без промедления пусть шлёт сыну моему вестника. Известить князя следует о том, что беда пришла, отодвинул её Претич-молодец, да ненадолго». И вздохнув, уже себе сказала: «Печенеги не только гладны, но и ухыщренны. Станут недалеко лагерем. Ждать будут».

Владимир, дядечка и княгиня Ольга

❂❂❂

Весной 961 года от Рождества Христова небольшой обоз отправился из Псковщины в сторону Киева. Пятилетнему мальчику тяжело было вынести и расставание с матушкой, и путь неблизкий. Дорога от ставшего родным местечка Будутина была не скатертью, но маленький Владимир терпел, как и положено будущему княжичу. Так говаривал его дядька, Добрыня, чья сила и стать внушала уважение не только мальчишке, но и всем окружающим. Ещё говорил дяденька, что князь в седле должен держаться лучше степняков, и мечом пользоваться мастеровитее ратников своих. А едет он в Киев, так как повзрослел достаточно для того, чтобы к отрокам присоединиться и мужем становиться, уже стыдно у жён ошиваться, даже если и мамка твоя среди них.

Часть пути по предложению Добрыни малой княжич в седле ехал. Сначала впереди дядьки сидел, затем сам держался, пока отрок коня под уздцы вёл, а потом и самостоятельно с животиной полезной начал управляться. Когда же племянник освоился достаточно, старший родственник вручил ему меч дубовый, вырезанный под маленькую ручку Володькам. Брат мамкин показал, как действовать оружием сидя на жеребце, не забыв добавить: «Кто богатырём хочет стать, должен меч держать от росы до полудня. А потом уже можно и весь день оборону держать».

Владимир самозабвенно махал деревянным оружием до мозолей на детских ручках. Добрыня же, видя успехи княжича, усложнял задачи: то выдаст ему второй меч («Если врагов много, то разить с удвоенной силой надо, а конь должен ног слушаться!»), то заставит взять щит, явно напоминающий крышку от кадки, поясняя: «Когда ряд неприятеля прорываешь, щит и самому смелому нужен». Так и дошли они до истока Днепра. Ждал их гость новгородский на паре ладей, куда и перегрузили вещи да люди сопровождающие рассредоточились. Торговый человек ранее с матушкой-княгиней сговорился о задаче несложной, а уж две пары ратников во главе с богатырём точно лишними не будут. Будущему князю Ждан-торговец вручил сладкую фигурку марципановую из-за моря. И мальцу радость, и запомнит если не человека доброго, то подарок из Новгорода: вдруг судьба сведёт город и человека.

Вниз по течению спускаться – как в Ирий попасть. Всё становится другим. С одной стороны, лень одолевает, а с другой – думаешь о птицах небесных, о живности неведомой, о богатырях великих. Опасности уходят куда-то на окраины сознания, ты вдыхаешь жизнь и думаешь не о защите и нападении, а о чём-то находящемся на границах твоего понимания.

А ведь жизнь в основном – это брань, а боги всё дают тому, кто среди нелюбия всеобщего сможет защитить себя и что любо, взять то, что твоё и что иным без надобности. Но человек не просто зверь. От животных его отличают боги, а за то отличие каждый, кто человек, должен чтить богов и размышлять о них. Такого животные не могут. Вот для подобных дум и даётся человеку лень и безделие.

Однако Владимир не слишком и бездельничал. Дядечка его указал на бочку, стоявшую у борта. «Также повторяй, что на коне делал. Сражайся и одним мечом, и двумя, и щитом учись. Только здесь ты на своих ногах стоишь, поэтому мни, как двигаться вокруг ворога. Не бросайся напрямик, не руби, застывши. Богатырь не тот, кто вражьего ратника до седла разрубит, а тот, кто с битвы живым вернётся, чтобы сеять и строить да своих детей растить». Так учил Добрыня своего племянника. А чтобы тот не только деревяшками махал, присадил он к княжичу деву Забаву, статную, рыжеволосую, которая грамоте обучала мальчика. Дело шло медленно, но верно. Не сразу давалось знание ученику. Иногда злился он на себя за неумение, на Забавушку, на дядьку, но учительница ласково трепала его по щеке и убеждала певучим голосом: «Что ты, солнышко моё, всё образуется, силы и смекалка есть у тебя, наберись терпения». И не мог объяснить мальчик, что злость его проистекала от неумения делать то, что дядька делал с Забавой ночью. Она и вскрикивала, и плакала, и смеялась, и всё это происходило не от боли, не от горя и не от радости, а по иной причине, которая пока была неведома маленькому князю.

Так шли дни, и всё недолгие. Путешествовать всегда интересней, чем на месте сидеть. Наверное, поэтому отец его, Святослав, чаще в походах живал, чем в Киеве. Сам же Владимир больше всего полюбил на рассвете и на закате выглядывать на солнце. Смотрит не мигая, а уж как мочи нет, глаза закрывает и представляет себе то божество небесное, то чудищ болотных, то зверей неведомых. В один из вечеров, когда солнечный диск растекался в тумане, как мёд на блюде, появилось городище на холмах. «Киев. Хорош был богатырь. Эх, Днепр-река, жизнь недолга», – вздохнула Забава.

❂❂❂

– Ну здравствуй, младший Святославич. Добро пожаловать домой! Я – бабка твоя, Ольга. Отец в походе, пока его нет, я управляю Киевом и наделами, а также на путь наставляю Ярополка и Олега, вот и тобой займусь.

Княгиня посмотрела на Владимира, тот осторожно молчал, но глаз не отводил.

– А скажи, друже маленький, как с братьями будешь общаться?

– Братья мои княжичи, как и я. Они старшие, уважение по старшинству в начале, а затем, как покажут себя, так и будем мир совместный строить. Все мы пока помощники отцу нашему, все мы когда-то бразды его примем с достоинством, – степенно ответил Владимир, как и научен был.

Ольга улыбнулась, ответ ей понравился.

– У меня что спросить хочешь?

Младший Святославич набрался храбрости и выдохнул.

– Бог твой другой, почему? – Он слегка повёл головой в сторону византийской иконы Христа Пантократора.

– Другой, но не чужой, – весомо ответила Ольга. – Верить можно и в твоих богов, они ведь когда-то и моими были. Человек определяется не только словами, во что он верит, но и делами, которыми он богу показывает силу веры своей. Поговоришь с братом своим старшим, Ярополком. Он твоим богам молится, но и христианской верой интересуется. Подумай, о чём хочешь узнать, что смогу, и я расскажу.

– Спасибо, бабуля. Ой, княгиня… То есть великая…

– Великая, говоришь. Да я ж тебе сразу сказала, бабка я твоя. Ладно, вот и познакомились. Дальше поживать будем. А теперь, Владимир, сын Святослава, к трапезе готовься. Проголодался небось?

– А дядю моего покормят?

– Добрыню-то уж точно кормить быстрее всех надо. Это хорошо, что о людях своих думаешь. Всех накормят, не переживай.

Княгиня засмеялась мелодично, словно и лет ей было на полвека меньше. Веселье её подхватили и девушки, и пара дружинников. Так и состоялось знакомство с бабкой.

«А бабуля Олька-то весёлая, не страшная», – подумалось внуку. От матушки не слышал Владимир похвалы особой в адрес свекрови, а о плохом Малуша не распространялась. Уловил, а то и почувствовал княжич меньший, что не в вере княгини дело. Где-то внутри матери Святослава таилась сила великая, и не дай бог (какой бы он ни был) пробудиться этой мощи во гневе или даже в недовольстве. Все это знали: и Святослав, и Малуша, и Добрыня. Киев весь жил со знанием таким, Новгород знал, а уж Искоростень до недавней поры раны зализывал.