# Нелюбовь. Обморожение

Она не кричит. Стоит у двери, смотрит на меня — и я вижу, как в её глазах бешенство сменяется чем-то другим. Не страхом. Расчётом, может быть. Она думает. Соображает. Просчитывает варианты.

Умная, блин. Это меня и цепляет.

— Ты, — говорит она наконец, очень тихо, почти шёпотом, — сумасшедший.

— Возможно.

— Как ты сюда, блин, попал?

— Ногами. Дверь была открыта.

Она делает шаг к кровати.

— Который час? — спрашивает вдруг.

— Десять с чем-то.

— Ты сказал — в полночь.

— Передумал. Решил, что ты будешь ждать в полночь. А я не люблю быть предсказуемым.

Она смотрит на меня. Я смотрю на неё. На влажные волосы, на блестящую от крема кожу, на тонкую футболку, которая явно служит ей пижамой. На ключицы. На...

— Глаза выше, Компот.

Поднимаю глаза. Фыркаю.

— Компот?

— Да. Компот. И ты лежишь на моей кровати.

— Она удобная. Не называй меня компотом.

— Встань, Компот.

— Не. Хочу.

Сверлим друг друга глазами.

Ну ты же помнишь моё имя, верно?

Она вдруг рявкает:

— Омаров.

— Бжассо, - протягиваю сладко.

Она делает ещё шаг. Теперь стоит прямо надо мной. Взгляд у неё такой, что нормальный человек бы уже сбежал. Но я не нормальный. Я — идиот, который пробрался в комнату к девушке посреди ночи, потому что она ему нравится. Ну или не нравится, и я пришёл убедиться в этом.

— Встань, — повторяет она. — Или я сделаю тебе больно.

— Ты гимнастка. Что ты мне сделаешь?

— Ты удивишься.

Может, и удивлюсь. Но это потом.

— Пять минут, — говорю ей. — Дай мне пять минут. Поговорим — и я уйду.

— О чём нам разговаривать?

— О чём угодно. О погоде. О тренировках. О том, почему ты смотрела на меня из окна, когда нас Дымыч гонял.

Её щёки розовеют. Совсем немного, но я замечаю.

— Я не смотрела на тебя.

— Смотрела.

— Я на вас всех смотрела, придурок.

— На меня, – стою на своем.

— У тебя мания величия.

— У меня хорошее зрение. И я видел, куда ты смотрела.

Её ноздри недовольно вздрагивают. Она упирает руки в бока, делает глубокий вдох и...

Начинает орать.

Ещё одна новиночка нашего моба)

Желание загадай от Арины Лариной

https://litnet.com/shrt/Qx1g

Глава 6. Квиты.

Остап

... Начинает орать.

Громко. На весь корпус.

— ПОМОГИТЕ! ТУТ КТО-ТО ЕСТЬ!

Подскакиваю с кровати.

— Ты чего творишь?!

— ПОМОГИТЕ!

— Бжассо, блин, заткнись! — дёргаюсь к ней, она отскакивает.

И не затыкается. Орёт как резаная, и я слышу, как в коридоре хлопают двери, топот ног, сонные голоса.

— Соня? Что случилось?

— Это из её комнаты!

— Кто-то кричит!

Твою мать.

Дверь распахивается. На пороге — девчонка в пижаме, глаза круглые от ужаса. За ней ещё одна, и ещё. Толпа растёт, и все смотрят на меня.

На парня в комнате Бжассо. Ночью. Рядом с её кроватью.

— Это не то, что вы думаете, — говорю какую-то тупую дичь.

— ТРЕНЕРА ЗОВИТЕ! — орёт кто-то в коридоре.

Соня стоит у стены, скрестив руки на груди. Смотрит на меня с... торжеством.

Зараза!

— Ты нахера это сделала, — говорю ей тихо.

— Я испугалась, — отвечает невинным голосом. Громко, чтобы все слышали. — В моей комнате незнакомый парень. Что мне было делать?

— Мы знакомы!

— Один день. Это не считается.

Хочу сказать что-то ещё, но толпа в дверях расступается и заходит невысокая жилистая тётка с короткой стрижкой.

Оо.. А это у нас Змеева, походу.

Тренер гимнасток. Взгляд у неё такой, что хочется встать по стойке смирно. Волосы растрёпаны — видно, что разбудили.

Она смотрит на меня. На Соню. На кровать со смятым покрывалом.

— Так, — говорит медленно. — И кто мне объяснит это всё?

— Алла Анатольевна, — Соня делает шаг вперёд. Голос дрожит — актриса хренова, хоть Оскар давай. — Я вышла в ванную, а когда вернулась — он был в моей комнате. Лежал на моей кровати. Я испугалась...

— Она врёт, — говорю спокойно.

Все замолкают. Соня поворачивается ко мне — глаза круглые от удивления.

— Что? — уточняет Змеева.

— Врёт, — повторяю, глядя на тренершу. — Она сама меня позвала. Мы встречаемся. Ну, типа того. Начали сегодня.

Шёпот в толпе становится громче. Кто-то охает, кто-то хихикает.

— Это неправда! — Соня делает шаг ко мне, сжимая кулаки. — Он врёт!

— Минуту назад мы лежали на её кровати и целовались, — продолжаю как ни в чём не бывало. Голос ровный, спокойный. Пусть попробует доказать обратное. — Разговаривали про бывших. Она спросила, с кем я встречался раньше, я честно рассказал, она приревновала. Начала орать. Истеричка, что поделать. Я её не виню, это её первые отношения, она просто не умеет справляться с эмоциями.

— ЧТО?! — Соня задыхается от возмущения. Лицо у неё красное, на шее проступают пятна. — Да я тебя в жизни не целовала! Я тебя знать не знаю!

— Вот видите, — развожу руками, обращаясь к Змеевой. — Опять истерит. Я понимаю, не обижаюсь. Первая любовь — это сложно.

Лицо у Сони — отдельный вид искусства. Она открывает рот, закрывает, снова открывает. Слова не идут. Впервые вижу её такой — без слов, без колкостей, просто в шоке.

Вот теперь мы квиты, Бжассо.

— Я. Тебя. Не. Звала, — выдавливает она наконец. Каждое слово как пощёчина.

— Звала. Написала в телеграме.

— У меня нет твоего номера!

— Через общий чат сборов нашла. Там все участники.

— Да? – злобно усмехается. — Ну покажи тогда переписку!

— Удалил. Там было... личное, малыш. Ты чё не помнишь?

Её лицо буквально багровеет. Сейчас походу будет ядерный взрыв.

Поворачиваюсь к Змеевой, пожимаю плечами — мол, сами видите, с кем приходится иметь дело.

Змеева молчит. Смотрит то на меня, то на Соню. Лицо у тренерши непроницаемое, глаза холодные. Думает. Просчитывает. Пытается понять, кто из нас врёт.

Хрен поймёт. Я вру убедительно.

— Так, — говорит Змеева наконец. — Хватит. Ты кто вообще?

— Самбист. Омаров.

— Понятно, — недовольно, даже как-то пренебрежительно кривит губы. — Мне всё равно, кто кого звал, кто с кем целовался и кто на кого орал. Факт остаётся фактом: ночь, парень в комнате девочки, крики на весь корпус. Это нарушение режима. Грубое нарушение.

— Алла Анатольевна... — начинает Соня.

— Молчать. Я ещё не закончила.

Соня затыкается. Я тоже молчу — не время нарываться.

— Дымов ваш вернётся завтра утром, — продолжает Змеева, глядя мне в глаза. — И мы вчетвером— я, он и вы двое — будем решать, что с вами делать. До этого момента ты, — тычет в меня пальцем, — возвращаешься в свой корпус и сидишь там. Носа не высовываешь до утра. А ты, — поворачивается к Соне, — ложишься спать. Всё ясно?

— Да, — говорю я.

Соня молчит. Буравит меня взглядом. Если бы взгляды убивали — я бы уже лежал в морге.

— Ясно? — повторяет Змеева громче.

— Да, — выдавливает Соня сквозь зубы.

— Отлично. Все разошлись. Шоу окончено.

Толпа в коридоре неохотно редеет. Шепчутся, оглядываются, хихикают. Завтра об этом будет знать весь лагерь. Самбист Омаров и гимнастка Бжассо. Целовались. Встречаются. Она устроила истерику из-за ревности.

Красивая, блин, история.

Иду к выходу. В дверях оборачиваюсь.

Соня стоит посреди комнаты. Руки сжаты в кулаки, плечи напряжены. Смотрит на меня так, будто прикидывает, как лучше убить — быстро или медленно. Склоняется ко второму варианту, судя по выражению лица.

— Спокойной ночи, Бжассо, — говорю негромко, только для неё. — Сладких снов.

— Я тебя уничтожу, — шипит она в ответ. Тихо, чтобы другие не слышали. — Слышишь? Уничтожу.

— Попробуй.

Ухожу.

***

На улице холодно так, что зубы сводит. Минус пятнадцать, ветер, снег скрипит под ногами. Но я не чувствую холода. Внутри — огонь. Адреналин. Азарт.

Она хотела меня сдать — а я вывернул всё наизнанку. Хотела выставить меня маньяком — а я сделал её истеричкой. Теперь непонятно, кто виноват. Теперь нас обоих накажут.

Вместе.

Интересно, что придумает Дымыч. Отчислит? Вряд ли. Позвонит родителям? Возможно. Отец не обрадуется, но переживёт. Он вообще редко чему-то радуется, кроме удачных сделок.

Возвращаюсь в корпус. В коридоре тихо — все спят. Или делают вид, что спят. Наверняка уже прочитали в чатах.

Открываю дверь комнаты.

Платон сидит на кровати, пялится в телефон. Поднимает голову.

— Тапчик, — говорит. — Ну ты даёшь.

— Уже знаешь?

— Весь лагерь знает. В общем чате пишут, что ты залез к гимнастке, она на тебя орала, а потом ты заявил, что вы целовались и встречаетесь.

Быстро новости расходятся. Интернет — великая сила.

— Было дело, — скидываю кроссовки, падаю на кровать.

Платон откладывает телефон. Смотрит на меня — внимательно, изучающе.

— Вы реально целовались?

Загадочно улыбаюсь.

А пусть это останется между нами.

Ещё одна крутая история нашего моба от Милы Любимой

https://litnet.com/shrt/hwmA

Глава 7. Наказание

Соня

Завтрак — это ад.

Не еда. Еда как раз нормальная — каша, бутерброды, чай. Ад — это взгляды. Все, кто вчера толпился в коридоре, теперь сидят в столовой и пялятся на меня. А кто не толпился — уже всё прочитали в чатах.

Беру поднос, иду к раздаче. Спиной чувствую десятки глаз.

Сажусь за стол. Рита уже там. Смотрит на меня странно — не то с сочувствием, не то с любопытством.

— Ты как? — спрашивает тихо.

— Нормально.

— Сонь, я вчера хотела к тебе зайти после... ну, после всего. Но Змеева всех разогнала.

— И правильно сделала.

Ковыряю кашу. Есть не хочется.

— Он реально просто лежал на твоей кровати? — Рита наклоняется ближе. — Вот так взял и залез к тебе в комнату? Как умудрился-то?

— Реально залез, — мямлю в ответ.

Даже Рита мне не верит, что говорить об остальных?

— И вы не...

— Рит, — раздраженно смотрю на неё.

— Ладно, ладно. Просто он потом такое нёс... Про поцелуи, про то, что вы встречаетесь...

— Он врал. Всё врал.

— Я поняла.

Но она не поняла.

И не то чтобы меня сильно беспокоило мнение окружающих на мой счёт, но...

Да просто всё это сильно отвлекает от главного. Соревнования и золота.

Ангелина садится напротив. Вид у неё довольный, как у кошки, добравшейся до сметаны.

— Доброе утро, Соня. Бурная была ночка, да?

Не отвечаю.

— Я стояла в первом ряду, всё видела. Он так убедительно рассказывал про ваши поцелуи... Прямо талант. Вы хорошая пара.

— Мы не пара.

— Ну да, ну да. — Она откусывает бутерброд, жуёт, глядя на меня. — А он ничего такой. Симпатичный. Я бы тоже не выгнала.

— Я его выгнала.

— После того, как весь корпус сбежался. Очень своевременно.

Рита дёргает её за рукав:

— Ангелин, хватит.

— А что я? Я просто говорю, что видела. Все видели.

Телефон вибрирует. Сообщение от Змеевой:

«Тренерская, корпуса 3. Через 10 минут»

Третий корпус - самбистов.

Чудненько!

Этот день становится всё лучше.

С трудом съев пару ложек каши, отодвигаю тарелку. А вот бутер всё же ем, запиваю чаем.

В десять тренеровка - нужны силы.

Поднимаюсь.

— Ты куда? — Рита смотрит на меня.

— К тренеру. Разбор полётов.

— Удачи, — говорит Ангелина сладко. — Передавай привет своему самбисту.

Ухожу, не оглядываясь.

Иду к корпусу самбистов по расчищенной дорожке. Вижу на крыльце двоих парней. Здоровые, широкоплечие. Один сидит на перилах, второй подпирает стену. Смотрят на меня с интересом.

— О, — говорит первый. — Гляди. Та самая гимнастка.

— Которая с Омаровым? С чего ты взял?

— Говорят она рыжая.

— Логика - огонь.

Прохожу мимо, не глядя на них. Тянусь к двери.

— Эй, рыжая, — первый окликает. — А правда, что вы вчера того?.. Кувыркались?

Моргаю заторможенно.

— Слышь, не игнорь. Мы по-дружески спрашиваем.

— Может, с нами тоже познакомишься? — второй ржёт. — Я тоже могу к тебе в комнату зайти. Если позовёшь.

Дверь резко распахивается и выходит тот блондин — друг Компота. Платон.

Смотрит на них. Потом на меня.

— Вы охренели? — говорит негромко.

— Да мы чего, мы ничего... — первый сразу сдувается.

— Это девушка Омарова.

— Платоныч, да мы просто...

— Он вас на татами раскатает. Валите отсюда.

Они переглядываются. Встают. Уходят.

Платон придерживает дверь, кивает — проходи.

Прохожу. Коридор длинный, пахнет хлоркой. Тренерская — первая дверь, прям как у нас в корпусе.

Тихо стучу, потом осторожно заглядываю.

И сначала слышу:

— ...и это твоя версия?! — голос Алла Анатольевной звенит от злости. — Что моя спортсменка сама его позвала?!

— Я говорю то, что говорит весь лагерь! — мужской голос. — Они встречаются, она позвала его в комнату, а потом устроила сцену!

— Бред! Она бы никогда...

— Откуда ты знаешь? Ты её двадцать четыре часа в сутки караулишь?

— Я за неё отвечаю! И если твой подопечный её напугал...

— Мой подопечный не маньяк!

— А откуда мне знать?! Залез к девочке в комнату ночью! Что я должна думать?!

Переступаю порог.

Тренер самбистов и Змеева. Стоят напротив друг друга. Оба злые, очевидно.

И они ничего не замечают вокруг.

А Остап лениво развалился на стуле у стены, и смотрит на тренеров как на бесплатное кино.

Ловит мой взгляд. Кивает на свободный стул рядом.

Подхожу. Сажусь на самый край, подальше от него.

— Вливайся, — шепчет парень. — Тут бесплатный сериал.

— Какой к чёрту...

— Алочка, не беси меня, а? — вдруг говорит тренер самбистов. — Вот двадцать лет назад бесила и сейчас продолжаешь.

— Серёжа, блин! — взрывается Змеева. — Ты можешь только по делу разговаривать.

— Могу, — он кивает. — Я просто не понимаю, чего ты хочешь. Наказания для моего спортсмена?

— Да, — с ходу отрезает Алла Анатольевна. — Пусть домой едет.

Краем глаза смотрю на Остапа. Он даже не напрягается.

Самоуверенный гад.

— Да щас! Он у меня лучший, — отбривает мужчина. — А в тебе походу говорят какие-то старые обиды, да? Так давай их решим тет-а-тет. Вечерком.

И это его “вечерком” звучит с явным подтекстом.

— Эх, — вздыхает Омаров. — Жаль попкорна нет. Такое кино впечатляющее.

— Ты можешь вообще серьёзным быть? — шиплю на него. — Тебя выгнать могут.

— Нет, не могут, – отмахивается. — Помолчи, дай послушать.

— Слушай, Аллочка... — говорит мужчина.

— Не называй меня так.

— Хорошо. Алла Анатольевна. Я понимаю твоё беспокойство. Но давай смотреть на факты. Весь лагерь гудит — они встречаются, она сама его позвала. Мой подопечный это подтверждает.

— А моя — отрицает!

— Вот именно. Слово против слова. Короче, виноваты оба. И у меня есть для них достойное наказание.

Он поворачивается к нам.

Змеева тоже поворачивается и рявкает:

— Встали.

Встаём.

— Нуу, говорите, Сергей Борисович, что за наказание, — подгоняет его Алла Анатольевна.

Видок у неё крайне недовольный, когда смотрит на Компота.

— Марья Афанасьевна, — говорит наконец мужчина.

— Кто? — спрашивает Остап.

— Повариха. Вчера жаловалась, что зашивается. Подмога не приехала, кормить надо почти пятьдесят человек.

Удивительно, но Остап больше не улыбается. Вся его мнимая самоуверенность куда-то испарилась.

— Пусть помогают, — продолжает Сергей Борисович. — Оба. Каждый день. Пока не решу, что хватит.

— Оба? — Змеева хмурится. — Почему моя спортсменка должна отрабатывать?

— Потому что устроила цирк посреди ночи. Это тоже нарушение режима.

— Она защищалась!

— Она могла позвать тебя тихо. Могла выйти в коридор, постучать к соседкам. Вариантов много. Она выбрала самый громкий.

Змеева молчит. Кусает губу. Потом кивает.

— Хорошо. Кухня. Но если он ещё раз к ней подойдёт...

— Омаров, понял?

— Понял, — голос Остапа ровный.

— Бжассо?

— Да, Алла Анатольевна.

— Иди... Помогай на кухне.

Это решение даётся ей не легко, я вижу.

Это решение ставит крест на моих утренних тренировках, черт возьми!

Выхожу, потом на улицу. Голова раскалывается от всех этих криков.

Глубоко вдыхаю морозный воздух, смотрю на здание столовой.

Остап вылетает на улицу, уже в куртке.

— Ну что, — говорит он, — готова чистить картошку?

Не отвечаю. Иду вперёд.

— Эй, Бжассо. Я с тобой разговариваю.

— А я с тобой — нет.

— Всё ещё дуешься?

Останавливаюсь. Поворачиваюсь к нему.

— Из-за тебя меня отстранили от тренировки. Из-за тебя весь лагерь считает меня истеричкой. Из-за тебя я буду чистить картошку вместо подготовки к соревнованиям. Так что да, Омаров. Я дуюсь.

Он картинно закатывает глаза, но ничего не говорит.

Потому что крыть ему нечем!

— Пошли, — говорю я. — Марья Афанасьевна ждёт.

И иду вперёд, не оглядываясь.

И ещё одна история нашего моба!

Золушка, ты попалась https://litnet.com/shrt/1q0T

Глава 8. Картошка.

Остап

Суп мы уже сварили. Формально не мы, а повариха. Но она лишь закидывала в кастрюлю порезанные нами ингредиенты.

На очереди — ужин. Будет картофельное пюре и гуляш.

Звучит очень даже вкусно.

На деле — мы должны почистить, блин, тонну картошки.

Я — не умею.

Нет, серьёзно. Не умею. Дома у нас готовила мама, потом домработница. В общаге на сборах — столовая. Мой максимум — заказать пиццу.

Да и нахера мне эти навыки?

Сижу на табуретке в углу кухни, смотрю на ведро с картошкой. Ведро смотрит на меня. Мы друг другу не нравимся.

— Чего расселся? — Марья Афанасьевна, стоит лицом к плите, а спиной ко мне. Но кажется у неё и там есть глаза. — Бери нож, чисти.

— Я... да, сейчас.

Беру нож. Беру картофелину. Грязная, в земле, с какими-то отростками.

И что с ней делать?

Начинаю скрести ножом по кожуре. Нож соскальзывает. Пробую снова. Срезаю кусок — вместе с половиной картошки.

— Ты что творишь? — взвивается Соня.

Она сидит напротив, уже почистила штук пять. Быстро, ловко, тонкими полосками кожуры.

— Чищу.

— Это не чистка. Это бойня.

— У тебя есть предложения лучше?

Она закатывает глаза. Встаёт, обходит стол, садится рядом.

— Дай сюда.

Отдаю картошку и нож. Она берёт, показывает.

— Смотри. Держишь вот так. Нож под углом. И ведёшь по кожуре, не вглубь, а по поверхности. Видишь?

Кожура сходит тонкой лентой. Ровно, аккуратно.

— Понял? — переспрашивает, глянув на меня строго.

— Типа того.

Она возвращает мне нож. Наши пальцы соприкасаются.

Она отдёргивает руку. Быстро, резко. Отводит взгляд.

Интересно...

Шарахается от меня как-то уж явно что ли.

— Попробуй, — говорит, не глядя на меня.

Пробую. Получается криво, но уже лучше. По крайней мере, картошка остаётся целой.

— Сойдёт, — она берёт ещё один картофель.

Остаётся рядом.

Сидим плечо к плечу.

Чистим молча. Марья Афанасьевна гремит кастрюлями у плиты, режет что-то... Вроде для винегрета. И помешивает гуляш в большой кастрюле. Пахнет вкусно — мясом, луком, специями.

— Ты давно гимнастикой занимаешься? — спрашиваю, чтобы разбить тишину.

Я знаю, что давно. Спасибо отчёту брата.

— С пяти лет, — отвечает Соня.

Сдувает рыжую прядку, выбившуюся из пучка. Та непослушная прядка красиво скользит по её щеке и повисает у носа.

Руки у меня грязные, в картошке. У неё тоже.

Соня дергает головой, прядка отползает на висок.

— А ты? – спрашивает Соня. – Давно занимаешься?

— Самбо — с семи. Но я ещё боксом занимался, потом бросил.

— Почему бросил?

— Самбо больше нравится.

Она кивает. Чистит очередную картофелину. Руки у неё маленькие, тонкие, но двигаются уверенно.

— А травма у тебя откуда? — спрашиваю я, и тут же прикусываю язык.

Она переводит на меня свой короткий презрительный взгляд с прищуром.

— Какая травма?

— Голеностоп...

— Откуда ты... Ты реально пробивал меня?

— Да.

— Это... — она ищет слово, — мерзко.

— Это не мерзко. Не выдумывай.

— Это вторжение в личную жизнь! – стоит на своём.

— Я пробивал только про спорт. Никакой личной жизни.

Она открывает рот, чтобы ответить, но тут Марья Афанасьевна оборачивается:

— Эй, голубки! Хватит ворковать. Картошка сама себя не почистит.

Соня краснеет. Утыкается в работу.

Я ухмыляюсь.

Чистим дальше. Ведро постепенно пустеет, таз с чищеной картошкой — наполняется.

— А этот лыжник, — говорю как бы невзначай, — Павел. Вы давно знакомы?

— Это тебя не касается.

— Просто спросил.

— Просто не отвечаю.

— Вы вместе?

Она поднимает голову. Смотрит на меня в упор.

— А тебе какое дело?

— Никакого. Просто интересно.

— Мы соседи. Знакомы с детства. Всё.

— Соседи, — повторяю. — Понятно.

— Что тебе понятно?

— Что он в тебя влюблён.

Она роняет картошку. Та катится по полу, закатывается под стол.

— Чушь.

— Да ладно. Он на тебя смотрит как на... не знаю, на олимпийское золото.

— Мы просто друзья, — спорит она.

— Ага. Конечно.

Фыркнув, лезет под стол за картошкой. Выныривает — щёки розовые.

— Можешь не продолжать эту тему?

— Могу, — соглашаясь легко.

Ответ “просто друзья” меня очень устраивает.

Картошки осталось немного, пахнет свободой.

Внезапно становится громко. Голоса наполняют столову. Похож первая партия на обед явилась.

Соня бросает короткий взгляд на окно раздачи. Сквозь него видно часть столов.

И тут же утыкается в картошку, продолжая воевать с непослушной прядкой.

Я вглядываюсь в окошко раздачи чуть дольше.

Там лыжники. И среди них — Павел Дорохов собственной персоной. Берёт поднос, смотрит в нашу сторону.

Соня не видит его — сидит почти спиной к окошку, сосредоточенно ковыряет очередную картофелину.

А вот я вижу. И то, что я вижу мне не нравится.