Лекарка. Тайны уездного города

Рядом оказались Машенька и Аннушка с теплой водой и пеленками, они приняли ребенка, я перерезала пуповину, глядя на свои руки словно со стороны. Затем раздался громкий плач, и тогда только наваждение спало и я замерла, пытаясь понять, что это вообще было.

— Надежда Николаевна, я послед дождусь, а вы идите, чаю выпейте, — как ни в чем не бывало сказала Марфа. — Смородиновое варенье у Аннушки удалось нынче.

Кивнула и пошла пить чай. Итак, у меня рецидив. Наверное, после удара головой. Надо бы Ивана Никодимовича попросить осмотреть меня. Потому что не может у нормального человека быть выборочного псевдорентгеновского зрения. А больное воображение и галлюцинации — вполне. Так на что ставим?

Глава 9. Дар?

Я сидела в буфетной возле самовара и бездумно пила кипяток. И всё же, что это было — галлюцинации? Я видела, как Марфа взглядом ввела пациентку в сон, а потом приказала ей тужиться, и у той начались схватки. Нет, не похоже это на галлюцинации. Наверное, всё-таки гипноз, тогда это вполне объяснимо.

А вот то, что мне вдруг стало казаться, что я вижу, что происходит внутри женщины, это проблема. Потому что гипнозом такое не объяснишь. А шизофренией вполне. И значит, мне не стоит работать с людьми, а то мало ли что ещё привидится.

От понимания этого стало грустно и тоскливо. Мало того, что я, кажется, умерла в своем мире, потому что какой-то идиот спихнул меня с подвесного моста, так и в новой жизни мне не повезло, тут я тоже оказалась с отклонениями.

Зато это доказывает, что некоторые психические заболевания всё-таки обусловлены генетически. Ведь если судить по тому, что местная травница от меня практически не отличается, то мы с ней родственники. Возможно, она моя прабабушка или прапрабабушка. Только вот мне сейчас от этого ничуть не легче...

Я снова сделала глоток кипятка.

— Белый чай, смотрю, пьете. И как, вкусно? — спросила Марфа, присаживаясь рядом. — Чего варенье не взяли, Надежда Николаевна? Стесняетесь или боитесь, что отправим?

— Думаю, может оно и не варенье вовсе. Может, оно мне блажится, — ответила я, все также бессмысленно таращясь в чашку.

Женщина рассмеялась тихим смехом.

— Ежели вы про то, что я роженицу нашу в сон отправила, так ей отдохнуть надо было и сил чуть набраться. Да и ребёночка ворочать через живот больно. Кстати, мужу ее сказали, что пацан у него, так он куда-то убег. То ли в лавку, то ли в кабак.

— Напиться что ли удумал? — возмутилась я. — У него жена чуть не померла, а он по кабакам пошел?

— Ну вот и ожили вы, Надежда Николаевна, а то белее мела сидели. Дар у меня такой просто, в сон погружать. Как вы сказали, гипноз? Ну вот типа того, да, — призналась Марфа.

Вдохнула. Ну хоть тут я не ошиблась. Если бы Марфа ещё сказала, что она и меня загипнотизировала, то совсем хорошо было бы.

Женщина тем временем выставила передо мной вазочки с вареньем и сушками, и достала откуда-то пирог и мясной окорок.

— Поешьте что ли, Надежда Николаевна, тоже ж выложились. Тяжело, наверное, с таким-то даром?

— Даром? Каким даром? — не поняла я, о чем толкует акушерка.

— Ну так вашим даром. Непорядок видеть.

— Непорядок? Я вас не понимаю, Марфа Семёновна.

— Ну и правильно, — кивнула женщина. — Не стоит на каждом углу о таком трещать. Кушайте хорошо, Надежда Николаевна, а я пойду узнаю, куда там муж роженицы побежал. Потом гляньте ее, прежде чем супругу отдать.

— Хорошо, — согласилась на автопилоте, беря пирог.

Посмотреть роженицу надо, это важно. И младенца осмотреть и оценить, неонатолога-то здесь нет пока. А там уже решать, отдавать женщину мужу или под присмотром оставить.

Но встать не могла, в голове всё крутились слова Марфы, что у нее дар такой — в сон погружать. А только ли он? Ведь не было у роженицы схваток, я это видела. Не пять минут девушку к родам готовила. Я была уверена, что не родит она сама, что кесарить придется. Наверное, я и сама под гипнозом была, потому что вместо того, чтоб готовиться к операции, делала то, что велела мне акушерка. Даже пирог честно съела, хотя думала, что кусок в горло не полезет.

Ох, не случайно ее пациенты боятся, а Иван Никодимович велел его не звать к ней. А мне-то как быть, если она теперь и мной манипулировать станет?

Подумала и разозлилась. Да с чего это я позволю, чтоб какая-то баба деревенская мной командовала? Я, между прочим, дипломированный врач. Ладно, сегодня растерялась, все же я к другим условиям работы привыкла. Но если тут вместо наркоза Марфа, студенты перекись придумали, то и антибиотики изобретут. Все не так плохо. Инструмент есть, врачи хорошие, сестрички вообще золото, оттого и больница далеко за пределами уезда известна. А что с головой у меня непорядок, ну так что поделать, у каждого свои недостатки. Чертей ведь зеленых пока не вижу, и то хорошо. «Непорядок видеть» — глупости какие!

«В общем, жить можно», — решила я и отправилась посмотреть, что там с роженицей.

***

С роженицей, к моей искренней радости и удивлению, было все замечательно, она даже не спала, и хоть лежала по-прежнему на столе, но была бодра и весела, вовсю тетешкала малыша и рассказывала Машеньке, как она приехала сюда.

— А я и говорю Васеньке: «Вези меня в Синереченск! Если где и помогут, то только там». А его мать ни в какую. Говорит: «Вот еще, все бабы в бане рожают, а эту везти куда-то. Ребеночка растрясет в телеге, он дурачком родится». Но Васенька меня послушал и велел телегу запрягать. Я, правда, совсем дороги и не помню. А мой сын ведь не будет дурачком?

— Богатырем твой сын будет, — заверила Мария Сергеевна и скомандовала: — А вот и доктор наша, Надежда Николаевна. Давай-ка ребеночка мне, пусть она тебя посмотрит.

— Как вы себя чувствуете? — спросила я, приступая к осмотру.

— Вы знаете, прекрасно! Будто бы даже и не рожала, а выспалась и отдохнула тут у вас. Спасибо вам огромное, Надежда Николаевна, век за вас Бога молить буду. А Петенька мой точно дурачком не будет?

— Не будет, — пообещала я. — Хорошим сыном и защитником станет. Отцу подмога, маме радость.

— Ой, спасибо вам, доктор! — Обрадовалась девушка. — Вот не зря говорят, что тут лучшая больница, где доктора чудеса творят.

— Чудеса-чудеса, — согласилась с ней Машенька, подсовывая девушке яблоко. — Жуй давай и о сыне думай.

Я осмотрела ребенка и ретировалась. Чудеса, да. Здоровый малыш, счастливая мама. Хотя по всем показаниям у одного должна быть гипоксия, а у второй… А вторая я вообще не пойму, как родить сумела. Хотя… Это сейчас мамочки здоровьем похвастаться не могут, а тут, видать, природа свое взяла.

Решила так и отправилась на прием в наш с Федором Францевичем кабинет. Потом думать буду о странностях всяких, а пока — работа не ждет.

Но меня неожиданно перехватил Илья Семенович, врач, что приступал к дежурству после обеда, когда Иван Никодимович уезжал на объезд.

— Вы-то мне и нужны, голубушка, — сказал он, схватив меня за руку. — Съездите в полицейский участок, там у них удавленник, дайте заключение. Они торопят, а я никак не могу, у меня срочный вызов. Это недолго.

Говоря все это, он тащил меня к выходу и, выведя за дверь, втолкнул в руки полицейского урядника:

— Вот, милейший, вам Надежда Николаевна, она заключение подготовит, а я подпишу. Там же сомнений нет никаких? — сказал мужчина.

— Никак нет, — отрапортовал полицейский, — даже записка имеется. Но раз положено, то за вами и послали.

— Забирайте барышню, я опосля заскочу, — махнул рукой Илья Семенович и поспешил к ожидающему его экипажу.

— Ну что же, пожалуйте сюда, барынька, — подхватил меня под руку и повел к пролетке полицейский. — Это быстренько, не извольте беспокоиться. Просто так положено-с.

«Полицейский участок. Интересно, застану ли я там Белозерова?» — пришла мысль, когда я уже садилась в экипаж. И отчего-то поймала себя на том, что была бы рада увидеть там мужчину.

Глава 10. Удавленник

Привез меня урядник не в участок, а на квартиру, где жил потерпевший. Точнее, жертва.

— А вот и врач, госпожа Мезенцева, — громко объявил полицейский, вводя меня в комнату. — Она сейчас нам быстренько подтвердит, что удавленник наш самостоятельный.

Осмотрелась я робко и осторожно, все же на месте преступления мне бывать не доводилось, но я помнила, что там лучше ничего не касаться.

Тело уже сняли и оставили на полу, за столом, заваленном небрежно сдвинутыми в сторону бумагами и учебниками, сидел еще один полицейский, а в углу на кушетке второй опрашивал служанку, которая не переставая терла глаза уголком фартука. Это она нашла тело и позвала дворника, чтобы снять.

Книги стояли и на стеллаже в углу. Там же аккуратными рядами выстроились колбы, реактивы и спиртовая горелка. На плечиках на стене висел форменный китель, такой же, в каких ходили студенты. Сомнений, что удавленник — студент Промышленного училища, у меня не осталось.

Подошла к телу. Молодой парень лет двадцати-двадцати трех. Высокий, худой. Бледная, синюшная кожа. Приоткрыла ему веки, нахмурилась. При самоубийстве от удушения, когда человек борется за жизнь, в глазах и на лице обычно появляются мелкие красные точки, словно от лопнувших сосудов. У этого парня их не было. Глаза были скорее мутными, а кожа вокруг них — просто бледной. Язык высунут, но не прикушен.

— Сударыня, да не тратьте время, вот же, он записочку оставил, — сказал мне урядник, что привел меня, и кивнул на того, кто сидел за столом и заполнял бумаги. — Напишите, что так и так, умер от удушения, и свободны. К чему вам на это непотребство смотреть и ручки марать!

Служанка зарыдала в голос, а я покачала головой и продолжила осмотр.

Я осторожно надавила на грудную клетку. Кости были ещё достаточно крепкими, но не было признаков перелома подъязычной кости или хрящей гортани.

Внимательно осмотрела веревку и след от нее. Борозда была, но неглубокой и прерывистой. В некоторых местах след казался скорее придавленным, чем врезавшимся. Это было совсем не похоже на тот ровный, глубокий след, который остается, когда человек сам затягивает петлю и вес тела довершает дело. К тому же веревка грубая, а следов крови не было.

— Да что вы там возитесь, сударыня, — раздраженно сказал полицейский за столом. — Говорим же вам, это пустая формальность. Вот и служанка подтвердила, что ссора у господина Валежного с девушкой произошла.

Точно, Дмитрий Валежный, помню его. Серьезный молодой человек, был немного замкнут, даже робок. Но педантичен, этим и запомнился. Он все время, пока я заполняла его карточку, выравнивал у меня на столе то чернильный набор, то заполненные карты.

Сейчас же руки его были скорее расслаблены, как и все тело. Повернула ладони. Были следы от химикатов, но не было ссадин. А вот пальцы были испачканы.

— Что это, порох? — спросила вслух.

— Да что ж такое, — воскликнул в сердцах полицейский и присел рядом со мной. — Рогожин! Возьми на анализ, — скомандовал, осмотрев руки парня вместе со мной.

— Ну всё, госпожа Мезенцева, вы закончили?

— В общем, да, — сказала я. — Маловероятно, что это самоубийство. Я бы предположила, что парня сунули в петлю, когда он был уже мертв или, по крайней мере, не мог сопротивляться.

— Нет, это решительно невозможно! — возмутился полицейский. — Бунько, ты кого привел? — обратился он к моему провожатому.

— Так кто был, — вытянулся урядник. — Господин Мищенко в отъезде-с.

— Так, сударыня, дело тут ясное, так что давайте пишите, что самоубийство, и не морочьте нам голову. Чем вы там у себя в больнице занимаетесь? Повитухой служите? Вот и не надо тут ничего придумывать, — рассердился, видимо, старший из полицейских и сунул мне листок бумаги. — Рогожин, Бунько, заканчиваем тут.

Он сердито и демонстративно стал собирать со стола бумаги и складывать их в свою кожаную сумку, что висела у него на ремне через плечо.

— Я не могу написать, что это было самоубийство, — снова сказала я.

— Вот и не пишите, — мужчина забрал у меня лист бумаги и с раздражением сунул его к остальным. — Сами все напишем. Идите отсюда, дамочка.

Я поднялась и пошла прочь. Но в дверях остановилась и еще раз оглядела комнату. Все-таки не выдержала:

— Я имела кратковременное знакомство с Дмитрием Валежным и запомнила его как человека несколько педантичного и стремящегося все держать на своих местах. Посмотрите, как выстроена химическая посуда у него в шкафу, там все расставлено по размеру и назначению. А такой беспорядок в бумагах на столе и на подоконнике намекает, что тут могли что-то искать.

— Так, сударыня! — поднялся на ноги полицейский из-за стола. — Мы сами знаем, что делать. У вас своя работа, у нас своя. Я же вас не учу, как детей рожать, вот и вы не лезьте куда не надо. Повторяю вам, он записку написал, что жить с этим не может. И Глафира Андреевна подтвердила, что накануне он с невестой своей поссорился. А что до пороху, тут разбираться будем. Но без вас, сударыня, без вас! А вы ступайте уже, заждались вас, наверное. Бунько, проводи!

— Он, между прочим, химик, а они изобретали способ, как в шахтах взрывы безопасными сделать. Может, он что-то изобрел, а у него это украли, — заупрямилась я.

— Угу, а самого его повесили, — буркнул полицейский.

— Хорошо бы, если так, — внезапно сказал тот, который брал соскоб с пальцев студента. — Я имею в виду, что для шахт что-то придумывали. Но бумаги посмотреть надо бы. Вдруг из бомбистов окажется. А у нас приезд генерал-губернатора на носу.

— Рогожин! Вот умеешь ты все испортить! — хлопнул рукой по столу полицейский так, что некоторые бумаги рассыпались и упали на пол. — Вот сейчас сам и будешь все это перебирать и читать.

— Что здесь происходит? — за моей спиной возникла фигура Михаила Аркадьевича. — Что за крики, что соседи жалуются?

Полицейский посмотрел на исправника, на меня и сел на место.

— Да вот дамочка пришла и работать мешает, — пожаловался он начальству. — Выпроводить никак не можем.

— Надежда Николаевна, ну право слово, зачем вы мешаете работе полиции, — принялся выговаривать мне Белозеров, беря под руку и выводя из комнаты. — И не для женских глаз такие зрелища.

Я чуть не задохнулась от возмущения.

— Да ваши сотрудники просто не хотят убийство расследовать, им лишь бы дело прикрыть. А вы их покрываете. Не трогайте меня, я сама уйду!

Вырвала руку и сбежала вниз по лестнице. Ну и что я хотела — времена меняются, а люди нет.

Интерлюдия

Интерлюдия

Михаил Аркадьевич оглядел комнату, в которой нашли повешенного студента: два окна, в углу камин, кушетка, кресло, столик. За ширмой — кровать, посередине — большой заваленный стол. У стены стеллаж с книгами, чернилами и аккуратными рядами химической посуды. Хотя учащимся строго-настрого запрещено проводить опыты дома, но кто из них слушает кураторов? Взрослые уже парни, а все как дети.

— Что за шум, Григорий Алексеевич? — спросил Белозеров, присаживаясь на корточки перед удавленником. И тут всё ясно, вот и борозда на шее, и веревка тут же. — Записку дай, гляну. Чего барышню обидели?

Пристав нервным жестом открыл свою сумку, достал и протянул исправнику сложенный пополам лист и тут же пожаловался:

— Да ерунду барышня выдумывает, будто студент не сам повесился. Что женщина вообще может в этом понимать? Говорит, знала его, слишком аккуратным был.

— А если знала, то допросили ее? — спросил Белозеров, пробегая глазами записку.

«Не могу жить с этим» — это о чем интересно? Туманная какая-то записка. И след на шее тоже не такой, как должен быть. Удавленников Михаил Аркадьевич видел и как они выглядят, знал. А барышня, стало быть, тоже? Интересно…

— Да чего ее допрашивать, служанка всё рассказала уже. Поссорился с невестой, ну вот и полез в петлю, — пояснил пристав, которого ужасно раздражало это дело.

Он чувствовал: не всё гладко. Но накануне приезда генерал-губернатора признавать это ох как не хотелось. Исправник назначенный — приехал и уехал. А у него, Григория Алексеевича, начальство местное, которое за труп в канун высокого визита по головке не погладит. Да еще порох этот... Может, и права лекарка — студент над безопасными взрывами для шахт работал, вот и испачкался. А вдруг бомбист? Тогда проверять всё равно придется. Хуже будет, если всплывет.

— Написала барышня свое заключение? — спросил Белозеров, поднимаясь. — Что еще говорила?

— Да ничего, — буркнул пристав. — Что не даст заключения, сказала, и беспорядок ей не понравился, говорит, искали что-то. Можно подумать, у студиозусов когда-то порядок бывает. Так ведь, Глаша?

— Дмитрий Трофимович старательный был, — пропищала девушка. — Любил, чтоб всё по местам лежало, ровно, как по линеечке. Друзей не водил, гулянок не устраивал. Очень серьезный, — всхлипнула она. — Не то что невеста его да приятель.

— Про друга и невесту вы всё рассказали, кто такие, как звать, чем занимаются, когда были тут в последний раз и о чем разговор шел? — спросил Белозеров служанку, что сидела в углу комнаты на кушетке и смотрела на него во все глаза. — Ну так как?

Она неопределенно помотала головой, продолжая неотрывно смотреть на исправника. Михаил Аркадьевич вздохнул. Он и сам знал, что производит впечатление на подобных барышень. Только толку? Интрижек не хотелось, а о серьезных отношениях в такой глуши и думать не стоило. Остается работа.

— Расскажете всё под запись, — кивнул он служанке. — Всё, что вспомните, подробно. Так где отчет барышни Мезенцевой? — обратился исправник к приставу.

— Так не написала она, убежала, — развел руками Григорий Алексеевич.

— Ну так послать за ней и пусть пишет, — сказал Белозеров. — Что значит не написала? Это получается у нас просто так посторонние по месту преступления разгуливают?! — внезапно рассердился он.

Михаил Аркадьевич сделал свои выводы из увиденной картины, и ему отчего-то хотелось сверить их с заключением лекарки. А она мало того, что сама убежала, так еще и бумаг не оставила. Вот не бежать же за ней в самом деле? Хотя в участке эскулапа сейчас нет, труп всё равно в больничный морг повезут. Там и спрошу, с чего она взяла, что студент не сам с жизнью попрощался. Или вечером по-соседски зайти? Хотя не стоит, мало ли как барышня это воспримет, решит, что он ухаживать за ней вздумал. Барышни они народ такой, много себе придумывать любят.

— Служанку опросить как следует, бумаги забрать в участок, посмотрю сам, что в них, — сказал Белозеров, еще раз внимательно оглядывая комнату. — Тело где было, когда вы пришли и потерпевшего обнаружили?

— Так вот тут, у входа на крючке висело, — охотно пояснила служанка, вставая, чтобы показать, что и как она нашла, и с готовностью заглядывая в глаза мужчине. — Точнее, почти сидел он, высокий же Дмитрий Трофимович был.

И она снова принялась тереть глаза, на этот раз завязками чепца.

— Ну полноте, Глафира, — сказал исправник. — Не обижал вас погибший?

— Не-ет, он хороший был. Учился только много и всё по времени у него, сказал в девять чай подать, так значит, ни минутой позже.

— А с деньгами как у него было? Платил исправно? — продолжал расспросы Белозеров. — Откуда брал их, не знаете?

— Исправно, ни на денек не задерживал, — охотно пояснила служанка. — Он заказа всякие брал, в лаборатории училища работал, у него от Морозова разрешение было. Тот его на работу звал.

— Способный, стало быть, был господин Валежный?

— Да, ваше высокоблагородие, очень способный! — с готовностью закивала девушка, — его друг так и говорил, что он голова, не в пример Степашкину.

— А Степашкин это кто? — уточнил Михаил Аркадьевич.

— Тоже студент-химик, говорят, очень способный. Вроде как его Савва Тимофеевич на работу ждет и под него даже завод проектирует тут поставить, — пояснил Рогожин, что всё это время тщательно записывал всё, что говорила служанка.

Велели подробно, так он запишет, разве ж сложно? А потом сами пусть думают, а он человек маленький. Но если новый чин тут задержится, так, может, хоть он его оценит, а то при прежнем начальстве Парамона все в сторону отодвигали, говорили, что рылом не вышел.

Ну и что, что из деревни? Зато грамоту один на всю деревню освоил. Потому и смекнул сразу: нечисто тут. Парень-то дылда, а повеситься решил на крючке для одежды! Кто ж так делает? Крючок на соплях держится — дернулся бы, и вырвал с корнем. С его ростом мог бы до потолка достать и всё как положено сделать. А так — глупость какая-то.

— Хорошо, — сказал исправник. — Так послали за отчетом-то?