Полная версия
Поблагодарила и пошла искать Машеньку. Хм, а вчерашнего студента я встречу?
Глава 6. Прием
Машенькой оказалась женщина примерно моего возраста, под сорок, невысокая, миловидная и улыбчивая.
— Студентиков посмотрите? — спросила она меня. — Вот и чудненько! Федор Францевич рядом будет, он, если что, поможет. Только вы уж их заставляйте до исподнего раздеваться, а то они чего только не тащат с практики.
Дальше Мария Сергеевна провела меня по больнице и показала, что где у них находится. Помогла надеть мне халат, выдала мыло, полотенце, «на всякий случай» крепкой водки и показала, где взять раствор карболки, а где они держат хлорную воду. После чего отвела в большую комнату, разделенную ширмой на части, взглянула на часы и сказала, что сейчас будут запускать пациентов, и объяснила, что моя задача — прослушать, осмотреть кожные покровы и дать заключение о готовности к учебе или направление на дальнейшее обследование.
Федор Францевич оказался весьма бойким старичком, который был мне искренне рад.
— Студиозусов возьмете, это хорошо, — тараторил он, моя руки, — очень беспокойный народ, и шутки у них отвратные. Некоторые специально не моются, чтобы тут своей черной рожей людей пугать. Бабульки крестятся, плюются, а тем и весело. В прошлый раз одна дюже крепкая оказалась, да не из пугливых. Так она такого шутника чертом обозвала и так по хребтине перетянула, что пришлось ему помощь оказывать. Так они через двоих заходят, но вы тогда уж их побыстрее примите, и пусть идут себе с миром. А то опять баламутить всех начнут.
Важность задачи избавить больницу от нашествия студентов я поняла и сказала, что готова приступить к делу.
Машенька радостно закивала и побежала сказать у входа, что можно начать запускать народ. Запускали не всех сразу, сестра, что проводила меня, громко читала фамилии и говорила, в какой кабинет им идти. Дальше двое заходили в кабинет, пока одного осматривали, второй готовился к осмотру.
Шло всего три потока — основной в приемное ко мне и Федору Францевичу, случаи посложнее направляли сразу к Ивану Никодимовичу, и была отдельная очередь из мамашек с детьми к доктору, с которым я не успела познакомиться.
Федор Францевич был за дежурного фельдшера, он проводил первичный осмотр и решал, что делать дальше — дать назначение и передать пациента сестрам, заниматься им самому или направить к Ивану Никодимовичу.
Мне же достались студиозусы, которые вернулись с практики и через неделю должны были приступить к учебе. Это были взрослые с виду парни, но сущие дети внутри. Как и сказал Федор Францевич, многие из тех, кто проходил практику в каменноугольных шахтах, мало того, что не мыли лица, два шутника еще и рога из дерева себе выстругали, и в коридоре подсаживались к больным, что ждали очереди, и уговаривали их продать душу, утверждая, что жить тем все равно осталось недолго.
Мария Сергеевна, когда это просекла, отправила обоих ко мне.
— Раздеться и умыться, — велела я, подвигая к себе ящик с мед.картами студентов и думая о том, что сотня таких вот шутников для городка с населением чуть меньше десяти тысяч — серьезное испытание. Здесь должны жить исключительно стрессоустойчивые люди. — Фамилии?
— Раздеться мы всегда готовы! — обрадовались парни и принялись скидывать все с себя. — Только вы нас хорошенько везде пощупайте!
— Непременно, — согласилась я.
И так почти все. Гораздо спокойнее были студенты-химики. Они летом помогали в переоборудовании железоделательного завода в химический, потом участвовали в его запуске, оттого прониклись серьезностью момента и вели себя как взрослые люди.
— Савва Тимофеевич еще один химический завод строить будет, как дорогу до Москвы строить начнут, говорит, хорошо ему тут, леса много, — делился со мной один словоохотливый студент. — Сказал, самых ответственных и талантливых на работу возьмет. Степашкину уже предложил у него остаться, даже за обучение заплатить вызвался. Ну это-то и понятно, его все себе хотят, — вздыхал парень.
Познакомилась я и со Степашкиным. Это оказался серьезный молодой человек в круглых очках, собранный и аккуратный, я бы даже сказала, педантичный. Он зашел вдвоем с приятелем, и пока тот разливался соловьем, этот сосредоточенно разделся, аккуратно расправив, повесил форменную куртку на спинку стула, остальное сложил стопочкой и присел ко мне за стол.
— Химические ожоги? — уточнила я, осмотрев парня и признав состояние его здоровья в целом удовлетворительным. Смущали только ладони.
— Да, кислота попала. Но уже все прошло, не беспокойтесь, я знаю, как с этим быть.
Кивнула, сказала, если что, то пусть подходит, и перешла к его нетерпеливому приятелю. С тем было все хорошо, не считая излишней нервозности. Подумала, что это странно — нервный этот, а кислотой обжегся тот. У Белугина шансов пролить на себя что-нибудь, по моему мнению, было больше, поскольку он и вещи свои побросал как попало, его хватило только на то, чтобы, подражая приятелю, аккуратно повесить форменный сюртук.
Из всех студентов отправила на обследование одного, найдя у него проблемы с глазами. Но это и неудивительно, для развития силикоза или «черных легких» нужно время, а чахотка вообще-то инфекционное заболевание, которое в 19 веке считалось даже благородным. Но если речь зашла о ней, то на шахты надо бы с проверкой ехать… Эти хоть и здоровые вернулись, но лучше перебдеть, как говорится.
— Федор Францевич, — зашла я за ширму. — А мне про чахотку Маша говорила, скажите, в том году студиозусы с ней приезжали?
— Да, несколько человек из тех, кто горнозаводское дело проходил, с ее признакам вернулись. Иван Никодимович владельцам отписал, помощь предложил, но мы не успели, на Алексеевском руднике она многих уже выкосила, — охотно откликнулся мужчина, при этом споро вскрывая нарыв бородатому мужику. Тот сидел выпучив глаза и зажав зубами собственный картуз. — Аннушка, — обратился он к сестре-помощнице, — промойте, голубушка, пациенту рану, я дренаж подготовлю.
Ну точно, в России в 19 веке антибиотиков не было, так что смертность приличная была. А еще уездный фельдшер лечил практически всё, специализаций у них не было.
— Вы со студиозусами закончили? Быстро, — сказал мужчина.
— Я могу помочь и с остальными, — предложила я, жадно наблюдая, как сестра обрабатывает рану, и понимая, что все равно не уйду, пока не увижу, что ее привели в должный вид. Моя шизофрения с азартом навострила ушки. — Если больше веселой братии сегодня не будет.
— Буду весьма вам признателен, сударыня. А таких шустрых не будет больше, это только горняки такие. Нравится им, понимаешь, углем мазаться перед отъездом. Будто не откатчиками в лучшем случае были, а в забое работали. Да кто ж им позволит? В них денег вложили, а ума забыли. Вот до первого несчастного случая и дурят, балбесы, — говорил фельдшер, возвращаясь к ране.
Он сдавливал ее края, выдавливая гной, сестра очищала, судя по реакции, перекисью водорода, мужик сопел и тер рукой глаза.
— Видали, какую штуку нам химики наши придумали, — похвастался Федор Францевич. — Из серной кислоты делают. Аж пенится, как мыло, когда рану чистит. Вот уж кто спокойные ребята. Профессор, говорят, лучших отбирал, когда сюда собрался. Иван Никодимович всё хочет им такое средство заказать придумать, чтоб заразу всякую убивало, но у них руководитель отделения пренеприятнейший тип, такую сумму запросил, что земский совет нам ее никогда не одобрит. За новую больницу строители меньше хотят. А как вы, сударыня Надежда Николаевна, с художественной штопкой дружите ли? А то у меня глаза уже не те, что раньше, да и руки подводят.
— Дружу, — сказала я. — Сейчас руки обработаю и зашью. А кто, говорите, из химиков самый способный? Степашкин?
— Да почти все старшие ребята хорошие. Морозов под них несколько заводов планирует открыть. В дорогу только пока всё упирается. Губернатор хочет строить, переговоры ведет, да местный градоначальник упирается.
— А что так?
— Так у него братья — владельцы пароходства, им тут конкуренты не надобны. Вот и нашла коса на камень, — делился мужчина. — Эка, как ловко у вас вышло, Надежда Николаевна. Ну всё, уважаемый, на перевязку через два дня к Марфе Семеновне пожалуйте, — махнул он рукой мужику с мятым картузом, — стопочку пропустить можно, но только одну. Аннушка, голубушка, объявляй перерыв, перекусить бы надо, да поговорить с любезной Надеждой Николаевной, где нынче так ловко шить учат.
Закрепляла нить, а сама крутила в голове — химический завод, профессор из столицы, лучшие студенты... Интересно, а тот парень из трактира тоже среди лучших? Или из тех, кто рога носит? В любом случае, в больнице, несмотря на слишком внимательные взгляды персонала, мне понравилось. Я чувствовала себя тут на своем месте и решила, что приложу все усилия, чтобы остаться. А про студентов, училище и остальное позже расспрошу, никуда ведь они отсюда уже не денутся.
Глава 7. Обживаемся...
То, что доктора среди рабочего дня устроили перерыв, никакого ропота и возмущения среди пациентов не вызывало. Они так же чинно сидели в коридоре на скамейках и ждали, когда их примут.
В небольшой комнате стоял стол, Мария Сергеевна уже выставила на него самовар, а Аннушка расставляла пиалы с вареньем и нехитрую снедь.
— Яблок нынче много и шиповника, так что чаек у нас исключительно полезный, — говорил Федор Францевич, — и пироги хороши. Присаживайтесь, любезная Надежда Николаевна, познакомлю вас со всеми. Так откуда вы к нам пожаловали, говорите?
Пришлось придумывать на ходу. Сказала, что сирота, жила у тетки в Петербурге, там же увлеклась медициной. Как вольнослушательница посещала лекции в университете, работала сиделкой в Екатерининской больнице, там же проходила фельдшерские курсы. Но свидетельства нет, поскольку не окончила их, а уехала сюда, на Урал, из-за личных обстоятельств. Долгое время жила в Никольске, селе Иренского уезда, там меня знают как травницу. Но дом мой сожгли, и потому я перебралась сюда. И пришла искать работу, потому что Синереченская больница и в Иренском уезде известна.
Историю мою приняли, хоть слепила я ее, что называется, «из того, что было». Точнее, из того, что по дороге у своего спутника вызнала и из осколков памяти прежней Нади. После этого немного поспорили о том, надо ли женщинам получать образование. Федор Францевич решительно выступал за то, что учить женщин нужно.
— А то возьмем, к примеру, повитуху, — рассуждал он. — Ну не идет у нее младенец, допустим, лежит не так или схватки слабые. Так они вместо того, чтобы его аккуратненько повернуть в нужное положение или матери живот простимулировать, родовые пути сахаром посыпают. Мол, на сладкое сам выйдет. Оттого и смертность у нас и детей, и матерей высокая. Потому что бабы в больницу рожать не идут, на неграмотных повитух надеются.
— Женщина испокон веков у печи стояла, там ей и место. Не мы это придумали, так предками нашими завещано, — возражал Яков Илларионович, бородатый мужчина сурового вида, заведующий больничной аптекой. — А если помереть судьба, значит, господу Богу так угодно, и не нам с этим спорить.
— Эко у вас все просто, Яков Илларионович. Что же вы супругу свою тогда к Ивану Никодимовичу привели, когда ей помощь потребовалась, а не Богу ее лечение доверили? — рассердился Федор Францевич.
Видя, что разгорается спор, вмешался третий мужчина за столом:
— Женщинам следует больше внимания детям уделять, — сказал Андрей Львович, молодой мужчина лет тридцати, задумчиво глядя в окно. — Намедни опять пришлось все бросать и к барыне Тихомировой ехать, пострел ее гороху в нос натолкал. Хотел пулять им вместо соплей. Третий раз уж за неделю присылает пролетку. С другой стороны, говорят, опять война будет с турками, никак они не уймутся. Так отчего бы не научить женщин в госпиталях помогать? В Европе, говорят, медицине разрешили женщинам учиться.
— А чего ты, Андрей Львович, все на Европу смотришь? Никак уехать собрался? — спросил Федор Францевич. — Так тебе там не понравится, точно говорю. Тесно и пахнет плохо, тут куда как просторней. Дороги только плохие, ни весной не проехать, ни осенью…
С последним все согласились, поспорили немного о том, будут или нет у нас строить ветку железной дороги, и разошлись.
Андрей Львович поехал по вызовам, Федор Францевич вернулся к приему, Яков Илларионович к себе в аптеку, а за меня взялись женщины.
Было их пятеро — Аннушка, что помогала фельдшеру, Мария Сергеевна, она была одновременно сестрой-хозяйкой и администратором, Марфа Семеновна, она же процедурная сестра и акушерка по совместительству. Еще в больнице трудились Александра Ефимовна, медсестра при Иване Никодимовиче, это она до открытия приема составляла списки посетителей, и Настенька, девушка, что встретила меня у входа, а после начала приема сменила Александру Ефимовну у окошка.
Здание больницы было на первый взгляд большое, двухэтажное с несколькими отдельными входами, земство выкупило его у купца Бородулина, когда тот решил перебраться в столицу. Но по факту здесь располагалась и аптека, где делали и продавали лекарства, находился стационар на шесть коек с отдельным входом, инфекционный блок, к счастью, сейчас пустовавший, операционная с палатой наблюдения, а еще часть комнат на втором этаже занимали Федор Францевич и Андрей Львович, которые, как и аптекарь, жили при больнице. Так что места было немного, о чем очень сокрушалась Мария Сергеевна, приведя меня в небольшую комнатку с полками во все стены, закрытыми тканевыми занавесками и письменным столом.
— Вот построят новую больницу на горе, так устроимся, как люди. Еще б только врачей набрать, а то со всех ближайших уездов к нам едут и с заводов тоже. А вас, Надежда Николаевна, мы пока лекаркой оформим. А потом посмотрим, может получится вас на курсы послать в Петербург, там, говорят, сейчас открывают для женщин разное — не только акушерские, но и врачебные хотят сделать. А аптекаря вы нашего не слушайте, он такой оттого, что у него супруга больна. Давайте ваши документы. Живете-то вы где?
Сказала, что в гостинице, и Машенька тут же заохала, что это сплошное расточительство. Сказала, что многие в Синереченске сдают дома и комнаты студиозусам и это гораздо дешевле, чем в гостинице или на постоялом дворе жить. И тут же предложила мне показать приличный дом, хозяйка которого сдает комнаты.
— А как же работа? — удивилась я желанию женщины отправиться прямо сейчас.
— Острых разобрали с утра, а теперь Илья Семенович к дежурству приступил, ему Настасья помогает. После обеда спокойно обычно, а вот ближе к вечеру и ночи суетно бывает, когда с деревень и заводов травмированных повезут, которым на месте не смогли помочь, — пояснила женщина, снимая халат и накидывая шаль. — Пойдемте-пойдемте, с полчаса у меня точно есть!
***
Привела меня женщина к симпатичному особняку с солидным кирпичным низом и резным деревянным верхом.
— Здесь вдова бывшего градоначальника комнаты и апартаменты сдает, ей муж этот дом по специальному проекту строил. Есть комнатушки по три рубля, есть по пять и по десять апартаменты с собственными удобствами. И тот дом рядом тоже Риммы Осиповны, но там уже подороже. Позаботился супруг, чтобы после его смерти жена ни в чем не нуждалась, — рассказывала мне женщина, толкая калитку в заборе сбоку от дома.
В парадный вход она меня не повела, а через калитку мы попали на придомовую территорию, обошли здание с обратной стороны и оказались перед двумя подъездами и будкой сторожа.
— Павел Никитич, а я вот жиличку привела новую, — весело сказала женщина вышедшему нам навстречу старику с клюкой. Найдется ей комната?
— Какая надобна — с отдельными удобствами или общими? Завтраки и ужины интересуют ли? Белье и прачку предоставить или свое имеется? — принялся обстоятельно расспрашивать старик, внимательно рассматривая и оценивая меня.
— Рекомендую взять с бельем и прачкой, — услышала я знакомый голос и обернулась. От калитки к нам, улыбаясь, шел господин Белозеров. — Доброго дня, сударыни. Рад снова видеть вас, Надежда Николаевна.
Мужчина чуть склонил голову в приветствии, кивнул сторожу и вошел в один из подъездов.
— Знакомец, стало быть, ваш исправник новый, — сказал сторож скорее самому себе. — Ну так какую комнату барышня желает?
А я стояла и думала, что хотя городок наш небольшой, но все-таки удивительно, что я снова встретила этого мужчину. И одновременно стало спокойно, будто поселившись в этом доме, я опять оказалась под его защитой и покровительством.
— С прачкой и удобствами, если можно, — ответила я сторожу.
Глава 8. Сумасшедшая или?..
Следующую неделю я осваивалась в новой роли уездной лекарки. Участок для курирования мне, как и Федору Францевичу, не выделили, я работала только на приеме, была кем-то вроде дежурного доктора. С персоналом я тоже нашла общий язык, даже сама не ожидала, что меня довольно тепло примут.
Исключением были аптекарь, который меня подчеркнуто не замечал и Марфа Семеновна, к которой больные после наших с Федором Францевичем манипуляций ходили на перевязки. Она не относилась ко мне плохо, держалась ровно, это скорее я ее отчего-то побаивалась.
Хотя не только я. Больные за глаза звали ее не иначе как ведьмой или цыганской баронессой. Своими черными глазами и привычкой все время кутаться в цветастый платок она на самом деле напоминала цыганку, а ее манера смотреть неотрывно и чуть исподлобья заставляла замолкать даже самых буйных.
Как-то привезли к нам студентов, химика и горняка. Обоих с многочисленными порезами. Юноши изобретали взрывчатку на замену пороху, чтобы ей было удобно работать в шахтах. Но что-то у них пошло не так. Химик молчал, а горняк… Впрочем, они всегда чуть навеселе. И тогда Федор Францевич велел позвать Марфу Семеновну помочь очистить раны от осколков стекла.
Она пришла, глянула на балагура, и больше мы его не слышали.
Отпуская студентов, Федор Францевич напомнил, что опыты вне учебных стен им запрещены, и поэтому он поставит в известность куратора. Студенты ушли понурые, хотя химик все косился на баночку с коллодием, которым им обрабатывали и заклеивали порезы. А я сделала себе в памяти зарубку поинтересоваться у сторожа, не снимает ли в нашем доме комнату кто из химиков. А то кто знает, что у них еще взорвется в следующий раз. Нитроглицерин вообще штука опасная, если они с ним экспериментировали. Или с селитрой игрались? Лучше бы пенициллин изобретали, честное слово!
Даже бородатый мужик, которого я зашивала в первый свой день на работе, как-то выловил меня в коридоре, схватил за руку и чуть не слезно попросил:
— Сударыня лекарка, Христом Богом прошу, посмотрите меня!
Я подумала, что у мужика воспаление началось, и пригласила его за ширму. Сняла повязку, но рана на удивление была вполне пристойной.
— Что-то беспокоит? — спросила я, аккуратно прощупывая края.
— Все хорошо, сударыня, и не болит совсем, век за вас всех молиться буду! — заверил мужик.
— А зачем пришли тогда? — удивилась я.
— Так ведьма ваша сказала, что если не приду, проклянет, — поделился мужик. — Так вы уж ей передайте, что, дескать, был, как положено. А можно уже не ходить-то, а? Хорошо же все… А то дома работа стоит, пока я тут ошиваюсь.
Пришлось отпустить бедолагу, наказав рану от грязи беречь, уж очень жалостливо он смотрел. Если у него за пару дней все прошло почти, то дальше организм сам справиться. Но на всякий случай припугнула, что если будут ухудшения, значит, ведьма действительно прокляла и надо возвращаться.
Федор Францевич только улыбался в усы, когда я ему жаловалась, что теперь пациентов Марфой запугиваю.
— Так деревенский мужик в больницу идет, только когда идти-то уже и не может, — говорил он. — А на перевязки точно не будет ходить и за раной следить. Скажет, что дальше само заживет. А тут ведьма, вот и страшно, вдруг на самом деле проклянет.
Впрочем, безропотно принять свою участь соглашались далеко не все. Родители везли на прием детей, мужья — жен. Первые чаще всего доставались Андрею Львовичу, вторые — Марфе. Иван Никодимович брался за них, только если требовалось серьезное вмешательство.
— Совершенно невозможно работать, когда под дверью голосит мамаша или рычит муж, — жаловался он. — Марфа, не посылай ко мне рожениц, пусть тебе в следующий раз сударыня Надежда Николаевна помогает.
— А ежели резать придется? — спросила Марфа, бросив на доктора тяжелый взгляд.
— Голубушка Надежда Николаевна, а не доводилось ли вам, часом, людей резать? — спросил меня любезнейший Иван Никодимович.
— Доводилось, — сказала я.
— И как, выжили ли они после этого?
— В основном да, — ответила я.
— Вот и чудненько. Марфа, ты меня поняла, — строго сказал наш главврач.
Женщина кивнула, и когда нам в следующий раз привезли роженицу, что не могла родить сама, она пощупала ей живот и сказала:
— Крупный ребеночек и лежит неправильно. Как же ты, мать, такого богатыря выносила? Ну не боись, Бог да не оставит, — сказала роженице женщина. — Пойдем, Надежда Николаевна, поможешь. У тебя рука узкая, поможешь повернуть, может и не придется резать.
Мужик, что привез свою жену, сбледнул и хотел что-то сказать, но всего один взгляд нашей штатной ведьмы, и он молча схватился руками за волосы и осел возле телеги.
Приходили к нам помогать и санитары, в основном поворачивать, таскать и держать больных. Зарплата им не полагалась, точнее, полагалась, но настолько мизерная, что никто на эту работу идти не хотел. Так что санитаров нам выделяло отделение полиции. Из тех, кому за провинности назначали общественные работы. Минус был в том, что граждане это были недисциплинированные, необязательные, никакой квалификации они не имели и появлялись не каждый день. Но под руководством той же Марфы перетащить больного были способны.
Иван Никодимович пытался выбить финансирование на санитаров, но Земский Совет был непреклонен — или деньги на них, или на строительство новых корпусов. Поэтому обходились тем, что есть.
Роженицу наши «санитары» перенесли крайне аккуратно и положили на стол к Марфе.
— Давно рожает, — сказала женщина, едва взглянув на девушку. Та и правда выглядела вымотанной и уже ко всему безразличной. — Но вроде живой пока. Сейчас я буду на живот давить, а ты снизу рукой помогай повернуть. Если не вытащим, то тут уж как Бог положит. Но попробуем.
Пока я обрабатывала руки и родовые пути пациентке, Марфа сделала что-то невероятное. Она приблизила свое лицо к лицу девушки, повернув ее голову, и приказала:
— Смотри на меня!
Та распахнула глаза и уставилась на акушерку. Некоторое время смотрела, потом глаза ее закатились, и она сама как будто вся обмякла.
Я испугалась и потянулась проверить пульс.
— Нормально с ней всё, спит. Давай работать, — сказала Марфа. — Смотри, вот тут ребеночек лежит, поворачивать вот сюда будем, — рисовала она схемы пальцем на животе роженицы, а я как будто видела, как лежит младенец и что нужно сделать. — Пуповина его замотала, так что крутить осторожно. Там, если надо, надрежь, потом заштопаем. Если сам не пойдет… Там видно будет. Ну да с Богом.
И она начала давить на живот женщины в разных местах, а я все еще была будто зачарованная и мне казалось, что я на самом деле вижу, что происходит внутри женщины. Ввела руку ей в промежность, ухватила ребеночка за ножку и начала аккуратно поворачивать.
— Подожди, — говорила Марфа, — сейчас подтолкну, перехватишь.
Наверное, это был гипноз. Обычный цыганский гипноз, потому что иначе я никак не могла объяснить, откуда я понимала, что я делаю, как и зачем. То есть акушерство и гинекология у нас были, но сейчас я ощущала не только руками, у меня перед глазами стояла картинка, как это все происходит внутри. Или мое отклонение вышло на новый уровень…
Хотя нет, все-таки гипноз. Не будет же акушерка на самом деле бить пациентку по щекам и орать на нее:
— Тужься! Ну! Еще! Давай!
Девушка испуганно вздрогнула, напряглась и… у нее начались схватки. Хотя я уже мысленно вспомнила все, что касается кесарева сечения.
