Полная версия
То есть это какая-то альтернативная реальность. Надеюсь, что реальность, а не плод моего воображения.
Кипяток согрел, для себя я приняла решение, кто я, где я и что буду дальше делать, и мне осталось только продумать детали. Например, где взять денег, как получить документы и добраться до Синереченска.
А уехать определенно придется. Во-первых, не факт, что я про травы что-то вспомню, потому что в голове у меня не то чтобы знания, скорее догадки и ощущения. То есть я понимаю, что я в России где-то на Урале, но понятия не имею, какой сейчас год и кто правит. Уверена, что меня ударил приказчик завода, на котором делают горшки и посуду, но не помню, что мы с ним не поделили. Знаю, что собирала у ручья траву, но зачем и что с ней делать дальше — даже предположений нет. Чувствую, что одинока, но не знаю почему. И так далее. То есть в голове решето. Добавим сюда мой небольшой дефект и дождемся того, что меня все-таки отправят в Синереченск в качестве пациентки палаты номер шесть. Поэтому разумнее уехать туда, где меня не знают.
И второй момент — жить мне негде и не на что, крестьяне не факт, что предыдущей Надежде платили чем-то кроме продуктов, так что если и приютят, то кормить не будут. А заводские тем более, у них свой фельдшер есть. И вот опять — что фельдшер на заводе есть помню, что со мной у него отношения не сложились чувствую, а кто он таков и почему так произошло — не в курсе.
***
Напоминаю, что история пишется в рамках литмоба “Попаданка в белом халате”!
Больше книг про докторов-попаданок по ссылке:
https://litnet.com/shrt/z7kg
Глава 3. Судилище
Пока я пыталась латать дыры в собственной голове, вернулись мужчины.
Михаил Аркадьевич, околоточный Данила Петрович (надо же, вспомнила!) и два мужика, что под руки вели приказчика Сыромятина. Следом вошел еще один мужчина, высокий и худощавый, с натруженными руками, но в приличном костюме. Память прошлой Надежды подсказала, что это владелец стекольного завода Иван Артемьевич Шмелев.
— Господин Сыромятин, знакома ли вам сия барышня? — спросил мой давешний спутник, когда все расселись.
— Да кто ж ведьму эту не знает? — скривился приказчик. — Надька это, сирота блаженная, что к заводу прибилась и у леса поселилась.
— Возражаю! — заявила я. — Ответ допрашиваемого носит оценочный и оскорбительный характер.
Происходящее походило на судилище, и я давать себя в обиду была не намерена. Но мужчины от меня такого не ожидали и уставились все разом.
— Я не ведьма, — пояснила я. — Всего лишь травница.
— Господин Сыромятин, воздержитесь от оскорблений, — сказал Михаил Аркадьевич, взявший на себя функции судьи и следователя. — Барышня утверждает, что вы с ней сегодня на берегу ручья возле Волчьей Ямы встречались.
— Да я весь день в конторе тружусь, меня все там видели. А баба на то и баба, чтобы глупости нести, какой с нее спрос! — сплюнул на пол приказчик и отвернулся с оскорбленным видом.
— Ты вот что, Никита Гаврилович, не горячись, — вступил в разговор господин Шмелев. — Заходил я днем в контору, не было тебя там. Прождал сколько, да по делам уехал.
— Так я ж живой человек, Иван Артемьевич, мне до нужника отлучиться надо было, или пообедать отъехал, или мало ли какая нужда приключилась. Вы же знаете, я вам столько лет верой-правдой служил! — принялся горячо убеждать приказчик свое начальство.
Хотела вмешаться, но меня опередил мой спутник.
— Данила Петрович, коли мнения расходятся, так пошлите кого честного к ручью съездить и глянуть, нет ли там случайно следов как от сапог Никиты Гавриловича. А вы, господин Сыромятин, позвольте вашу обувку, чтобы слепок снять.
— Да что это такое делается-то, а? — принялся возмущаться приказчик. — Это теперича каждая глупая баба станет напраслину возводить, а честного человека подозревать будут? Даже если и был я у ручья, разве ж это запрещено? Может, у меня там свидание было! Да вот хоть с ней же, — кивнул он на меня. — Что, скажешь, не было?
— Я была у ручья, как и господин приказчик. Я собирала травы, и моя корзина и вещи до сих пор там, обнаружить их несложно.
— Вот что я и говорю! — с победным видом заявил мужчина. — Свидание у меня там было, просто говорить не хотел. А где она потом головой ударилась, я не знаю.
— Господин Сыромятин, а зачем вы тогда от встречи отпирались? И откуда знаете, что у барышни голова разбита? Я вам такого не говорил, — заметил мой спутник, и все уставились на приказчика.
Тот отвернулся и сделал вид, что происходящее его не касается.
— Господин исправник, — сказал заводчик, — то, что мой приказчик с работы уходил и у ручья гулял, вы установили. Но я понять не могу, сюда-то нас всех зачем привели?
— Барышня Надежда обвиняет господина Сыромятина в нападении на себя, нанесении ей побоев и поджоге своего дома, — ответил мужчина. — И раз уж я по воле случая оказался вмешан, то считаю своим долгом разобраться в этом деле.
— Да врет она всё, ведьма! Я в конторе был, меня все видели, — заорал приказчик. — И бил ее не я, мало ли с кем она еще снюхалась.
— Надо бы, господа, в доме господина и в конторе приказчика обыск учинить на предмет наличия горючих смесей, — господин исправник оставался спокоен. — А господина Сыромятова я пока под арестом оставляю, потому как побои имеют место быть, в чем все присутствующие могут лично убедиться.
Все снова посмотрели на меня, и в глазах их появилось что-то похожее на сочувствие. Эх, самовар тут не начищенный, хоть в него посмотреться бы, а то я даже не знаю, как выгляжу. Волосы разве что такие же, как у меня — русые, длинные и густые, судя по толщине косы.
— В конторе чулан теплый есть, я велю травнице там постелить, — заявил господин Шмелев. — Еще могу ее помощницей при фельдшере взять.
И тут я вспомнила, что местный фельдшер — большей частью полупьяное создание, которое, как и приказчик, был весьма охоч до женской ласки. В отличие от Сыромятова он был прилипчивым, но не злым. Не любил только меня, считая, что если бы не я, то у него в Никольске была бы обширная практика. Я, мол, у него клиентуру отбиваю.
— Да вы чего? Меня в острог из-за ведьмы этой? — возмутился приказчик. — Да ее кто угодно поколотить мог, баба свое место за мужиком знать должна, а эту вечно носит не пойми где!
Немного странно было это услышать именно здесь и сейчас. Так Яковлев говорил, что раз я вышла за него замуж, то должна его во всем слушать, своего мнения не иметь и желаний тоже. Мол, место женщины на кухне, а если баба ерепенится, то не грех ее и поучить ее.
Остальные согласно закивали, и только господин полицейский исправник испытующе смотрел на меня. А мне сказать нечего. Я прекрасно усвоила, что обязанность доказать вину лежит на стороне обвинения. А кроме неясных убеждений и смутных подозрений у меня ничего нет. Хотела сказать, что приказчик бил и оставил меня в камышах без помощи, и намекнуть, что согласна не поднимать шум за разумную компенсацию вреда здоровью с его стороны, но тут в избу ввалились три бабы с ватагой пацанов.
— Это что еще за представление? — рассердился околоточный. — Кто позволил?
— Так вот, — следом вошел мужчина в форме урядника и, вытянувшись, доложил: — Нашел свидетелей, ваше высокородие! Говорят, видели, кто домишко спалил.
Бабоньки закивали и вытолкнули вперед щуплого мальчишку.
— А мы че? Мы только проследить хотели. Думали, он прятать будет. А он вон что, — поведал парень.
Одна из женщин пояснила, что пацаны крутились возле конторы и увидели, как приказчик куда-то потащил канистру. Увязались следом, думая, что тот хочет ее в лесу припрятать. Ну и стали свидетелем поджога. А когда узнали, что чиновник из столицы ищет виноватого в поджоге и обещал за помощь по копейке дать, признались. Одному-то копейка, а на всех — пятак!
— Вот оно, значит, как. Не ожидал я от тебя, Никита Гаврилович, такого, — сказал Шмелев, нахмурившись.
Ребятня и бабы, получившие рубль, ушли, заверяя, что они, дескать, всегда бдят и беззакония не допустят, и наперебой предлагая заночевать у них. Мужики тоже хмурились. Одно дело непослушную бабу за косы оттаскать, другое — дом поджечь. Это хорошо еще, что лето к концу, дождевые кадки полные, да домишко на отшибе, и потому только пожар весь поселок не прибрал из-за одного дурака. А то, что он к травнице клинья подбивал, все знали. Только они Надю блаженной считали, раз от внимания нормального мужика шарахалась. Но мирились, потому как бабы травницу всячески привечали.
И что мне теперь со всем этим знанием делать? Как оно мне поможет в этой жизни устроиться? На выручку пришел Шмелев:
— Я думаю, что господин Сыромятин компенсирует барышне Мезенцевой стоимость ее дома, а дальше мы уже сами разберемся, господин Белозеров. Никто же серьезно не пострадал, зачем вам лишние хлопоты. Тем более, что вы тут проездом, вас в уезде поди заждались, — мягко заметил заводчик, явно имея в мыслях замять происшествие и побыстрее спровадить отсюда полицейского чиновника.
— А еще моральный вред и вред здоровью, — быстро сказала я, пока господин исправник не начал топить за справедливость. — Стоимость дома в трехкратном размере, плюс вещи. А если еще господин околоточный мне удостоверительную грамоту выпишет, по которой я смогу документы в Синереченске восстановить, то будем считать, что ничего не было, и разойдемся прямо сейчас.
Мужички крякнули удивленно, Шмелев смотрел недобро, но под внимательным взглядом чина из столицы согласился, что это будет в какой-то степени справедливо. Сыромятин прожигал меня ненавидящим взглядом, а господин чиновник смотрел с любопытством.
— Интересная вы барышня, Надежда Николаевна, — сказал он, пока околоточный готовил бумаги. — Вы, я вижу, не только травами лечите, но и словом бьете метко. Я так полагаю, дальше вы планируете отправиться вместе со мной?
— А вы против? — спросила я.
— Отнюдь. Мне чрезвычайно интересно будет проследить за вашей судьбой, госпожа Мезенцева, — улыбнулся он.
Глава 4. В новую жизнь
Я покинула родной поселок прошлой Надежды с приличной компенсацией от господина Сыромятова. Выплатил мне ее, правда, господин Шмелев, но уж как они там дальше решать будут, дело их. И отправилась в Синереченск, уездный город.
По дороге из разговора выяснила еще кое-что. Женщин на врачей тут учить уже начали три года назад в Петербурге, но выпуска пока не было. Решила, что если что, прикинусь недоучкой. На вопросы исправника, переведенного из столицы в нашу глушь, я отвечала размыто, и он не стал меня мучить, решив, что произошедшее для меня болезненно. Обсуждать это закончили на том, что я его тепло поблагодарила, что он помог распутать это дело, приказав найти свидетелей. Я понимала, что без участия мужчины не известно, как бы все сложилось. Потому что слово избитой травницы против слова приказчика и чуть ли не второго лица в поселке, ясное дело, стоит немногого.
Нашла я и возможность взглянуть на себя. И была удивлена. Если отбросить то, что на лице у меня расцвели синяки (приказчик, скотина, бил от души) и не обращать внимания на общую изможденность, то это была я, Надежда Николаевна Мезенцева, 37 лет от роду. Меня, конечно, удивило, что господин Белозеров угадал мое имя, учитывая, что девичью фамилию я вернула только после развода, я потом только поняла, что травницу звали также.
Всю дорогу я думала, что все это неспроста и, может, это никакой и не перенос душ, просто бред. Мало ли как работа мозга могла нарушиться после падения, в психиатрии я не сильна, мне бы открытую рану, вот тут у меня в голове что-то щелкает… Больше десяти лет в травматологии, потом морг, мост, и теперь я травница. Но это неплохо. Гораздо лучше, чем если бы было «морг — мост — морг». Но как, почему и зачем я здесь оказалась?
Не бывает в жизни ничего просто так, как травматолог со стажем говорю. Все, что с нами происходит, — или следствие, или причина других событий. То, что мы обычно зовем «роком» или «судьбой», по моему глубочайшему убеждению, это следствие наших поступков и нашего выбора. Понять бы только, что я такого сделала или должна сделать, что оказалась откинута на полтора века назад в параллельную реальность?
***
По дороге из разговора я вытягивала информацию осторожно, больше слушала. Белозеров сам рассказывал, я лишь кивала и задавала нейтральные вопросы вроде «А в столице, говорят, тоже многое меняется?». Страшно было ляпнуть что-то не то. Одно дело — вслух рассуждать о переселении душ, когда ты одна в карете, другое — признаться чужому мужчине, что ты понятия не имеешь, в какой стране живешь.
Мне же из его рассказов и рассуждений удалось почерпнуть немало полезной информации, например то, что здесь, как и в России в конце 19 века, монархия, царствует Александр второй, и его или хвалят, или ругают за реформы.
Крепостного права здесь в таком жестком виде, как в нашей России, не было, но была и есть приписка крестьян к помещикам и земле, а рабочих к заводам. Разница в том, что человек изначально рождается свободным, а дальше все зависит от семьи и от него. Есть способности и средства выучиться и жить независимо — никто мешать не будет. Но чаще семьи заключали соглашение с помещиком или владельцем завода о той же барщине и оставались на местах. А если год выдавался неурожайный, то «продавали» кого-нибудь из семьи в услужение, пока не выплатят долг. И таким образом крестьяне все равно оказывались в собственности барина или заводчика. Иногда на время, иногда навсегда. Получалось, что семья имела право выкупить такого крепостного, но чаще не имела возможности.
Крепостные, бывало, сбегали и чинили безобразия. По словам Михаила Аркадьевича, именно они и совершали большинство преступлений. Разбойничали на дорогах, в городах сбивались в шайки, воровали, грабили, убивали. На то, чтобы исправить ситуацию, и были направлены реформы — полицейская, местного самоуправления и своеобразная реформа крепостного права: точнее, запрет менять людей на хлеб. Здешний Александр ввел требование об обязательной оплате работы и ввел понятие минимальной ставки.
Это вызвало недовольство собственников земли, потому что одно дело — пользоваться рабским по сути трудом, другое — платить за услуги. Одновременно с этим начался рост цен на продовольствие, и этим оказались уже недовольны все остальные. Потому что малограмотные крестьяне сбытом сами не занимались, а скупщики закупочные цены не поднимали, в отличие от розничных.
Разобраться с ситуацией и должно было местное самоуправление, в которое должны были входить представители всех сословий. Но и с этим были согласны далеко не все. Поэтому появились «вольнодумцы», которые считали, что именно они знают, как должно быть правильно и лучше для страны. Они критиковали царя и его реформы и призывали «изменить существующий порядок вещей».
— Некоторые считают, что реформы — это лишнее. Что старые порядки надежнее. Особенно те, у кого земли много и крестьяне все закабаленные, — пояснил Белозеров.
К счастью, были и те, кто волю батюшки-царя поддерживал и железной рукой проводил ее в массы. Например, генерал-губернатор Вычегодской губернии. Благодаря ему в Синереченском, Иренском и других уездах нашей губернии были образованы Земства, которые поддерживали порядок и организовали работу на местах. В частности, больница, на которую я нацелилась, была создана как с подачи, так и при участии местного Земства.
Все это мне удалось выяснить из разговора с исправником и что-то выудить из памяти моей предшественницы. В истории, к сожалению, я была не сильна, но отдельные вехи помню. Для нашей России в то время (плюс-минус) местной чумой долгое время была оспа, антисанитария, высокая детская смертность и нежелание крестьян идти к врачам, пока не станет слишком поздно. Что ж, посмотрим, как обстоят дела здесь.
В Синереченск приехали вечером. Я поблагодарила попутчика — тепло, но без лишних эмоций. Мы расстались у гостиницы.
Номер оказался чистым, даже приличным. Я закрыла дверь, привалилась к косяку спиной и выдохнула. Кажется, первый день в новом мире прошел без провалов.
Теперь надо придумать легенду. Травница, недоучившаяся лекарка. Много путешествовала, оттого могу знать что-то, чего не знают местные. Дом сгорел, приехала в Синереченск за новой жизнью. Частную практику мне никто не разрешит — разве что акушерскую. Значит, иду в земскую больницу. Если не возьмут врачом — пойду акушеркой. Руки те же, голова та же, а диплома нет. Есть только знания и привычка лечить.
Ну что же, здравствуй, моя новая жизнь. Что ты мне приготовила на этот раз?
Глава 5. Постоялый двор
Гостиница моя оказалась постоялым двором с небольшим трактиром на первом этаже, куда я спустилась поужинать. Из Никольска я уехала в том, чем со мной поделились сочувствующие мне бабоньки, по дороге у нас было только одно более-менее крупное село, и там я купила кое-что из одежды, но переодеваться не стала, решив, что уездный Синереченск даст больше возможностей для шопинга. А потому вид у меня был самый затрапезный, и половой отвел меня в самый угол, чтобы я не мозолила глаза «господам».
Зато оттуда я могла наблюдать за публикой, которая была довольно разнородной. Кто-то заказывал, как и я, ужин, кто-то просто расслаблялся после трудового дня, не особо налегая на закуску, кто-то осел у буфета и цедил там кипяток с нехитрыми закусками. С одной стороны, мне было любопытно увидеть столько разночинного народу в одном месте, с другой, запах с прибытием «черной» публики, которую провожали в мою сторону, установился сильный и довольно стойкий. К тому же граждане отдыхающие все чаще бросали на меня любопытствующие не вполне трезвые взгляды.
Хотела спросить полового, как мне добраться до земской больницы, и поискала его глазами. И замерла. Из-за одного из столиков в «чистой» половине трактира на меня насмешливо смотрел тот самый парень, что встретил меня на мосту и забрал мою сумку у воришки.
Или просто похож? Я же похожа на травницу, точнее, она оказалась почти вылитая я. Парень был одет как служащий или студент, в какую-то форменную тужурку, и я бы его, возможно, и не заметила, если бы он смотрел так, будто знает меня. Я замешкалась, не зная, что мне делать — подойти и спросить, как я тут оказалась и что ему от меня надо, или сделать вид, что мы не знакомы.
Но тут за расчетом подошел половой, я потеряла парня из вида, а когда отдала деньги, его уже не было.
— Постойте, голубчик, — остановила я полового. — Сейчас там молодой человек в тужурке был, не знаете ли его?
Мужчина покрутил головой, будто искал, про кого я говорю, и пожал плечами:
— Студиозусы иногда заходят. Чего-то еще изволите-с?
— Да, подскажите, земская больница далеко ли?
Оказалось, что пока больница в самом центре, но отдельные корпуса уже строятся в отдалении, на горе. И что если я хочу туда на прием попасть, то с утра надо идти и очередь занимать, потому как народу с окрестных сел много съезжается, поскольку прием земство оплачивает, а простой люд этим пользуется в свое удовольствие.
— А что студиозусы? — спросила я снова. — Чему их тут учат?
С некоторой гордостью мужчина поведал, что в Синереченске открыто Промышленное училище, где есть горнозаводское отделение, сельскохозяйственное и нынче набрали уже отучившихся студиозусов для дополнительного обучения химии. И преподаватели там есть из столицы, сведущие в разных науках, а не только в горном деле и посевах.
Честно говоря, удивилась, вот чего-чего, а обучения химии в провинциальном городке не ожидала. Хотя 19 век вроде бы временем ее расцвета как раз и был. Ну что же, зато это дает надежду, что тут из лекарств не только касторка, каломель и кровопускание.
Поблагодарила мужчину за советы и пояснения монеткой, попросила разбудить меня с восходом и отправилась к себе, чтобы с утра отправиться устраиваться на работу.
***
Ночь прошла благополучно, а на рассвете мне деликатно постучали в двери и сказали, что я просила разбудить. Я переоделась в максимально приличное платье из того, что у меня было, и отправилась к больнице. Там действительно народ уже занимал очередь, и какой-то шустрый пацан сказал, что мне надо подойти к специальному окошку, сказать, зачем я приехала, назвать свою фамилию и после этого ждать, когда позовут.
У окошка тоже была очередь, поэтому я спросила парня, куда идти, если я по работе. Он мне все равно указал на окно, так что пришлось вставать и ждать, когда я смогу узнать, что меня интересует.
Заодно опять разглядывала публику.
Преимущественно здесь собрались люди крестьянского сословия, самые разные — были и пожилые, и мужики, которые недовольно хмурились, будто не понимая, что они тут делают, и мамаши с детьми. Очередь у окошка двигалась быстро, и я оценила почему.
Местная регистраторша даже не смотрела на посетителей, она спрашивала фамилию и писала ее на отдельном листочке, потом с чем пришли коротко и по делу. После чего делала пометку себе и откладывала листочек в одну из стопочек. Говорить и рассказывать себе о болячках она не позволяла, говорила, что как позовут, так там и расскажет.
Посетители недовольно ворчали, но отходили и садились на лавки, которые вокруг стояли во множестве, ожидая, когда их позовут.
— Я по работе. Хочу устроиться фельдшером или лекаркой, — сказала я, когда подошла моя очередь.
Тогда только женщина подняла на меня глаза.
— Лекаркой? — переспросила она.
— Да, — твердо сказала я. — Я могу лечить.
— Так а что вы тут стоите, время мое тратите? Идите к Ивану Никодимовичу, пока прием не начался. Он до обеда людей принимает, а потом на объезд уедет. И вот это ему передайте, — она протянула мне список фамилий с пометками и кивнула на дверь рядом.
— Я к Ивану Никодимовичу, — сказала сестре милосердия, войдя внутрь двухэтажного каменного здания. — По поводу работы.
— Пойдемте, я провожу вас, — сказала милая девушка.
Она провела меня по коридору, постучалась в одну из дверей и сообщила, заглянув туда:
— Иван Никодимович, к вам по поводу работы.
После чего улыбнулась мне и вернулась обратно к конторке у входа.
— Добрый день, барышня, — поприветствовал меня мужчина лет сорока в круглых очках, с пышными усами, окладистой бородой и цепким внимательным взглядом. — Хотите быть сестрой милосердия? Какие курсы проходили? Где работали до этого? Давайте ваши бумаги.
А на меня неожиданно робость напала, и я самозванкой себя почувствовала.
— Я из Никольска, травница, — сказала я, — у меня дом сгорел, и я работу врача или лекарки ищу.
Мужчина недовольно нахмурился.
— Травница? — осмотрел он меня внимательнее. — А хотите врачом быть? Травами, куклами, заговорами и красной нитью лечить будете?
— Я немало умею, проверьте, если хотите, — сказала я. — В Никольске фельдшер заводской есть, поэтому я не практиковала там.
— С заводами беда, да, — проговорил мужчина. — И помещений не допросишься, а если и выделят, то условий никаких. Ну, если в лекарстве немного смыслите, тогда вставайте на прием за фельдшера. Кому можете помочь, сами принимайте, не справитесь — ко мне отправляйте или Федору Францевичу передавайте, вы с ним в одном кабинете работать будете. Согласны так?
И посмотрел испытующе, наверное, думал, что откажусь. Кивнула согласно.
— Ну так что стоите ждете? Форму вам выделят и полотенце, инструменты покажут и что где у нас находится. Идите готовьтесь, прием вот-вот начнется, — мужчина махнул мне на дверь. — Машеньке скажите, что с сегодняшнего дня вы новая фельдшерица на осмотр. Она всё организует.
Что, вот так просто бери и вставай на прием? Должно быть, вид у меня был несколько озадаченный, потому что мужчина рассмеялся спокойным добрым смехом:
— Да не пугайтесь вы так! — сказал он. — Просто у нас рук не хватает, а сегодня студиозусы придут за заключениями, что здоровье им учиться позволяет. Вам только их осмотреть, чтобы чахоточных не было или еще каких заразных, они летом в шахтах и на заводах на практике были. Машенька всё подскажет, ну и Федор Францевич, наш фельдшер, если что, под рукой. Он за вами приглядит, он человек опытный, глупостей наделать не даст. А опосля поговорим про работу.
