До последнего уровня

Из кухни послышался кашель. Ульяна стояла в дверях, прижимая к груди кружку с чем-то горячим. Болела она редко, но метко: если уж сваливалась, то сидела дома по несколько дней, бледная, тихая, с красным носом и внимательным взрослым взглядом, который всегда казался старше её четырнадцати лет. До окончания школы ей оставалось совсем немного, и Алекс иногда ловил себя на мысли, что боится за неё сильнее, чем за себя. На Ультиме взросление происходило слишком быстро.

— Что значит сегодня? — голос матери стал жёстче. — Подожди. Подожди, Алекс. О чём ты вообще говоришь?

Он обернулся.

— Меня вызвали. Я должен ехать прямо сейчас.

— Кто вызвал?

— «Абсолют».

Мать побледнела так резко, что веснушки стали заметнее.

— Нет.

Это слово прозвучало сразу. Без раздумья. Без уточнений.

Алекс замер на секунду, потом снова сунул в сумку документы.

— Да.

— Нет, — повторила она уже громче и шагнула к нему. — Никуда ты не поедешь.

Он вскинул голову.

— Что?

— Я сказала — никуда ты не поедешь.

В её голосе было не столько раздражение, сколько настоящий страх, сырой и прямой. Такой, который не прячут за красивыми словами, потому что на него просто не хватает сил.

— Мам, мне через… — он бросил взгляд на браслет, — меньше двух часов нужно быть там. У меня нет времени.

— Тогда не надо было подаваться.

— Но я подался.

— И зря.

Эта фраза ударила сильнее, чем он ожидал.

В комнате повисло короткое молчание.

— Ты сама понимаешь, что говоришь? — тихо спросил Алекс.

— Прекрасно понимаю. Я не верю этим людям. И этой игре не верю. И их обещаниям не верю. Сегодня зовут, завтра забудут, а послезавтра вернут тебя с пустой головой — если вообще вернут.

— Я прошёл, — повторил он, уже почти сквозь зубы. — Прошёл, понимаешь? Это шанс.

Мать покачала головой.

— Нет. Это наживка.

— Для кого? Для миллионов людей?

— Именно поэтому и работает.

Алекс шумно выдохнул и застегнул сумку.

— Ты не понимаешь.

— Я слишком хорошо понимаю.

Она смотрела на него так, будто перед ней стоял не взрослый сын, а мальчишка, который вот-вот шагнёт на тонкий лёд и искренне уверен, что выдержит.

— Ты никуда не пройдёшь дальше первого этапа, — сказала она. — Они таких, как мы, наверх не пускают. Им нужны истории для трансляций. Несколько красивых лиц. Несколько удачников на весь материк. Остальные для них — расходный материал.

Слова прозвучали просто, без злобы. И, наверное, именно поэтому разозлили его окончательно.

— А если пускают? — резко бросил он. — Если я смогу? Если это реально тот самый шанс? Я не собираюсь здесь сгнить только потому, что тебе так спокойнее.

— Алекс—

— Нет, послушай меня. Я всю жизнь слушаю, как надо быть осторожнее, тише, скромнее, незаметнее. И что в итоге? Что изменилось? Что у нас стало лучше? Отец сутками на работе, ты веришь в пайки и переработки, Ульяна заболевает в квартире, где стены цветут сыростью. Это жизнь?

Мать побледнела ещё сильнее.

Ульяна не двигалась.

— Это мой шанс, — сказал Алекс уже громче. — Мой. И если я попаду в те тридцать процентов Избранных, я выберусь отсюда. Я смогу вытащить вас. Всех.

Мать долго смотрела на него, и в её взгляде было что-то слишком сложное, чтобы он смог сразу понять — страх, усталость, нежность, обречённость, всё сразу.

Потом она тихо сказала:

— Не всякая дверь, открытая бедному, ведёт наружу. Иногда это просто другой способ запереть его изнутри.

Алекс нахмурился.

Он понял слова по отдельности, но не принял их целиком. Сейчас они казались ему чем-то слишком медленным, слишком тяжёлым, слишком взрослым для той скорости, на которой у него билось сердце.

— Я не могу сейчас спорить, — отрезал он. — Правда не могу.

Он закинул сумку на плечо и быстро пошёл к выходу.

Мать шагнула было за ним, будто хотела ещё что-то сказать, остановить, схватить за рукав, но так и не сделала этого. Только замерла посреди коридора, с опущенными руками, и от этого стало почему-то ещё хуже.

Алекс открыл дверь.

На пороге обернулся всего на секунду.

Ульяна стояла в полутьме коридора, худенькая, бледная, с растрёпанными рыжими волосами и той же россыпью веснушек, что у него и у матери. Она ничего не сказала. Просто смотрела на него широко раскрытыми глазами — не осуждая, не прося остаться, не пытаясь подбодрить.

Просто смотрела.

И в этом молчании было больше, чем в любом прощании.

Алекс вышел и захлопнул за собой дверь.

Шаги быстро стихли на лестнице.

В квартире стало тихо.

Мать медленно опустилась на стул у стены и закрыла лицо ладонью.

А Ульяна всё ещё смотрела на дверь.

Слушала удаляющийся топот брата, пока он не растворился совсем, и думала только об одном: может быть, у него действительно получится.

Может быть, хоть кто-то из них сумеет выбраться из этого кошмара.

Алекс добрался до Норд-13 на последнем дыхании.

К тому моменту, когда транспортная линия выплюнула его на верхнюю платформу сектора, спина под рубашкой уже промокла, а ремень сумки болезненно врезался в плечо. Он почти бежал от самой пересадки, лавируя между людьми, техническими тележками и плотными потоками рабочих, пока впереди наконец не показались серые указатели с маркировкой транспортного узла.

ШЛЮЗ 7

Надпись светилась холодным белым светом на тёмной панели, и от одного её вида внутри у Алекса снова всё сжалось.

В рекламе центры отбора «Эйдоса» выглядели совсем иначе.

Там были стекло, свет, простор, улыбающиеся кураторы в безупречной форме и мягкие голоса, обещающие начало нового этапа. Здесь же Шлюз 7 больше напоминал промышленный терминал, который наспех попытались сделать респектабельным. Высокие бетонно-металлические стены, матовые перегородки, узкие проходы с рамками сканеров, серый пол, вычищенный до больничного блеска. По периметру стояли сотрудники службы контроля в тёмной форме без знаков различия. Слишком неподвижные. Слишком внимательные.

Перед входом уже собралась группа.

Человек тридцать, может, чуть больше.

Почти все были молодые. Кто-то пришёл один, кто-то с родными, которых дальше внешнего кордона всё равно не пускали. На лицах смешалось всё сразу: возбуждение, страх, растерянность, неверие. У кого-то дрожали руки, кто-то всё время смотрел в браслет, будто сообщение могло исчезнуть прямо сейчас. Пара человек пытались разговаривать слишком громко и бодро, словно этим можно было заглушить собственную панику. Другие, наоборот, стояли в полном молчании.

Алекс сбавил шаг и быстро огляделся.

Эдгара он заметил почти сразу.

Тот стоял чуть в стороне у защитного ограждения, с той самой старой сумкой через плечо, и вертел головой по сторонам с видом человека, который одновременно хочет рассмотреть всё вокруг и сделать вид, что ему совершенно не страшно. Увидев Алекса, он мгновенно выпрямился и вскинул руку.

— Ты всё-таки не сдох по дороге, — сказал он, когда Алекс подошёл ближе.

— Разочарован?

— Слегка. Я уже примерял на себя роль трагически выжившего друга главного героя.

Алекс шумно выдохнул, пытаясь восстановить дыхание.

— Давно тут?

— Минут десять. Может, пятнадцать.

Эдгар быстро скользнул взглядом по его лицу, по сумке, по сбитому дыханию и ухмыльнулся.

— Судя по виду, дома всё прошло спокойно и без истерик.

Алекс коротко посмотрел на него.

— Почти.

Улыбка у Эдгара чуть потускнела, но в расспросы он не полез. Только кивнул — коротко, понимающе.

— Ладно. Главное, ты успел.

Алекс перевёл взгляд на людей у входа.

Теперь, когда первая спешка схлынула, стало легче замечать детали.

Почти у всех были одинаковые сообщения допуска — он уже слышал обрывки разговоров о «первичной фазе», времени явки и маршрутах. Но атмосфера не была похожа ни на праздник, ни на начало карьерной программы. Скорее на сбор перед чем-то, о чём никто толком не хотел говорить вслух.

Рядом с ограждением стоял высокий парень в тёмной куртке, слишком тонкой для ветра. Он бесконечно прокручивал на запястье браслет, будто боялся, что тот соскользнёт, а вместе с ним исчезнет и право здесь находиться. Чуть дальше девушка с выбритым виском нервно грызла ноготь и делала вид, что ей скучно. Возле самой линии допуска худой сутулый парень в очках спорил с сотрудником контроля о том, можно ли оставить у себя коммуникатор. Сотрудник отвечал одно и то же спокойным, механическим тоном:

— Личные устройства с расширенным каналом связи будут изъяты на время первичного этапа.

— На время — это на сколько? — напряжённо спросил тот.

— Информация будет предоставлена после регистрации.

— А если мне нужно связаться с семьёй?

— Информация будет предоставлена после регистрации.

Эдгар тихо хмыкнул.

— Обожаю, когда с тобой разговаривают как с упаковкой деталей.

Алекс ничего не ответил.

Он смотрел на остальных прошедших и пытался понять, что чувствует. Облегчение оттого, что он не один? Может быть. Но вместе с этим пришло и другое ощущение — странное, колючее. Все эти люди были не просто случайной толпой. Все они получили тот же вызов. Все они были потенциальными соперниками. Кто-то из них мог войти в те самые тридцать процентов. Кто-то — не он.

Эта мысль пришла холодно и сразу.

— Приятно, да? — негромко сказал Эдгар, будто угадав его состояние. — Впервые видишь лицо статистики.

Алекс покосился на него.

— Ты можешь хоть раз не звучать как ходячий справочник?

— Не сегодня. Сегодня у меня стресс, и я с ним так справляюсь.

К ним подошёл крепко сложенный парень примерно их возраста, с тёмной кожей, коротко остриженными волосами и перебитой переносицей, как у человека, который не раз решал конфликты не словами. На плече у него висел плотный армейский рюкзак, собранный так основательно, будто он готовился не на отбор, а в автономный рейд на неделю.

— Вы тоже с лекционного корпуса? — спросил он.

— Да, — ответил Эдгар раньше Алекса. — А что, заметно?

— По лицам, — сказал парень. — Те, кого выдернули с работы, выглядят злее.

Эдгар усмехнулся.

— А ты откуда?

— С ремонтных доков. Кир.

Он кивнул им по очереди.

— Алекс.

— Эдгар.

Кир оглянулся на здание шлюза.

— Кто-нибудь вообще знает, что такое эта «первичная фаза»?

— Никто, — сказал Алекс.

— Прекрасно, — спокойно отозвался Кир. — Ненавижу сюрпризы.

С другой стороны к ним приблизилась та самая девушка с выбритым виском. Вблизи она оказалась младше, чем Алекс подумал сначала, может, лет девятнадцати. Черты лица тонкие, движения быстрые, настороженные. На шее — дешёвый тканевый шарф, слишком яркий для общего серого фона сектора.

— Если вы сейчас начнёте строить теории, я с вами, — сказала она. — Стоять одной среди этих молчунов ещё хуже.

— Присоединяйся, — тут же сказал Эдгар. — У нас уже есть один человек с травматическим опытом работы на доках, один человек, который бежал сюда как ошпаренный, и я — то есть интеллект группы.

Девушка фыркнула.

— Самоназначенный?

— Исключительно.

— Лея, — сказала она.

Они обменялись короткими кивками.

Почти сразу к разговору подтянулся ещё один — очень бледный парень с тёмными кругами под глазами, в аккуратно застёгнутой куртке и с папкой документов, которую он держал так крепко, словно это был спасательный круг.

— Простите, — сказал он, — я случайно услышал. Вы правда думаете, что нас не отпустят домой сегодня?

— Мы ничего не знаем, — ответил Алекс.

— Но вещи ведь разрешили брать, — неуверенно продолжил тот. — Значит, это может быть надолго.

— Или они просто любят, когда люди приходят подготовленными, — заметила Лея.

— Или любят смотреть, кто умеет выполнять инструкции, — добавил Кир.

— Или это психологический фильтр, — с готовностью подхватил Эдгар. — Срочный вызов, минимум информации, давление по времени, ограничение контактов. Смотрят, кто как реагирует на неопределённость.

Бледный парень побледнел ещё сильнее.

— Спасибо. Теперь мне значительно хуже.

— Это Том, — сказал кто-то сбоку, и к ним подошла невысокая девушка с плотной косой и спокойным, почти суровым лицом. — Не обращайте внимания, он всегда выглядит так, будто сейчас упадёт в обморок, но обычно не падает.

Том сдержанно возмутился:

— Неправда.

— Правда, — ответила она и перевела взгляд на остальных. — Я Мира.

Теперь их уже было шестеро, и от этого напряжение странным образом стало переносимее. Не меньше, но распределённее, будто общий страх, разделённый на нескольких, терял остроту.

Ветер гулял между бетонных стен шлюзового узла, трепал край шарфа Леи и выбивал из динамиков лёгкий треск перед каждым служебным объявлением. За ограждением слышался гул транспортных магистралей, далёкие тормоза составов, редкие команды персонала. Над входом горела белая полоса сканера, холодная, ровная, почти операционная.

— Ставлю на то, что сейчас нас загонят в зал ожидания, — сказал Кир.

— Ставлю на медосмотр, — ответила Мира.

— Ставлю на многочасовое подписание согласий мелким шрифтом, — мрачно сказал Том.

— Ставлю на то, что нас просто усыпят и оцифруют, — сообщила Лея.

Том уставился на неё.

— Это шутка?

— Пока да.

Эдгар тихо засмеялся.

Алекс тоже почти улыбнулся — и именно в этот момент заметил, как изменилось выражение лиц у тех, кто стоял ближе ко входу.

Люди начали замолкать.

Разговоры один за другим обрывались, будто кто-то постепенно убавлял звук.

Из внутренних дверей шлюза вышли трое сотрудников в тёмной форме, а следом за ними — женщина в светло-сером пальто с тонкой серебристой полосой на воротнике. В отличие от охраны, на ней не было ничего угрожающего. Но именно из-за этого на неё сразу обратили внимание все.

Она двигалась спокойно, без спешки, и в этой спокойной уверенности чувствовалась привычка заходить в любые пространства как в уже принадлежащие ей. Возраст было трудно определить с первого взгляда: может, чуть за тридцать, может, старше. Светлые волосы собраны слишком аккуратно, лицо открытое, почти мягкое, но взгляд — точный, холодноватый, оценивающий.

Она остановилась перед собравшимися.

— Добрый день, — сказала она, и голос без труда перекрыл шум узла. — Меня зовут Селин Арно. С этого момента я представляю координационный отдел программы «Эйдос» на этапе вашего первичного допуска.

Никто не ответил.

— Вы прибыли вовремя, — продолжила она. — Это уже лучше, чем показывает средний результат по потоку.

Лея еле слышно пробормотала:

— Как приятно быть статистически приемлемой.

Селин, если и услышала, никак этого не показала.

— Через несколько минут начнётся регистрация. После неё вы проследуете внутрь на первичную оценку. Порядок прохождения определит система. Все личные устройства связи, не входящие в базовый идентификационный комплект, будут временно переданы на хранение. Вам предоставят подтверждение изъятия. Любая попытка покинуть объект после начала процедуры будет означать добровольный отказ от участия без права восстановления в текущем цикле.

По группе прокатилась почти неуловимая волна напряжения.

Алекс почувствовал, как рядом чуть выпрямился Эдгар.

— Также, — сказала Селин, — хочу напомнить: допуск к первичной фазе не означает автоматического прохождения в основную программу. Вы были отобраны как перспективные кандидаты. Следующий этап покажет, насколько эта оценка была верной.

Вот оно.

Не поздравление.

Не обещание.

Предупреждение.

Алекс смотрел на женщину у входа и чувствовал, как у него внутри снова собирается тугой, холодный узел. Всё, что было до этого, — лекция, бегство, ссора дома, безумная дорога через город — вдруг начало казаться только разбегом.

Настоящее начиналось здесь.

Селин слегка повернула голову, будто сверяясь с внутренним протоколом.

— Когда назовут ваш идентификационный код, вы подходите к линии сканирования и проходите без задержек. Разговоры с персоналом только по существу. Вопросы допускаются после завершения регистрации.

Она отступила на полшага.

Над входом вспыхнула узкая синяя полоса, и скрытые динамики коротко подали сигнал.

— Начинаем.

Никто уже не шутил.

Том судорожно поправил папку.

Кир сжал лямку рюкзака.

Лея перестала делать вид, что ей всё безразлично.

Мира смотрела прямо перед собой, не мигая.

Эдгар тихо выдохнул и негромко сказал, не поворачивая головы:

— Ну что, Алекс. Похоже, назад дороги уже и правда нет.

Алекс не ответил сразу.

Он смотрел на светящуюся линию допуска, на охрану у входа, на лица других прошедших, которые ещё минуту назад были просто незнакомцами, а теперь стали свидетелями одного и того же рубежа.

Потом произнёс:

— И хорошо.

В динамике прозвучал первый идентификационный код.

Кто-то из толпы вздрогнул и шагнул вперёд.

Глава 3

Алексу потом казалось, что первичная проверка длилась не больше десяти минут.

На деле прошло, наверное, не меньше часа.

В памяти всё смешалось в рваную, холодную последовательность: светящиеся линии на полу, короткие команды персонала, серо-белые коридоры без окон, тонкий запах антисептика, сканирующие рамки, пластиковые контейнеры для личных вещей, вопросы без пояснений, экраны с быстро сменяющимися символами, вспышки света, сенсорные панели под пальцами, чужие лица — напряжённые, бледные, сосредоточенные.

И всё это происходило почти без слов.

Устройства связи у них забрали сразу после первой линии допуска. Каждому выдали тонкую карточку-подтверждение, на которой не было ничего, кроме идентификационного кода и времени изъятия. Сумки тоже проверяли молча, быстро, без грубости, но так тщательно, что у Алекса возникло ощущение, будто его не досматривают, а разбирают на части вместе со всем, что он принёс с собой.

Потом были сканеры.

Потом кабинет, где женщина в медицинской форме, не поднимая глаз, снимала показатели и просила приложить руку к стеклянной пластине.

Потом другая комната, где нужно было смотреть на точки, вспыхивающие на чёрном экране, и нажимать на панели в определённой последовательности.

Потом ещё одна, где голос за перегородкой задавал вопросы:

— Были ли у вас эпизоды потери сознания?

— Нет.

— Наблюдались ли случаи зрительных или слуховых искажений?

— Нет.

— Имеются ли подтверждённые генетические отклонения первой или второй категории?

— Нет.

— Считаете ли вы свои реакции выше средних?

На этом вопросе Алекс на секунду замешкался.

— Не знаю.

Пауза длилась ровно столько, чтобы он почувствовал себя уже ответившим неправильно.

— Ответ зафиксирован, — сказал голос.

Его отправили дальше.

Иногда их пересекали друг с другом в переходах или зонах ожидания. Эдгар один раз мелькнул за стеклянной перегородкой, с раздражённым лицом и сенсорной лентой на виске. Лея выходила из бокового кабинета с таким видом, словно едва удержалась от того, чтобы укусить кого-то из сотрудников. Том держался за свою папку даже там, где её явно просили отложить. Кир казался единственным, кого вся процедура не выбивала из равновесия, но Алекс заметил, что тот стал заметно молчаливее. Мира, наоборот, выглядела почти пугающе спокойной, как человек, который решил не тратить силы на реакции, пока не поймёт, что здесь на самом деле происходит.

Никто ничего не объяснял.

Ни что именно проверяют.

Ни по каким критериям оценивают.

Ни сколько людей должны отсеять.

Именно это выматывало сильнее всего.

Когда Алекса в очередной раз вернули в общий зал ожидания, там уже сидела большая часть их группы. Помещение было широким, почти пустым, с мягким белым светом, с матовыми стенами и длинными рядами встроенных сидений вдоль перегородок. Ни часов, ни окон, ни единого экрана с понятной информацией. Только тонкая тёмная полоса под потолком, за которой прятались динамики и камеры.

Люди сидели молча.

Не потому, что им нечего было сказать, а потому, что каждый уже понял: здесь слова ничего не меняют.

Алекс опустился на свободное место рядом с Эдгаром. Тот выглядел уставшим, но, как обычно, старался не подавать вида.

— Ну? — тихо спросил он.

— Если кратко, — ответил Алекс, — я теперь знаю, что умею различать вспышки, нажимать на квадраты и не терять сознание под лампами.

Эдгар слабо хмыкнул.

— Отлично. А я, похоже, официально признан человеком, способным отличить треугольник от окружности под давлением.

— Поздравляю.

— Спасибо. Всегда мечтал о карьерном росте.

С другой стороны сидела

Лея. Она закинула голову к стене и смотрела в потолок с таким видом, будто мысленно составляла список того, что уничтожит первым, если ей когда-нибудь дадут доступ к внутренним системам «Эйдоса».

— Если ещё хоть один человек в белой форме скажет мне «смотрите прямо перед собой», я начну смотреть принципиально вбок, — сказала она, не опуская глаз.

— Тебя отчислят за идеологическое нарушение траектории взгляда, — отозвался Эдгар.

— Хоть какое-то разнообразие.

Чуть поодаль Том сидел на самом краю сиденья, согнувшись над своей папкой. Он уже не листал документы, просто держал их обеими руками, как будто без этой папки окончательно потеряет форму. Рядом с ним Мира что-то негромко говорила — спокойно, ровно, без лишних движений. Том время от времени кивал, хотя по его лицу было видно, что слова до него доходят не полностью.

Кир стоял у дальней стены, сложив руки на груди. Внешне он по-прежнему выглядел собранным, но взгляд у него стал жёстче. Он внимательно следил за каждой дверью, которая открывалась в зал, как человек, привыкший вычислять момент, когда ситуация перестаёт быть управляемой.

Алекс огляделся.

Здесь были не только они шестеро. Вдоль стен сидели и стояли другие кандидаты — кто по одному, кто парами, кто маленькими группами, успевшими собраться ещё до входа. Возраст, одежда, манера держаться — всё было разным. Кто-то выглядел как студент, кого-то можно было принять за молодого техника, кого-то — за спортсмена, кого-то — за человека, которого вообще трудно представить в программе вроде этой. Но сейчас различия стирались. Все они были одинаково лишены своих вещей, маршрутов, привычек, права знать, что будет дальше.

Открылась одна из боковых дверей.

Несколько человек в форме вывели в зал очередную порцию прошедших проверку. Никого из них не остановили. Не увели отдельно. Не вызвали по внутренней связи. Не объявили отказ.

Алекс поймал себя на том, что уже некоторое время машинально считает вернувшихся.

Слишком много.

Он не знал точного числа группы на входе, но внутреннее чувство подсказывало ясно: если отбор и шёл, выглядел он совсем не так, как ожидалось.

Похоже, к той же мысли пришёл не только он.

Кир оттолкнулся от стены и подошёл ближе.

— Заметили? — спросил он вполголоса.

— Что никто не исчезает? — так же тихо ответил Алекс.