Жизненная сила, голодание и питание: физиологическое исследование целебной силы голодания, а также новая теория связи пищи с жизненной силой человека

Г. Ле Бон говорит об изменчивости химических видов и утверждает, что они столь же изменчивы, как и виды животные. С этим можно легко согласиться. Они изменчивы в той же мере — не больше и, пожалуй, не меньше. Но смысл, в котором Г-н Ле Бон употребляет это выражение, не вполне совпадает с тем, в каком употребляю его я. Разница будет очевидна всякому читателю, который потрудился следовать за мной до сих пор, и потому больше говорить об этом не стоит.

Сравнительно простые понятия, которые мы называем фито-динамическим и био-динамическим, становятся чрезвычайно сложными, стоит нам вникнуть в их особенности. Ограничиваясь последним, наиболее нас интересующим, скажу, что био-динамическое заключает в себе огромное разнообразие форм и сил жизни. Их приходится мысленно разделять для целей изучения, хотя мы и чувствуем, что они неразрывно переплетены и перемешаны друг с другом. Существует, например, (А) тропо-динамическое (от греч. trepho — питать), то есть сила усвоения или питания, посредством которой животное восполняет изнашивание своего тела за счёт пищи, удивительным образом усваивая пищу в вещество своего тела. Эта сила, как известно всякому физиологу, сама по себе чрезвычайно сложна, и для полного её понимания требуется посвятить этому целую жизнь и даже более того. Далее (Б) био-динамическое несёт в себе силу восприятия или ощущения — то, что мы можем назвать эстетико-динамическим (от греч. aisthesis — восприятие, ощущение). Тесно связана с эстетико-динамическим сила движения, или кинетико-био-динамическое, которое я лишь называю. Далее (В) био-динамическое подразумевает, или восходит к силе ноэтико-динамического (от греч. noetikos — познающий), то есть к силе познания. (Г) Далее, було-динамическое (от греч. boule — воля) подразумевает силу воли. Далее (Д) био-динамическое, по крайней мере в его человеческом воплощении — антропино-био-динамическом, — предполагает существование религиозной сферы, того, что мы можем назвать психо-динамическим (от греч. psyche — дух или душа), посредством которого постигаются духовные вещи. К сожалению, термин психо-био-динамическое уже закреплён за рядом явлений, не связанных с духовными, или, по крайней мере, с религиозными представлениями, и потому нам требуется иной термин для обозначения этой сферы сознания; я предлагаю назвать религиозную часть человека евсебио-био-динамическим (от греч. eusebeia — благочестие). И наконец, когда антропино-био-динамическое поднимается до смутного осознания своего места во вселенной и стремится к высокому положению сознательного соучастника в замысле или плане вещей, который, как оно видит, разворачивается в непрерывном, величественном и упорядоченном движении из поколения в поколение, из века в век, из одной вечности в другую, — мы обнаруживаем в себе существование ещё одной способности или силы, для которой нам требуется имя. Осмелюсь предложить: синоидальное антропино-био-динамическое (от греч. syn — вместе, и oida — я познал) — для обозначения способности, стремящейся быть соработником, влекомым, притягиваемым и вдохновляемым непостижимым величием и упорядоченной гармонией того замысла вещей, неотъемлемой и добровольной частью которого она себя ощущает. Если добавить, что каждая из этих сил (все они, разумеется, — повторю ещё раз, — суть видоизменения единой универсальной и бесконечной Энергии) порождает, каждая, органы, пригодные для своего выражения, станет смутно ясно, сколь разнообразны и сложны эти органы. Нерв и нервная клетка, ганглий и связи, волокно и клетка, в разнообразии расположения и устройства, недоступные распутыванию тончайшими инструментами анатома и физиолога, испытывающие его силы исследования из поколения в поколение, — таковы некоторые из фактов исследования, которые одновременно и стимулируют, и подавляют, и смиряют разум и душу человека, который, тем не менее, ощущает себя тускло светящейся точкой и слабо вспыхивающей искрой, исходящей из источника той бесконечной, вечной и всемогущей Энергии, из которой состоит всё сущее.

9. Боюсь, мне придётся сказать несколько слов и об эфире, который, по мнению большинства физиков, заполняет всё пространство и служит средой для передачи Энергии. Я отнёс эфиро-динамическое к аэро-динамическому, но, очевидно, здесь необходимо дальнейшее обсуждение, поскольку не существует ни «эфиростатики», ни «эфиродинамики» — в отличие от гидростатики, аэростатики и аэродинамики. По мнению Г-на Ле Бона, эфир, по-видимому, является связующим звеном между весомым и невесомым. По мнению Г-на Сагаре, которого одобрительно цитирует Г-н Ле Бон, постулирование эфира отвечает нашей тяге к единству: «Оно устанавливает единство, полнее которого невозможно себе представить, и сосредоточивает наше знание вокруг следующего принципа: существует лишь одна субстанция, которая движется и производит все вещи своими движениями. Это, правда, не новая для философа концепция, но до сих пор она оставалась чисто метафизическим умозрением».

Означает ли это, что учёный подразумевает, будто «чисто метафизические умозрения» становятся менее метафизическими в устах учёного, полагающего доказать их истинность через эксперименты, нежели в устах философа, полагающего доказать их путём рассуждения? Учёный вступает на весьма опасную почву, если действительно так думает. Не столько факты и эксперименты воздействуют на нас и изменяют наши взгляды, сколько их истолкование, — а истолкование всегда есть и должно быть метафизическим. «Учёный до сих пор останавливался на атоме, не замечая никакой связи между ним и эфиром. Двойственность весомого и невесомого казалась неустранимой. Теперь же теория дематериализации материи устанавливает связь между ними. Атом, подобно живому существу, рождается, развивается и умирает, и, как показывает нам д-р Г. Ле Бон, химический вид эволюционирует подобно виду органическому».

Так рассуждают Г-н Сагаре и Г-н Ле Бон. Увы, приходится указать, что слово «эволюция» здесь употребляется в двух несовместимых смыслах. Утверждение, что атом или что бы то ни было ещё «рождается, развивается и умирает», вовсе не принадлежит Дарвину и Гексли — оно было известно всегда, ибо простое наблюдение всегда было способно это показать. Рождение, развитие и смерть наводят на мысль об истинной эволюции, действительно существующей в природе, а именно — эволюции всё более и более высоких проявлений силы. Но именно эту эволюцию Дарвин и Гексли едва ли разглядели — так мало они о ней говорили. Эволюция же, которую они разглядели, может быть почти названа мифом, ибо они подразумевали, будто собаки превращаются в кошек, лошади — в зебр, слоны — в гиппопотамов, яблоки — в груши, а обезьяны — в людей; и отправили нас на бесплодные поиски переходных форм, которые, вероятно, не существуют. Ведь истинное истолкование подобных фактов (если такие факты вообще существуют) с гораздо большим основанием указывало бы на общее авторство, нежели на общее происхождение.

Нам говорят: «существует лишь одна субстанция, которая движется и производит все вещи своими движениями». Так ли это? Предположим, мы сказали бы, что «существует лишь один принцип, или сила» (не одна субстанция), «которая движется и производит все вещи своими движениями». Не было бы ли это решением более удачным? Предположим, мы сказали бы — а именно это, полагаю, и следовало бы сказать: «Энергия есть единственное сущее, порождающее субстанцию, или материю, дабы проявить самое себя». И когда Энергия, накопив себя в чудовищном, колоссальном количестве в атоме, — покидает атом, в котором она накопилась, атом исчезает, возвращаясь в то первоначальное ничто, из которого он произошёл. По мнению Г-на Ле Бона, материя происходит из эфира и возвращается путём диссоциации, растворяясь в том же эфире, из которого произошла. Но что же такое этот эфир? Г-н Ле Бон говорит нам, что это твёрдое тело, лишённое плотности или веса. Некоторые учёные, впрочем, полагают, что эфир обладает плотностью, но не имеет веса, тогда как другие говорят, что он имеет вес, но не имеет плотности. «Твёрдое тело без плотности и веса». Что же это за тело? Не есть ли это ничто? Осмелюсь предположить, что это и есть — ничто. Но, согласно данному тезису, это одновременно и происхождение, и могила атома. Атом, стало быть, произошёл из — ничего, и возвращается он в — ничто! Могу лишь сказать, что ни один философ никогда не требовал от меня поверить в нечто, столь превосходящее разум. Но, думаю, не будет неразумным предположить, что вывод, к которому пришла философия путём метафизических рассуждений и к которому теперь пришли физики путём экспериментов, — а именно, что вещи произошли из ничего и, когда порождающая их сила устраняется, возвращаются в ничто, — не так уж, пожалуй, и неверен. Право же, весьма примечательно, что к нему пришли двумя столь различными путями исследования.

Есть ещё один пункт, которого я хочу коснуться, прежде чем оставить рассмотрение эфира. Его представляют себе как средство, посредством которого передаётся Энергия. В связи с этим скажу, что не испытываю той философской трудности, в которой признаются столь многие умы, — трудности допустить, что Энергия может действовать без посредничества какого-либо промежуточного звена. Я не знаю, почему притяжение, например, не могло бы передаваться от солнца к земле без всякого промежуточного эфира; или почему величественный порядок небес не мог бы точно так же поддерживаться силой, действующей через абсолютно пустое пространство. Разумеется, я чувствую силу того рассуждения, что если свет есть колебание, то должна существовать некая среда, в которой он колеблется. Но свет и тепло представляются мне не энергиями, а качествами Энергии. Но допустим, что посредник существует; если такой посредник необходим, то почему бы Энергии не породить его, дабы действовать через него? Мне представляется, что Энергия порождает субстанцию, дабы проявить силы гило-динамического; воду — дабы проявить силы гидро-динамического; химические элементы — дабы проявить силы химико-динамического; и если так, то почему бы Энергии не породить и эфир, дабы он мог свободно и беспрепятственно распространяться в пространстве? Ибо почему, спрашивается, сила не может устремляться к субстанции — своему собственному порождению — без посредничества какого бы то ни было промежуточного звена вообще? Различные факты, действительно, — такие как действие на расстоянии, так называемая телепатия и тому подобное, — делают это предположение отнюдь не невероятным.

Верно, что различные формы био-динамического, и в особенности его человеческое воплощение, как правило, не действуют ныне подобным образом: они удерживают воплощённую форму в своём действии на субстанцию и на другие силы. Но этот всеобщий, или почти всеобщий, опыт не подразумевает никакой логической необходимости в том, чтобы так было всегда, или в том, чтобы душа непременно всегда была скована существованием тела. Я даже склонен думать, что сам Г-н Ле Бон, возможно, согласился бы со мной в этом предположении — судя по таким местам, как следующее, из его «Эволюции материи»: «Без сомнения, было бы возможно для высшего разума помыслить Энергию без субстанции, ибо ничто не доказывает, что она непременно нуждается в опоре; но такое представление недоступно нам». Почему же оно недоступно? Ведь Г-н Ле Бон сам на него указывает — а значит, тем самым его и достигает. Если бы он продолжил эту мысль ещё немного дальше, он мог бы прийти к мысли (как это делаю я) заменить своё представление об энергии, исходящей из атома, представлением об Энергии, порождающей атом. То есть вместо того, чтобы мыслить Энергию как исходящую из материи, он мог бы мыслить Энергию как принимающую или порождающую себе материальное тело, дабы объявить или явить себя. Очевидно, что экспериментальные факты от новой терминологии не изменились бы — изменилось бы лишь истолкование, но оно стало бы более одухотворённым и, на мой взгляд, значительно улучшенным. Полагаю, всегда найдутся человеческие умы, которые будут подходить к обсуждению подобных вопросов с двух противоположных сторон. Раз так, я хотел бы заявить, что каждый человек должен быть вполне убеждён в своём собственном уме и, скромно, но твёрдо, утверждать, что в защиту позиции идеалистического монизма можно привести всё то же самое, что материалистический монист приводит в защиту собственного вывода, — и вдобавок здесь как будто возникает некое дуновение теплоты, и цвета, и света, — нечто, пронизывающее собой всю природу, находящееся в гармонии с великолепием восходов и закатов солнца и согревающее, возвышающее и одухотворяющее всё существо человека.

Но продолжу: «Учёный до сих пор останавливался на атоме, не видя никакой связи между ним и эфиром. Двойственность весомого и невесомого казалась неустранимой. Теперь же теория дематериализации материи устанавливает связь между этими двумя. Но она реализует научное единство ещё и иначе — распространяя закон эволюции на всё сущее. Этот закон, прежде ограниченный органическим миром, теперь распространяется на всю вселенную. Атом, как и живое существо, рождается, развивается и умирает, и, как показывает нам д-р Г. Лебон, химический вид эволюционирует подобно виду органическому».

Вот и всё, что можно сказать о г-не Сагаре и г-не Лебоне. Увы! Приходится указать, что слово «эволюция» употреблено здесь в двух несовместимых смыслах. Утверждение, что атом или что бы то ни было «рождается, развивается и умирает», отнюдь не принадлежит Дарвину и Гексли — это было известно всегда, ведь простейшее наблюдение неизменно способно это показать. Рождение, развитие и смерть наводят на мысль об истинной эволюции, существующей в природе, а именно: об эволюции всё более и более высоких проявлений силы — силы, порождающей всё более сложные формы, в которых воплощаются её восходящие проявления. Но именно эту эволюцию Дарвин и Гексли едва ли разглядели, так мало они о ней сказали. Та же эволюция, которую они разглядели и которую рекомендовали разглядеть и нам, — это, можно сказать, почти миф: ведь они подразумевали, пусть и не говорили этого прямо, что собаки превращаются в кошек, лошади — в зебр, слоны — в бегемотов, яблони — в груши, а обезьяны — в людей; и отправили нас на бесплодные поиски переходных форм, которых, вероятно, вообще не существует и которые, даже если бы существовали, ничего бы не доказали — во всяком случае, ничего такого, что нельзя было бы доказать и без них. Ведь истинное истолкование подобных фактов (если бы таковые действительно были или есть) скорее указывало бы на общее авторство, нежели на общее происхождение.

Но обратимся теперь внимательнее к г-ну Сагаре и г-ну Лебону. «Существует, — говорят нам, — лишь одна субстанция, которая движется и своими движениями производит все вещи». Так ли это? Это называют достижением «научного единства», хотя правильнее было бы назвать его единством философским; и достигается оно, если вообще достигается, теми самыми метафизическими умозрениями, к которым мы уже обращались и которыми учёный столь неразумно пренебрегает. Но оставим это. Предположим, мы сказали бы, что «существует лишь один принцип, или одна сила» (а не одна субстанция), «которая движется и своими движениями производит все вещи». Не было бы ли это решением лучшим и более постижимым, нежели решение г-на Сагаре, одобрительно процитированное г-ном Лебоном? Предположим, мы сказали бы — а именно это, на мой взгляд, и следует сказать: «Энергия есть единственное сущее, порождающее вещество, или материю, дабы проявить себя». А когда Энергия, накопившись в атоме в колоссальном, огромном количестве — то, что г-н Лебон называет внутриатомной энергией, а лучше назвать, пожалуй, конечно-атомной энергией, — покидает атом, в котором была накоплена, атом исчезает, возвращаясь в то изначальное небытие, из которого возник.

По мнению г-на Лебона, материя происходит из эфира и возвращается туда же путём диссоциации и исчезновения — в тот самый эфир, из которого пришла. Но что такое этот эфир? Г-н Лебон говорит нам, или, по крайней мере, внушает нам, что это некое твёрдое тело без плотности и без веса. Некоторые учёные, впрочем, утверждают, что у эфира есть плотность, но нет веса, тогда как другие говорят, что у него есть вес, но нет плотности. Заметим: именно эти люди довольно пренебрежительно отзываются о чисто метафизических соображениях. Свои выводы они выводят из «опытов». Но разве сами эти определения не метафизичны? И разве они менее метафизичны оттого, что выведены из опытов? Весьма любопытно то состояние ума, которое пользуется метафизическими выражениями и оправдывает их тем, что они якобы получены из опытов, а не из философских соображений. «Твёрдое тело без плотности и без веса» — что это за тело? Не есть ли это ничто? Я полагаю, что это именно ничто. Но, согласно этому же тезису, оно есть и происхождение атома, и его же могила. Значит, атом произошёл из ничего — и в ничто же возвращается! Но разве не это самое утверждение, высказанное философами или людьми религии, всегда высмеивалось учёными? Именно оно. Но тогда оно исходило из метафизического умозрения! Теперь же, когда оно высказано на языке физического умозрения — или на основании опытов, — оно вдруг становится допустимым; более того, мы обязаны с ним согласиться! Могу сказать одно: ни один философ никогда не требовал от меня поверить во что-либо, столь же выходящее за пределы разума.

Учёные, физики и экспериментаторы, по-видимому, и в самом деле забрели в трясину с этим твёрдым телом без плотности и веса, и я желаю им благополучно из неё выбраться. Но всё же полагаю небезосновательным предположить, что вывод, к которому пришла философия путём метафизических рассуждений и к которому теперь приходят физики путём опытов, — а именно, что вещи возникли из ничего, — вполне может оказаться верным. Поистине примечательно, что к нему пришли двумя столь различными способами исследования. Что же касается причины той бесконечной и вечной Энергии, которая порождает всё сущее из ничего и которая, устраняя свою порождающую силу, позволяет всему вновь возвращаться в ничто, — о причине этой бесконечной и вечной Энергии я пока ничего сказать не могу, поскольку это не требуется для моей нынешней цели.

Есть, однако, ещё один момент, который я хотел бы затронуть, прежде чем оставить рассмотрение эфира — этого твёрдого тела без плотности и веса, которое считается одновременно и матерью, и могилой атома. Его представляют себе как средство, посредством которого передаётся Энергия. По этому поводу скажу: я не испытываю той философской трудности, в которой признаются столь многие умы, — трудности допустить, что Энергия может действовать без вмешательства посредника. Я не понимаю, почему притяжение, например, не может передаваться от солнца к земле без некоего промежуточного эфира, который бы его переносил; или почему величественный порядок небес, более отдалённых, чем наше солнце, не может точно так же поддерживаться силой, действующей через абсолютно пустое пространство. Я не утверждаю, что дело обстоит именно так, — ибо не знаю; но почему бы этому не быть возможным хотя бы теоретически? Мой ум не испытывает здесь никакого затруднения. Разумеется, я чувствую силу довода о том, что если свет есть колебание, то должна существовать некая среда, в которой это колебание происходит. Колебания едва ли могут колебаться в ничём, а между тем, как мы видели, эфир и есть ничто. Но свет и тепло представляются мне не энергиями, а качествами Энергии. Это, как мне кажется, меняет дело. Но, допустив само существование посредника, как его определить? Весьма по-разному, как мы видели, — разные физики высказывались о нём в столь несходных и противоречивых смыслах; некоторые из них вообще без разбора называют его то твёрдым телом, то жидкостью.

Но, кроме того, если мы допустим, ради спора, что посредник необходим для передачи силы, или Энергии, к веществу, на которое она действует, — если такой посредник необходим, то почему бы Энергии не породить его самой, дабы действовать через него? Признаюсь, не вижу причин, почему бы этому не быть, и, напротив, вижу немало причин, почему это должно быть именно так. Энергия, как мне представляется, порождает вещество, дабы проявить силы гило-динамики; воду — дабы проявить силы гидро-динамики; химические элементы — дабы проявить силы химико-динамики, и так далее; так почему бы Энергии не породить и эфир, дабы беспрепятственно проходить через пространство, — если, конечно (в чём я лично не уверен), такой посредник вообще необходим? Ведь почему, спросят нас, сила не может устремляться прямо к веществу, своему собственному порождению, вовсе без вмешательства какого-либо посредника? Точно так же, как мне представляется, сила может вступать в сообщение с силой напрямую, одна фаза или форма Энергии — с другой, без всякого посредника. Когда мы рассматриваем высшие формы разумных сил — те, что воплотились в животных и людях, различные формы био-динамики, — такая возможность становится всё более вероятной. Различные факты — например, действие на расстоянии, то, что называют телепатией, и тому подобное, — делают это предположение отнюдь не невероятным; впрочем, обсуждать этот вопрос здесь означало бы выйти далеко за пределы, поставленные мне, хотя это открыло бы и соображения, которые, полагаю, уже недолго будут исключаться из области науки, рассматриваемой ныне слишком узко.

Правда, различные формы био-динамики, и в особенности её человеческое воплощение — то, что можно назвать различными формами антропино-био-динамики, — как правило, не действуют сейчас подобным образом. Они сохраняют воплощённую форму в своём действии на вещество и на прочие силы. Но этот всеобщий, или почти всеобщий, опыт вовсе не подразумевает логической необходимости, что так должно быть всегда, или что душа непременно должна быть навеки скована существованием тела.

Меня и в самом деле обнадёживает мысль, что сам г-н Лебон, пожалуй, мог бы согласиться со мной в этом предположении — судя по таким местам, как, например, внизу двенадцатой страницы его «Эволюции материи»: «Несомненно, было бы возможно, — говорит он, — для высшего разума помыслить Энергию без вещества, ибо нет доказательств, что она непременно нуждается в опоре; но такое представление недостижимо для нас». Почему же недостижимо? Ведь г-н Лебон сам к нему обращается. А обращаясь к нему, он тем самым его и достигает. Если бы это было не так, как мог бы он вообще на него ссылаться? Если бы он продолжил свою собственную мысль ещё немного дальше, он мог бы прийти к тому же выводу, что и я: заменить своё представление о конечно-атомной энергии представлением об Энергии, порождающей атом. То есть вместо того, чтобы считать Энергию исходящей из материи, он мог бы, как рискну предложить я, считать, что Энергия сама принимает на себя или порождает материальное тело, дабы заявить или явить себя. Вместо того чтобы бессознательно причислять себя, как это делает г-н Лебон, к материалистическим монистам — считая, что Энергия исходит из материи (внутриатомная или конечно-атомная энергия), — почему бы ему сознательно не причислить себя к монистам идеалистическим и не признать, что материя зависит от Энергии? Тогда «внутриатомная энергия», или конечно-атомная энергия, превратилась бы в силу, порождающую атом, или в гило-порождающую динамику, то есть в материю, порождённую Энергией, или в динамизм, порождающий вещество, дабы заявить о себе. Разумеется, опытные факты, на которых основано его выражение, от новой терминологии никак не изменились бы; изменилось бы лишь их истолкование — но оно стало бы одухотворённым и, на мой взгляд, значительно улучшенным, поскольку оказалось бы гораздо ближе к соответствию известным вещам.

Полагаю, всегда найдутся человеческие умы, которые будут подходить к обсуждению и попыткам решения подобных вопросов с двух противоположных и противоречащих друг другу сторон. Раз так, позволю себе выразить пожелание, чтобы каждый человек был вполне убеждён в своём собственном уме и скромно, но твёрдо заявлял: в пользу позиции нематериального, или идеалистического, монизма можно привести всё то же самое и принять все те же факты, что и материалистический монист приводит в пользу своего собственного вывода; и, сверх того, здесь как будто возникает некое веяние тепла, цвета и света — нечто, пронизывающее собой всю природу, находящееся в согласии с великолепием восходов и закатов, что согревает, возвышает и одухотворяет всё существо человека.

Введение(А. Рабальяти) — Часть II. Метаболизм и питание

Расчистив, таким образом, почву — изложив свой взгляд, согласно которому Энергия во всех своих бесконечно многочисленных фазах и формах порождает субстанцию, механизм или организм, наилучшим образом пригодный для каждой отдельной фазы своего проявления, — перехожу к применению этого принципа к действию человеческого тела. Не сомневаюсь, что тот же взгляд объяснил бы и действие тел других животных, и даже растений; но, по счастью, я не обязан рассматривать его применение к чему-либо, кроме человеческого тела. Общий же принцип, или положение, которое я считаю в данном вопросе истинным, таков: непосредственные метаболические изменения в человеческом теле являются исключительно питательными, или трофическими, тогда как всякие явления работы или высвобождения тепла — косвенны и должны быть отнесены на счёт действия Энергии, действующей через тело или посредством тела. Мне жаль, что приходится прибегать к новой терминологии, но это неизбежно, если мы хотим выразить новые идеи, а также избежать многословных повторов, которые способны запутать и автора, и читателя. Переводя же моё положение на терминологию, уже предложенную в первой части Введения, оно звучит так: метаболические изменения, происходящие в человеческом теле, суть примеры исключительно био-трофо-динамического, а вовсе не био-эрго-динамического и не био-термо-динамического. Поскольку понятно, что мои замечания относятся исключительно к человеческому телу, я опускаю приставку «антропино-», дабы сохранить терминологию как можно более краткой. Иными словами, я вполне убеждён в правоте автора книги, полагающего, что ни механическая работа человеческого тела, ни его тепло вовсе не происходят из пищи. В книге III автор весьма подробно обосновывает этот взгляд; первые же две его книги подводят к изучению и аргументации в пользу этого положения; и читатель, желающий разобраться в вопросе, равно как и тот, кто почувствует себя призванным отстаивать общепринятый научный взгляд, должен всерьёз обратиться к тому, что говорит автор в своём труде, и в особенности в книге III. Тому, кто возьмётся за это, предстоит немалый труд, поскольку, по-видимому, существует весьма немного публикаций на эту тему, которых автор не прочёл бы. Более того, ко всем им он отнёсся с проницательной рассудительностью, в чём убедится всякий читатель. Раз так, спросят: что же остаётся сказать мне? И каким образом мои замечания способны подтвердить положение, которое, как мне представляется, уже установлено в самой книге? Вопрос уместный; но ответ таков: мне представляется, что я могу надеяться изложить некоторые из научных фактов данного вопроса по-новому, в ином свете. Кроме того, в этом году был опубликован английский перевод чрезвычайно обстоятельного трёхтомного труда на эту тему профессора фон Нордена из Вены. Труд этот озаглавлен «Обмен веществ и практическая медицина» — название весьма красноречивое, указывающее на значительный прогресс в знании предмета, поскольку подразумевает: если мы сумеем понять обмен веществ в человеческом теле, то тем самым сразу же получим возможность сформулировать для себя свод правил ведения врачебной практики. Это в точности мой собственный взгляд. Его можно было бы выразить и иначе: практическая медицина должна представлять собой прикладную физиологию, — и это положение, если и не мною впервые высказано, то, во всяком случае, я часто его формулировал и придерживаюсь его весьма твёрдо. Профессор фон Норден и его сподвижники, в частности Магнус-Леви, понимают под термином «обмен веществ» все изменения, которые, по их представлению, происходят в теле: превращение пищи в ткани тела и превращение пищи в Энергию работы (то, что я называю эрго-динамическим) и тепла (термо-динамическое, — хотя тепло представляется мне не формой Энергии, а качеством всякой кинетической, или активной, Энергии). Поскольку я принимаю за верный взгляд мистера Каррингтона, согласно которому ни работа тела, ни его тепло вовсе не происходят из пищи, то, употребляя термины «обмен веществ» и «метаболический», я имею в виду исключительно питательные изменения. Тем не менее всякий, кто занимается вопросом функций пищи в теле, обязан считаться с книгой профессора фон Нордена, и поскольку мистер Хиуорд Каррингтон этого не сделал, необходимо сказать о ней несколько слов.