Солнце князя Владимира

Одна из девушек княгининых попыталась осторожно взять княжича малого за ладошку, а тот не грубо, но решительно руку забрал, ответствовал на заботу: «Меч я приучаюсь держать, милая». Народ опять засмеялся. «Пойдём, витязь наш», – в тон ему ответила девушка. И повела его к пирогам с мясом кабанчика молодого, присыпанных брусникой, грибочкам, в гороховые блины завёрнутым, репе, запечённой с ревенем, яблоках в меду и киселём ягодным. Да, в новом дому хорошо, жаль, матушки не было!

Понял быстро Владимир, что жить в Киеве – это вам не коровам хвосты крутить в местечке глухом. Люди и боги, словно места им всем мало на земле, толкаются в граде от Подола до княжеского двора. Очевидно, так суждено было, чтобы стали холмы днепровские серединой пути из варягов в греки, а люди разномастные и вероисповеданием отличные друг от друга, поляне и кривичи, древляне и варяги, а то и ромеи со степняками год за годом собирались здесь для торговли, грабительских походов, защиты себя и своих родичей, молитв совместных и празднований и называли себя русами.

Огнём и мечом, изредка словом доходчивым, князья-предки расширяли влияние города, крепили дружину и торговые связи, а уж Великая княгиня Ольга предел киевский увеличила до Новогорода. Так льстиво шептались меж собой купчие люди, странники, посланники и даже недруги. Сама же правительница, держась веры Христовой, говорила, мол, Всевышний промышляет и ведает, а мы либо противимся греховно, либо следуем воле Господа.

Но как бы то ни было, то, что создано богами и людьми, князю малому напоминало реку Днепр, сразу от истока до устья, одновременно и с солнечными, и с ненастными днями, с волной пенной и затишьем полуденным. И действительно, жизнь в Киеве не застывала, не застаивалась. Сам он дивился мыслям своим и понимал, что не со всеми стоит обсуждать такие вещи. Княжьи люди послушали бы его да подумали скверное о будущем правителе. Братья, Ярополк и Олег, на смех подняли. Такие вещи, как ни странно, обсуждал он с совершенно непохожими людьми: с бабкой великой, когда удавалось, и с друзьями, которые не из числа челяди, – Алена и Прозор.

– Ой ты придумщик, княжич, – необидно посмеивалась Алена, серьёзней же добавляла: – Видеть то, что от других людей скрыто, – дар Велеса и Мокши обоюдный, он у бабули-княгини есть.

– И про отца твоего сказывают, что видит он наперёд, где брань намечается, – добавлял Прозор. – Знает, как неприятель пойдёт.

– А как же мне понять, что я вижу, почему я так думаю, для чего мне нужен дар такой? – спрашивал Владимир себя и друзей, втайне страшась: «А вдруг ничего путного не выйдет».

– У каждого по-своему бывает. Мужи славные будущее могут предвидеть, а жёны сведущие, например, ворожбой обладают и прельстительными чарами. Вот как очарую тебя, княжич, только подрастёшь маленько. Буду женой твоей навсегда. – Алена залилась смехом, показывая острые, белые, как первый снег, зубки.

Владимир доверчиво посмотрел на девочку. Дочь старшего дружинника-северянина и ромейки, невесть как попавшей в северные дебри, была на год старше его и знала о чарах, тех самых, явно больше него.

– Тоже мне ещё, жена-чародейка, – пробурчал Прозор, где-то завидуя высокородному другу. – А отец мой рассказывал, что в земле греческой много людей жило, и рассуждали они о том, чего нет, о том, что есть, но не может быть, и о том, чего нет, но вот-вот появится. Философами назывались. И те из них, кто видел и говорил, но не замышлял и исполнял, погрузили своё житие в прелести, которые василиском опутали и пожрали их.

– Всех?! – спросили в один голос будущий князь и будущая чаровница.

– Почти всех. Выжили те, кто ещё ведал, как меч держать. Урок в этом есть. Коли ум имеешь, не болтай о замысле, коли дар есть, учись управляться с ним как с оружием, как меч не вынимай без причины и не тряси перед людьми приблудными.

– Вот уж точно, мир наш есть воля и представление богов, а мы видим божественную суть как тени на стенах нырищ подкиевских, когда с факелом туда входим. Так моя матушка говаривает, а ей учителя рассказывали, – задумчиво потёрла подбородок Алена.

Владимир же дал себе зарок поговорить с умной бабушкой, чтобы наставления она дала ему, как жить с даром, если он есть, конечно.

Одним словом, мог Прозор заставить размышлять.

❂❂❂

В лето 968 года по христианскому летоисчислению бесславно закончился набег печенегов на Киев. Войско Игоревича, по сути, и не сражалось с пришельцами. Враги киевские снялись с лагеря поспешно, а русы для острастки потоптали да порубили тех, кто с основным войском печенежским отойти не успел. Возможно, баскак степняков их и оставил, как отвлекающую жертву для несговорчивого владыки киевского. Но разве это битва! Когда в город шествовал Великий князь Святослав, все позабыли невольно и Претича, и тем более Прозора. Как бы ни велика была Ольга и дела её, сын, чьё имя приводило в трепет варяжские скалы, хазарские пустоши, изнеженные города ромеев, был той силой, которая поддерживала и войну, и хозяйство, и богов, и общество киевские.

Победа далась без особого усердия, но киевляне устрашились предостаточно. Поэтому великого праздника князь киевский не желал, но приказал взять трёх пленников из числа печенегов, двоих молодых, а одного преклонных лет для принесения жертвы Перуну. На капище у идола священного разожгли пламя. Напротив, к трём столбам, вкопанным под наклоном в сторону присутствия божества, привязали трёх степняков.

Чуть наклонённые вперёд, чужаки поддерживались сыромятными ремнями в нелепой позе: словно присели на корточки, собираясь прыгнуть, да так и остались с согнутыми в полупрыжке ногами, униженные перед Перуном. В отличие от русов, приносимых в жертву по особым случаям, пленённым врагам никакого зелья снотворного не дали. Печенег в годах безучастно смотрел на огонь, который плясал в его неподвижных зрачках. Самый молодой пленник сжимал и разжимал кулаки, двигал плечами, не столько для того, чтобы вырваться, сколько для того, чтобы страх не обуял. Средний же что-то бормотал, а из глаз его текли слёзы. Снисхождения не просили, понимая, что сами они ещё день назад готовы были грабить, убивать и насиловать в Киеве хуже зверей диких.

Белотур – главный волхв – обратившись к идолу, указав остриём кривого ножа на жертвы, торжественно заговорил: «Одаряем тебя, Перун, за заботу о детях твоих. Прими напиток живительный – кровь врагов наших!» За говорящим с богами шли три отрока, каждый из которых держал турий рог. Белотур, шагнув к плачущему, отвернул его шею в левую сторону и безучастно взрезал горло. Нож прошёл к сонной артерии и яремной вене, и из неудавшегося захватчика потекла жизнь. Первый из отроков – Прозор – подставил рог, который несколько мгновений наполнялся живой, тёмной в свете заходящего солнца кровью. Не оборачиваясь и пытаясь сохранить безучастность, как и его отец, молодой волхв подошёл к огню и выплеснул содержимое на угли. Жизнь и сила первого из вражеских ратников вознеслась к богу русов.

Толпа зашумела. Двор Святослава, состоящий из опытных дружинников, зашумел. «Любо тебя, Перун?!» – громко выкрикнул князь. «Любо! Любо и сладко!» – вместо божества ответствовали люди, сначала воины, потом жёны их, а затем и народ поодаль.

Владимир посмотрел на братьев, которые были на человеческом жертвоприношении не впервые. Ярополк с большим интересом смотрел на пламя, говорящее что-то людям, а Олег жадно наблюдал, как отворяют жизнь второму и третьему пленникам. Младший же брат ощутил, будто жизненная сила, дарованная Перуну, касается и его, и всех собравшихся. Впервые он почувствовал невидимые нити, связывающие с отцом, братьями, дружиной и всеми киянами на капище.

Княжич оглянулся: княгини Ольги и её девушек-христианок среди радующихся киевлян не было. Оно и понятно, бабка и мимо капища проходила, губы поджимала да крестом себя осеняла, а здесь жертва человеческая, кровавая. Как переговаривались между собой девушки Ольгины, сама княгиня в молодости врагов не жалела, укора не прощала. Приняв же веру Христову, не то чтобы подобрела, но поняла нечто такое, что заставляет людей смотреть на землю взглядом птицы с небес. Так что-то кажется незаметным, что-то – никчёмным, и видишь не одну дорогу торную, а множество путей, которые подвижны, словно реки, и перетекают с земли на небо и наоборот.

Помнил Владимир: первый раз княгиня-бабка взяла его с собой в жилище её бога, когда шёл ему седьмой год. Как сама Ольга заметила, чтобы внук её младший смог узнать другого бога. Запомнил маленький княжич тогда немногое: образа, изнутри сияющие, и потоки света в огромном тёмном пространстве, – наверно, поэтому капище христианское собором называют.

В сентябре 968 года от Рождества Христова на день Воздвижения Креста Господня княгиня пошла в собор святого Илии Пророка со всеми внуками. «Не знаю, буду ли через год в силах дойти. Так что бабку свою уважьте, на капищах и потом уристанья (скачки) свои успеете отметить». Сил у Ольги на всенощную не было, и с позволения священника выстояла она только малую вечерню. Да и внуки, больше язычники в отца, глас истинной веры слышат, но не приемлют. «Пока не приемлют, да и по-разному все. Ярополк и Евангелие читает. Олег из уважения ко мне помалкивает, да про себя зубы скалит. Волóдик умный, вдумчивый, но сырой пока».

Вслух же напомнила младшим родичам: «Как люди другой веры чтят Ярило, так и мы чтим Христа как солнце единственное и при заходе светила молимся и верим, что как свет утром, так и пришествие Христово снизойдёт к нам». И уже откуда-то сверху отражённые от сводов текст молитвы сковал переминающихся с ноги на ногу Святославичей: «Свет отрадный святой славы бессмертного Отца Небесного, святого, блаженного – Иисусе Христе! Придя к закату солнца, увидев свет вечерний, воспеваем Отца, Сына и Святого Духа, Бога…»

Потом, на вечерней трапезе (агапа, как её назвала Ольга по-гречески) беседовала княгиня с внуками повзрослевшими об увиденном и прочувствованном в христианском доме. Каждый из них по-своему на веру бабули смотрел. Ярополк больше всех и знал, и понимал. Верила Ольга в то, что, когда примет он княжество в Киеве, русы год за годом все уверуют во Христа. Олег, он шалун и баловник, его ни Богоматерь, ни Мокша не волнуют. Приземлённый растёт человек, но не кровожадный. Бог даст, будет толк. Владимир – хоть и меньший, да, похоже, сильнейший и умом, и сноровкой воинской. Но живёт страстями пока. Если не обуздает их, станет врагом злейшим родичам да соседям, а себе и подавно. А держаться они должны вместе. Заставь поди! Вздохнула старая княгиня.

– …А что же, мы и врагам своим отвечать не должны? И правую, и левую щёку подставлять? – вспомнил Ярополк писание.

– Не принуждает тебя Христос щёку подставлять, да и про другие члены речь не идёт. Говорил сын Божий о том, что в себе ты зла не должен держать. А если зло внутри хоронится, тогда всё для тебя будет «око за око», а жизнь станет не жизнью, а мороком, – ответствовала Ольга.

– Говоришь ты, бабуля, что и жертвы человеческие – зло. Но если в богов, принятых в наших краях, я верю, а они просят крови, что силу им даёт, а уж боги, хоть сам Род, хоть Даждьбог, хоть Сварог, защищают меня, где же зло тут? – подготовил каверзный вопрос Владимир как завзятый спорщик.

– Эх, Волóдик, хорошо вопрошаешь, да в корень не зришь. Что за боги такие, коли им нужны несколько капель крови, чтобы сила была? Мне такое больше упырей кладбищенских напоминает. Мой Бог смотрит в душу мою.

– Люди вокруг не думают так, дружина не думает так, как против народа пойти, – старался подловить Ольгу младший княжич.

– Народ-то не всегда задумывается, если их живота не касается. Вот представь, что дружична твоя, Алена, чья мать христианской веры, избрана будет в качестве жертвы. Подумаешь ли ты тогда, что жребий справедлив был? А вот князем ты станешь в наделе каком, если у воеводы твоего сына или дочь заберут, чтобы кровью молодой кого из богов порадовать, будет ли он верен тебе?

– А ему-то что, успей ярить по-быстрому. – Олег пошутил, как жёлчью сплюнул. – И ей легче смерть принять, и тебе радость быстрая.

Никто и глазом моргнуть не успел, как Владимир нож столовый воткнул туда, где рука Олегова лежала. Брат оказался проворней, ладонь убрал, хотя и не ждал от младшего такой ярости.

– Цыть ты, жёлудь бестолковый! – Ольга не любила скабрезные шутки, считая их отрыжкой языческого бездушия. – Пока жива я, держи скарядие в себе, коли не можешь жить без него.

Потом с укором взглянула на младшенького.

– Вот об этом и говорила я. Пошутил Олег, как гудец плохой, но не стоит человеку, брату своему, руку отрубать за глупость невольную. В Писании сказано: «Не будь побеждён злом, а побеждай зло добром». Правителю во гнев впадать прилюдно вдвойне неправильно.

– Прости, брат мой, не тебя я ненавидел, а гнев меня подтолкнул. – Владимир был искренен в покаянных словах.

– И ты прости меня. Не должен был я такого говорить о друге твоём, кто бы он ни был: хоть иноземец, хоть девка слабая. Не злоумышлял я, а неумышленно обиду нанёс. – Олег утратил свой шутовской гонор, задумался.

– Вот и запомните, как люди, как князья будущие, что мой Бог говорит: «Нет больше той любви, как если кто положит душу за друзей своих».

«Плоха я стала, призывает меня Господь», – стала повторять Ольга после печенежской осады. Однако к Богу княгиня явно поторопилась, хотя видно было, что тает она день за днём, как свеча, поставленная на канон. «Кажется мне, что огонь за упокой сгорает быстрее свечения, что за здравие. Сгорает и догоняет того, за упокой кого её ставили. И куда всё девается, и душа, и свеча? В никуда, не скажешь. В покои Мары не попадают христиане...» Так досадовал Владимир то ли на себя, то ли на бабку-княгиню, которая уходить собралась, недорассказав ему что-то важное. Но Ольга и сама чувствовала, что не договорила.

К последним дням травня 969 года от рождества Христова, когда Владимиру шёл четырнадцатый год, слегла Ольга, и понимали все: не встанет. Понимали, но не верили, даже те, кто постарше, кто смертей во множестве видали, думали: «Поживёт лето, а то и осень». А княгиня звала внуков по старшинству и беседовала с ними, с каждым, о его сокровенном. О чём, знали только они. Ярополк вышел бледный, но решительный. Олег покинул бабку заплаканный, каким никогда до сей поры его не видел.

Позвала Ольга и младшего княжича.

– Привыкли мы все к твоим наставлениям, а дальше как – научи.

– Учила бы всех, да ум как орех, – улыбнулась великая бабка, глядя на смурного Владимира.

– Чего опасаться мне, княгиня… бабушка?

– Первое, что скажу я тебе. Себя остерегайся. Братьям твоим не говорила этого, а для тебя – самое главное. Всегда обращай внимание на гнев свой, на думы свои и на прихоти. И второе, тоже сложное. Зеркал кривых стерегись, хоть лестных, хоть уродующих. Ищи себя в правдивых отражениях. Не будет их много, будь внимателен. Иногда и сам себе правды не скажешь. И третье: с верой определись. Она станет твоим главным зеркалом.

– Скажи, а чем плох мир Рода и Перуна? Он велик и удивителен.

– А справедлив ли он, внук мой?

– Но разве, когда сильный берёт себе всё, что ему принадлежит, это не справедливо?

– А разве то, что ты, самый умный из вас троих, остаёшься на обочине жизни, потому что вера так велит, справедливо? Нет, Владимир, христианство даёт иные пути и человеку, и роду, и всем землям нашим.

Княжич молчал, пытаясь взвесить все за и против, а Ольга продолжила:

– Считала я изначально, что вера христова будет ключом для вас, Святославичей, который отворит правления на всех землях русов и сопредельных народов. Видела я в ней силу, которая и ханов, и королей уравнивает в мире под солнцем. Посмотри, мы и лето считаем по-христиански, удобнее ведь, весь мир такой счёт времени понимает. Уверовала позже.

– А другие народы что? Неужели мы только ромейскую веру перенять можем? – с неприязнью спросил княжич.

– Ну давай посмотрим. Под стяги христианские стали почти вечерние царства. Но другой взгляд у них и на Спасителя, и на человека. От нас они далеки в духе своём, так что общий Бог не сблизит нас по многим причинам. Их понятия о Христе направлены на подавление радости жизни, на укоризну, а не на очищение. Вижу я, что восточноромейское и западноромейское христианство станет раздельной верой.

– А хазарская вера? Сильный ведь народ.

– Сильный? Думаю, мощь хазарская как ручей весенний: до новой луны давит, на новолуние оставит. А касательно того, во что веруют они… Бог у них иудейский, схоже с моим вероисповеданием, да не то. В народе с таким божеством доброты нет, а чем больше злобы и недоверия внутри людей, тем меньше что-то обществом они способны. Вот я и говорю, талые воды, не Днепр. Да и те, кто принесли Бога иудейского – жидовины, забывают упомянуть, что своей земли нет у них многие поколения. Так, говорят, Господь нас наказывает. Так что же, нам ли, русичам, неразумных детей слушать?

– А последнее вероисповедание, магометанское? – не унимался Владимир.

– Да, одинакова соха, да пашня плоха. Веруют магометане так, как им удобно для их мест, традиций и привычек. Писание христианское они признают, но поверх него своё писание накладывают. Не можно принять это потому, что здесь примешь ты не веру чужую, которая твоей не станет, а покоришься тому, что далече от тебя и не родное тебе. Дай Бог им, чтобы у себя разобрались.

– Но Бог, получается, у всех один, – нехотя подытожил Владимир.

– Один, един, повсеместен, всеведущ и благ.

Когда липа отцвела, княгиня Ольга призвала братьев всех.

– Я достаточно смертей видела, я сама становилась причиной гибели многих людей. Сейчас, когда мой уход к Богу единственному близится, ставлю я себе целью: сохранить больше жизни и русов, и иных народов. Наказываю вам помнить об этом. Распрей беречься и внешних, и внутренних. Верую, что сказанное в Писании может на земле нашей грешной существовать. Верую я: там, где несть эллина и иудея, откроется путь в Царство небесное. Стремитесь к свету, ибо «Бог есть свет, и нет в нём никакой тьмы».

Только заголосила ключница Настасья, княжичи поняли, отошла Ольга в тот мир, где по справедливости и по заслугам оценят дела её и мысли.

«Давал зарок, да не исполнил. Прости меня, бабулечка!»

Владимир, Алена и Ярополк

❂❂❂

Когда отпели княгиню-бабку и в землю положили, внук её младший почувствовал тоску, как раньше не чувствовал. Матушку покидал он совсем дитём неразумным, всплакнул украдкой и погрузился в новый мир, который открывался ему день за днём по пути в Киев и в самом граде. А сейчас он был уже отрок рослый, разумом и силой не обижен. Четырнадцатый год приближался, уже задумывался он о будущем своём. А тут выть хотелось волком, вспоминал разговоры с «бабкой Олькой», и сердце заходилось. Не говорил об этом никому Владимир, и только один человек почувствовал это, да и то, какой человек – Алена, расцветшая и готовая за мужа уйти.

– Не переживай за бабулю, она в лучшем мире, – успокаивала Алена своего друга.

– Знаешь, Алена, не принято мужу так скорбеть по старухе, даже если она и бабка твоя, и княгиня, – неуверенно отвечал княжич.

– И сыроядцы, что в лесах за Смоленском живут, тоскуют по близким ушедшим. А нам ли не чтить наших родичей и не думать о них, которые всегда оберегают своих? Чувства твои нормальны, Владимир. Князь ли, смерд ли. Все мы люди. Об ушедших надо плакать, будь они в Царстве на Небе, как бабуля Ольга, будь они во владениях Мары тёмной, – девушка взяла князя за руку, – пойдём недалече от киевского предела, увидишь, как бывает.

Осторожно Владимир и Алена пробирались к реке Лыбедь и вдоль неё в сторону устья. И пока шли, дивился княжич смелости девушки. Места неохраняемые. Лазутчики печенегов запросто могли шататься здесь. Да и люд приблудный, дикий не будет думать, что делать, если горлицу-красавицу встретит одну.

– Не страшно тебе одной?

– Страх, бывает, приходит, но я его в осторожность превращаю. Да и люди не наши, недобрые сами остерегаются всего. А наши дальше Подола не ходят, дороги торные выбирают, а охотники дальше идут. Одна я тут хозяйка.

– А есть ли надобность в залаз такой пускаться?

– Пойдём дальше, всё сам увидишь.

Пройдя дубовую рощу, вторглись они в густые заросли молодого леса и кустарника. Было ясно, что впереди пологий речной берег, раз повырастало здесь всего в избытке не столько для человека, сколько для кикимор и лешаков. «Не запомню дорогу. Томить будут, ничего не смогу рассказать!» – с каким-то весёлым отчаяньем подумал Владимир. Но Алена уверенно лавировала среди этого лесного беспорядка, и вскоре путники оказались на поляне перед затоном. Ровное место огораживали огромные валуны, словно поставленные неизвестными богатырями-великанами.

– Капище это моё личное. – Девушка обвела взглядом поляну. – Думы мне приходят здесь.

Не сразу Владимир разглядел изображения на камнях. Рисунки были выполнены так, словно работал богомаз из Константинополя. Может, и не везде точны линии, но рука хытреца была уверена и дерзка. Княжич вопросительно посмотрел на дружичну свою.

– Отче матушки моей богомазом ромейским был. Сыновей у него не было, и учил он дочь свою старшую ухыщренью почётному. Мама раскрыла мне секреты богомазов – те, которые знала.

Неожиданно для себя Алена вспыхнула, подтверждая своё огненное имя.

– А это с Мокши всё начинается? – догадался Владимир, рассматривая женщину с двумя косами, чем-то отдалённо напоминающую матушку Аленину.

– Да, потому что хозяйка она в мире, где люди живут и боги правят, – уверенно отвечала девушка.

– Стрибог, Даждьбог, Велес, Перун с Ладою… Отчего все они вместе, а Род порознь. Это же его образ на самом большом валуне? – Озадаченный княжич указал на мощного старика, который стоял, обдуваемый ветром, где-то не на земле, не на небе.

– Вижу я, что Род наш как Бог христианский. Или христианский Бог как наш присный. Он то, что не от мира, до мира и в мире одновременно.

– А Маре ты тоже кланяешься? – с удивлением спросил Владимир, рассматривая изображение тёмной простоволосой женщины с белыми глазами, напоминавшими пару жемчужин.

– Маре я долг отдаю, который ей все живущие должны. Она завершает дела наши, заботы и думы. Эта Богиня для каждого определяет, где Явь, где Навь. Когда ты уходишь из мира живого, она может разрешить тебе оглянуться, а когда близкие уходят, хозяйка смерти позволит им коснуться тебя на прощание.

Вернулись они до зари вечерней, так что не хватился никто из родичей. Княжич больше думал о том, что Алена рассказывала. Очевидно, поделилась с ним тем, что и своим подружкам не открывала. Так и дошёл в задумчивости. Спросил бы кто потом: «Дорогу покажешь?» – не смог бы, даже если и пожелал.

«Ох, Алена! Непроста ты. Может, ведаешь что, другими незнамо, как бабуля моя? Такая жена нужна князю, чтобы и сердцем слышать, то, что он не замечает». И понял Владимир, что не для забавы водила его странная дочь гречанки в урочище своё. Отпустила тоска, ушла княгиня Ольга, легко проведя бестелесной ладонью по щеке внука на прощание. Оставила младшего княжича искать самого себя, мир людской выстраивать и мир божественный искать.

❂❂❂

Никто не скажет, что брат старший, семнадцатилетний Ярополк, был злым или жадным. Но отец их общий, Святослав, и по возрасту сына, и по прихоти своей уделил старшему отпрыску больше времени, чем другим. Меч, правда, первый Святославич держал хуже отца. Да что там, и Владимир пусть с трудом, но ломал старшего брата не силою, но мастерством и сноровкой. Но некоторые уроки великого князя пытался исполнять Ярополк даже в ущерб своей натуре. «Старший – этот тот, кто сильнее. Он вправе брать то, что считает положенным ему». Если сам Святослав-победитель так сыну говорил, разве мог он противиться наказу отцовскому?

Старший, он пытался быть главным над братьями, да чаще не получалось это у него, чем удавалось. Олег не ставил под сомнение это старшинство, но любил насмехаться слегка. Вроде и обиды нет серьёзной, но сказано то ли в укор, то ли с насмешкой. Впрямую ощеривался на первого Святославича он редко. Владимир всегда старшинство брата признавал, являл послушание, но… до определённого момента. Где-то внутри младшенького была даже не стена, а так, струны будто из гуслей в душе натянуты, которые трогать не стоило никому. Для каждого из близких и дальних была своя струна. Знал про них Ярополк, к брату меньшому с осторожностью относился.