# Нелюбовь. Обморожение

Этот лыжник смотрит на Соню не как друг. Совсем не так.

И я,делаю то, что делать точно не стоило бы.

Вытираю руки прямо об спортивные штаны и наклоняюсь к Соне. Она поднимает голову, и я провожу пальцами по её щеке, убираю рыжую прядку за ушко. И целую её.

В губы.

Коротко, легко. Просто касание.

Отстраняюсь.

Она смотрит на меня огромными глазами. Рука медленно поднимается, накрывает губы ладонью.

Смотрю в окошко. Павел стоит с подносом, смотрит на нас. Лицо у него... разочарованное, что ли. Отворачивается, уходит к столам.

Отлично. Миссия выполнена.

И тут Соня бьёт меня по лицу.

Пощёчина. Звонкая, хлёсткая. Голова дёргается, щека вспыхивает огнём.

— Ну ты и идиот! — она вскакивает, отшвыривает нож на стол.

— Бжассо, подожди...

— Идиот!

Хватает куртку, выбегает из кухни.

Дверь хлопает.

Сижу с горящей щекой. Марья Афанасьевна качает головой, цокает языком.

— Эх, молодёжь, — говорит беззлобно. — Бери нож, чисти дальше. Устроили мне тут скандалы, интриги, расследования.

Беру нож. Беру картофелину.

Чищу.

Один.

Но губы всё ещё помнят её вкус. Что-то сладковатое. Вкусно.

Очень вкусно. И мало.

Может, я и идиот.

Но оно того стоило.

Ещё одна история нашего моба!

https://litnet.com/shrt/8Oy-

Глава 9. Не зашла

Остап

Марья Афанасьевна наконец отпускает меня.

— Завтра после завтрака чтоб был здесь, — говорит, не оборачиваясь от плиты. — Ровно в девять.

— Буду.

— И девчонку приведи.

— Приведу.

— Всё, иди. Не мешайся.

Выхожу в общий зал. Руки воняют картошкой и луком, под ногтями грязь. Зато на ужин будет пюрешка и гуляш, а не... То, что сейчас на раздаче.

Брр... Что это, бля?

Беру поднос. Суп, винегрет и... что это вообще? На тарелке лежит бежевый кирпич с коричневой коркой. Макароны? Запеканка? Хрен знает. Выглядит как что-то, чем можно убить человека, если кинуть с размаху.

— Это съедобно? — спрашиваю сквозь окошко Марью Афанасьевну.

— Макаронная запеканка, — отвечает она без выражения.

Ясно.

Хотя яснее не стало.

В столовой уже почти пусто — обед заканчивается. Лыжники доедают, уходят. Гимнастки тоже почти все разошлись.

Сони нет. Ни за столами, ни в очереди.

Сажусь к Платону. Он уже доедает — и, что удивительно, ест именно этот кирпич. С аппетитом.

— Ты это реально ешь? — киваю на его тарелку.

— А что? Вкусно. С детства люблю.

— Что с твоими вкусовыми рецепторами?

— Нормально всё с ними, — он хмыкает и отправляет в рот последний кусок. Говорит с набитым ртом: — Калории есть калории. А тебе бы не помешало, кстати. Худой какой-то.

— Я в форме.

— Ты в форме для балерины. Ешь давай.

Сверлю его глазами.

Я - балерина?

Восемьдесят семь килограмм для балета?

Отодвигаю запеканку. Ем суп и винегрет. Суп нормальный — тот, к которому мы с Соней приложили руку.

— Как каторга, кстати? — спрашивает Платон.

— Познавательно. Бжассо научила меня чистить картошку.

— Ооо... это так мило, – паясничает Платон. – Вот на картошке у вас всё и закончится. Она не по зубам тебе, Тапчик.

— И с чего такие выводы?

— А тут простая философия. Если девчонка не оказалась в твоей постели в первые несколько часов, значит тебе ничего не светит.

Я почти давлюсь винегретом.

Его философия как-то мне не заходит.

— А теперь разъяснительную бригаду можно? — требую я.

– Всё просто. Ты, Омаров, на любителя. Дерзкий, резкий. Не всем такие заходят. А тем кому заходят, сразу на тебе виснут. А эта - не виснет.

Сжимаю переносицу пальцами и зажмуриваюсь.

Господи... Чё за бред он только что мне прогнал?

Открываю глаза, Платон скалится.

— Я вообще-то угараю, — говорит он.

— Не смешно.

— И почему?

— Потому что это она мне не зашла, а не наоборот.

Он хмыкает и смотрит на меня взглядом аля: да-да, конечно.

Я доедаю винегрет.

— Ладно, — говорит он, поднимаясь. — Не опоздай на треньку.

***

Спортзал находится в отдельном здании. Татами, маты, зеркала вдоль стены. Небольшая раздевалка с ящиками через которую мы прошли сначала.

Наше время — с двух до четырёх. Но когда мы заходим, зал не пустой.

Соня.

Она у зеркала. Держится за палку — ну, перекладину эту, как она называется, хрен знает — и делает махи ногой. Высоко. Очень высоко. Выше головы.

Останавливаюсь.

— Тапчик, — Платон толкает меня в спину. — Ты идёшь?

— Да. Сейчас.

Она нас не видит. Или делает вид, что не видит. Отпускает перекладину и начинает вращаться на одной ноге. Быстро, несколько оборотов подряд.

— Это фуэте, — говорит Платон. — Или пируэт. Не помню, как у них называется.

— Откуда ты знаешь?

— Сестра занималась.

Соня останавливается. Поднимает ногу вперёд — высоко, почти вертикально — и держит. Просто держит. Руки в стороны, спина прямая.

Секунда. Две. Пять.

Не качается.

Потом делает наклон — глубокий, складывается пополам, лоб к коленям. Выпрямляется, прогибается назад, уходит в мостик. Встаёт из мостика одним движением, без рук.

Я так не умею. Никогда не умел.

— Тапчик, — голос Платона. — Тренировка. Дымыч. Помнишь?

— Помню.

Мы уже переоделись. Иду к татами. Начинаю разминку.

Но глаза сами возвращаются к ней.

Она берёт ленту. Красную, длинную, на палочке. Взмахивает — лента рисует дугу, падает волной. Ещё взмах — закручивается спиралью вокруг неё.

Она двигается плавно, мягко. Как будто у неё нет костей. Только мышцы, связки и что-то ещё — что-то, чего у меня нет и никогда не будет.

Она как вода... Или как огонь. И тот и тот образ идеально ей подходит.

Она прыгает. Ноги разъезжаются в шпагат прямо в воздухе. Приземляется мягко, бесшумно.

— Омаров! — рявкает Дымыч. — Ты разминаешься или мух считаешь?

Дергаюсь.

— Разминаюсь, — бубню себе под нос.

— Не вижу!

Ускоряюсь. Наклоны, повороты, растяжка.

Краем глаза — слежу за Соней. Не могу оторваться.

Дымыч командует начать броски. Парами, по очереди.

Платон бросает меня. Я падаю на татами, перекатываюсь, встаю. Моя очередь. Бросаю его через бедро, получается чисто. Он падает, я удерживаю несильным захватом за шею.

И снова украдкой смотрю направо.

Соня вытирает лицо полотенцем. Накидывает кофту. Собирает сумку.

Идёт в сторону раздевалки.

И вдруг оборачивается.

Смотрит прямо на меня. Секунду, может две. Лицо спокойное, глаза холодные.

Потом отворачивается и уходит.

Дверь закрывается.

— Хорош... хорош, — хрипит Платон.

Отпускаю его.

— Следующие! — орёт Дымыч. — Тимур, Назар.

Мы с Платоном уходим в сторону. Напарываюсь на его насмешливый взгляд, и он лениво протягивает:

— Вот совершенно очевидно, что она тебе ну очень, очень, очень, очень...

— Хорош!

— Не зашла.

Дорогие читатели! Поздравляю вас с Наступающим новым годом!

Ещё хочу познакомить вас с последней новинкой нашего моба

Мажор в подарок

https://litnet.com/shrt/u1j1

Глава 10. Опять он.

Соня

Короткий стук в дверь и Рита заглядывает в комнату.

— Сонь, ты идёшь на ужин?

Отлипаю от окна. За ним хлопьями сыплет снег, очень красиво.

Качаю головой.

— Я попозже. Не жди меня.

Она уходит.

Я чертовски голодная, но хочу поесть одна. Совсем одна. Пойду в столовую тогда, когда вообще там никого не будет. Надеюсь, Марья Афанасьевна меня всё-таки накормит.

Не хочу видеть Омарова.

Он раздражает... и отвлекает.

Видела, как он пялился на меня во время тренировки. И этот его тяжёлый взгляд почему-то прошивал меня насквозь. Бросало то в жар, то в холод.

Вот умеет он смотреть так... опасно, с голодом.

А я барышня неопытная, не знаю как отвечать на подобные гляделки.

Лучше — никак.

Лучше вообще с ним не пересекаться.

До Нового года восемь дней.

До соревнований одиннадцать.

А потом я уеду и забуду и про лагерь, и про наглого парня Остапа Омарова.

Навсегда забуду.

Выждав ещё сорок минут, всё же собираюсь в столовую.

Одеваюсь потеплее. Водолазка с оленями, тёплые штаны, сапоги с мехом. Сверху куртку, шапку, шарф.

Одежду на себе несу как тяжёлую кучу...

На улице меня накрывает снегопадом. Шапку натягиваю до глаз. Шарф поднимаю до носа, руки в карманы. Варежки где-то потеряла, вроде оставляла на батарее в коридоре, но их там нет.

Иду, не разбирая дороги.

— Сонь! — голос сзади.

Кто-то касается моего плеча. Мне чудится, что это Омаров, и я резко дёргаюсь вперёд. Нога едет по снегу.

Чёрт!

Почти сажусь в шпагат. Руки застряли в карманах.

Сама, блин, грациозность...

— Не убилась? — голос надо мной.

И меня резко вздёргивают вверх, поднимая за плечи.

Перед глазами лицо Пашки.

Ух... Не Омаров.

— Нормально, — бормочу в шарф.

Он отряхивает меня. Хотя это бесполезно. Снег всё сыпет и сыпет.

— Ты на ужин? — спрашивает Паша.

— Да.

— Я тоже. Пошли, — тянет меня за куртку.

Блин, я думала одна поем.

Молча шагаю за ним.

Да и говорить в такую погоду просто невозможно.

Заходим в столовую как два сугроба. В небольшом тамбуре снимаем верхнюю одежду.

— Ты что-то поздно сегодня, — комментирует Паша, отряхивая от снега мою шапку.

— Да. Ты тоже, — бросаю небрежно.

— А я тебя ждал, — отвечает он невозмутимо. — Хотел поговорить.

— Мог бы не ждать меня на морозе и написать в ВК.

— А я решил дождаться. К тому же слухи ходят, что после наказания у тебя отняли телефон.

Ошарашенно моргаю.

А ещё, блин, какие слухи ходят?

— Нет, не отняли, — подхожу к двери в общий зал, открываю. — К тому же...

И затыкаюсь.

Через мгновение забываю, о чём хотела сказать.

В столовой полный аншлаг. Не просто самбисты. Все. Вообще все. Даже тренеры.

Поужинала, блин, в одиночестве!

Кажется, тут какое-то собрание или типа того.

— Пойдём, послушаем, — Паша ведёт меня вглубь зала. Мы встаём у окна.

Все собравшиеся обращаются к тренеру самбистов — Дымову. Сейчас вещает Ангелина:

— Вы понимаете, что это уже ни в какие ворота не лезет. У всех были планы на Новый год. В чём проблема отпустить нас на праздник?

Все дружным хором поддерживают её вопрос.

Переглядываемся с Пашей. Не знаю как у лыжников, но Алла Анатольевна не запрещала нам навестить семью на праздник. Московские девочки через одну решали вопрос с транспортом. Я даже не решала. Мне далеко до дома.

А теперь что? Никого не отпускают?

Дымов повышает голос, и общий гвалт стихает:

— В такую погоду покидать лагерь — это риски. У нас половина спортсменов где-нибудь потеряется. Всё! Это общее решение. Новый год будем праздновать здесь.

Толпа недовольно гудит. Кто-то из самбистов выкрикивает:

— А какая программа будет? По компоту и в люльку?

— А тебе чего надо? — рычит на него Дымов. — Нажраться перед соревнованиями?

Снова гул. Претензии, которые выкрикивают невпопад.

Ангелина возмущается громче всех. Что-то там про ужин с семьёй депутата, приятеля её отца.

Дымов снова орёт и осаживает всех:

— Вас тут вообще никто не держит. Кто-то ставит себе задачу — победить. И плевать ему на все трудности и обстоятельства. А кто-то хрен знает зачем тут. Вот все сомневающиеся могут паковать чемоданы.

Я вижу лицо Аллы Анатольевны. Она смотрит на тренера самбистов с толикой восхищения и презрения.

Понятия не имею, как она может сочетать такие противоречивые эмоции в одном взгляде.

— Ну что? Есть тут те, кого нужно проводить? — осматривает Дымов толпу.

Но все замолкают.

— Вот и отлично, — вклинивается Змеева. — От себя мы обещаем нескучный Новый год. Будет и банкет, и праздничный концерт. Всё, расходимся.

Толпа начинает вяло рассеиваться.

— А кто концерт-то устроит? — это голос Омарова. — Что за концерт вообще? Кого-то из Питера вызовите? Давайте репера какого-нибудь топового, а?

— А давайте не репера, — вставляет Ангелина.

И спор начинается заново.

Кого позвать.

Кто за это будет платить.

Понятно, что многие родители собравшихся тут детей смогут профинансировать. Но как договориться и разрешить спор интересов?

Тем временем Паша уже принёс наш ужин на одном подносе. Садимся за дальний столик, в общих спорах не участвуем.

Пюре с гуляшом — это вкусно.

Споры постепенно стихают. Народ расходится.

Краем глаза замечаю Омарова.

Он стоит у выхода, натягивает куртку. И смотрит в нашу сторону. На меня. На Пашу. На то, как мы сидим вдвоём за дальним столиком.

Лицо у него... недовольное. Челюсть сжата, глаза прищурены.

Я отворачиваюсь первой. Делаю вид, что очень занята гуляшом.

Когда снова смотрю — его уже нет.

Ушёл.

И почему-то от этого становится... странно. Не легче. Просто странно.

— Сонь, — голос Паши вырывает из мыслей.

— М?

— Я хотел спросить кое-что.

Поднимаю глаза. Он смотрит серьёзно, без обычной лёгкой улыбки.

— Спрашивай.

— Сегодня в обед... — он замолкает, подбирает слова. — Я видел. В окошко раздачи. Ты и этот самбист.

Вилка замирает на полпути ко рту.

— И что? — голос звучит ровно. Почти.

— Он тебя поцеловал.

— Паш...

— Мне просто интересно. Что у тебя с ним?

Смеюсь. Наигранно, слишком громко.

— У меня с ним? Паш, ты чего? Вот что у меня может быть с таким как он?

— С каким?

— Да он же самовлюблённый придурок с короной до потолка. Наглый, невоспитанный хам. Он меня бесит. И он вообще не в моём вкусе.

— Да? А кто в твоём вкусе?

— Никто, — отрезаю. — Мне сейчас не до этого. Меня интересует медаль.

Он кивает. Не спорит. Но что-то в его взгляде меняется — не пойму что.

После ужина Паша провожает меня до корпуса.

Снег всё так же сыпет — густой, колючий, забивается в глаза и за шиворот. Идём быстро, почти бежим. Говорить невозможно — ветер уносит слова.

У крыльца останавливаемся.

— Спасибо, — говорю, отряхиваясь.

— Не за что. До завтра, Сонь.

— До завтра.

Он уходит в сторону первого корпуса. Я смотрю ему вслед и думаю...

Вот он всегда был внимательным ко мне. Да, в нашем прошлом не так уж и много эпизодов для сближения, но... Я всегда чувствовала интерес Пашки к себе.

И никогда не реагировала.

Почему?

Толкаю дверь. В коридоре тепло и тихо. Снимаю куртку, стряхиваю снег с сапог. Шапку и шарф несу в руках — мокрые насквозь.

Иду к своей комнате.

Открываю.

И застываю на пороге...

Да быть не может!

У меня похоже глюки!

Омаров.

Снова.

Сидит на моей кровати. Как тогда, только теперь не лежит развалившись, а сидит прямо.

Но какая к черту разница в какой локации и позе он меня встречает?

— Ты, — выдыхаю я. — Опять.

— Я, — кивает спокойно. — Только не ори, Бжассо. Иначе нас точно выгонят.

Нас?!

Он охренел вообще?

Нет никаких “нас”!

Глава 11. Застрял

Остап

— Только не ори, Бжассо. Иначе нас точно выгонят.

Она стоит в дверях. Мокрая шапка в руках, снег тает на волосах. Смотрит на меня так, будто прикидывает, куда спрятать труп.

— Нас? — переспрашивает тихо. — Нет никаких “нас”, Омаров.

— Вообще-то есть. Мы оба теперь на карандаше Дымова.

— Я не тренируюсь у твоего Дымова, — тихо огрызается она.

— Поверь, совсем не обязательно тренироваться у Дымогана, чтобы попасть под его гнев, — терпеливо объясняю ей. — И вообще, ты заходишь или нет?

Она делает шаг и закрывает дверь. Тихо, аккуратно. Это хороший знак — значит, орать не будет.

Бросает шапку на стул. Шарф — туда же. Стягивает куртку, вешает на крючок. Движения резкие, злые.

Водолазка с дурацкими оленями. Мокрые рыжие пряди прилипли к вискам.

— Ну? — она скрещивает руки на груди. — Зачем пришёл?

— Ты круто двигаешься.

Соня заворожённо моргает.

— Что?

— На тренировке. Я смотрел на тебя. И то, что ты делала, это было прям “вау”!

Она разглядывает меня, пытаясь найти подвох. Не находит.

— Это всё? Ты залез ко мне в комнату, чтобы сказать вот это?

— Ну... да.

— Хорошая попытка, Омаров. Если это твой способ извиниться — катись к чёрту.

— А за что я должен извиняться? — изображаю недоумение.

Она делает шаг ко мне, начинает гневно перечислять:

— За то, что мы теперь отрабатываем на кухне. За то, что я лишилась тренировок. За то, что ты распускаешь свои губы.

— Губы? — хмыкнув, поднимаюсь с кровати. — Ты про поцелуй?

— Я про то, что ты творишь что хочешь и не думаешь о последствиях.

— А ты слишком много думаешь, Бжассо, — парирую в ответ.

— Кто-то же должен, Омаров. Тебе-то не дано!

И вот мы снова лаемся, ага.

Клянусь, я впервые в жизни занимаюсь словесной перепалкой с девчонкой вместо любых других занятий с ней же.

Мы стоим близко. Она смотрит на меня снизу вверх — макушкой едва достаёт мне до плеча. Но взгляд такой, будто это она нависает надо мной.

— Бжассо...

— Тихо!

Она вскидывает руку, зажимает мне рот ладонью.