Фанатка брата. Любовь по ошибке

— С чего ты взяла?

— Руки сжимаешь, — кивает на мои пальцы.

Разжимаю. Усмехаюсь ее наблюдательности.

— Наверное, — равнодушно пожимаю плечами. — Давно не ходил на свидания.

— А это свидание? — в ее глазах лукавство.

— А ты как думаешь?

Лида смущенно краснеет и опускает глаза.

— Я думала, ты просто… ну, решил пообщаться с фанаткой, — говорит тихо. — У вас же такое бывает.

— Не знаю, — честно говорю я. — Я не хочу с тобой общаться как с фанаткой.

Она поднимает взгляд. Смотрит долго, изучающе. Потом улыбается.

— Хорошо. Тогда давай общаться, как обычные люди.

— Согласен, — усмехаюсь я. Это мне подходит гораздо больше.

Мы пьем кофе. Говорим. О ее практике, о мальчике с наклейкой, о ее планах. Она рассказывает увлеченно, с огоньком. Я слушаю и понимаю, что пропадаю. С каждым ее словом, с каждым взглядом, с каждой улыбкой.

— А ты? — спрашивает она. — Как у тебя дела? Ты же в отпуске?

— Да, — киваю. — Отдыхаю. От всего.

— От славы? — улыбается.

— В том числе, — повторяю. — Иногда хочется просто быть собой. Без масок, без ролей.

Лида смотрит серьезно.

— А ты можешь?

Вопрос бьет в самое сердце.

— С тобой — да, — говорю и сам не понимаю, вру или нет.

Она улыбается. Вера. В ее глазах столько веры, что мне становится страшно.

Потому что я сплошной обман, но останавливаться уже поздно.

Мы сидим еще час. Говорим обо всем. Когда выходим на улицу, уже темно. Фонари горят, снег падает крупными хлопьями.

— Мне пора, — говорит Лида грустно. — Завтра снова на практику.

— Я отвезу.

— Не надо, я на метро быстро.

— Отвезу, — повторяю твердо.

Она не спорит. В машине тепло. Лида снова сжимает рюкзак на коленях. Смотрит вперед.

— Спасибо, — говорит тихо. — За сегодня.

— Тебе спасибо.

Подъезжаем к ее дому. Старая пятиэтажка, облупленная штукатурка, заснеженный двор. Она выходит, оборачивается.

— Спокойной ночи, Петр.

— Спокойной ночи, Лида.

Она уходит. Я смотрю, как она поднимается по ступенькам, как оборачивается в последний раз, как исчезает за дверью.

Сижу в машине и жду. Смотрю на ее окна. Через несколько минут загорается свет. На пятом этаже.

Лида дома.

Браслет на запястье жжет. Я смотрю на волчью лапу и усмехаюсь.

— Встрял, Пашка, — шепчу сам себе. — По самые яйца встрял.

Завожу машину и еду домой.

В голове каша из слов, улыбок и взглядов. В груди странное, щемящее тепло.

Видимо, настал конец моей спокойной жизни. Телефон вибрирует. Сообщение от Лиды.

Лида: «Спасибо за сегодня. Я давно так не смеялась. Ты очень… искренний. Спокойной ночи» и сердечко.

Сердце пропускает удар. Сердечко. Она впервые поставила сердечко.

Я смотрю на экран и чувствую, как внутри разрастается что-то огромное и пугающее.

Павел (Петр): «Спокойной ночи, Лида. Ты тоже… И это прекрасно»

Отправляю и убираю телефон.

Дома встречает тишина. Петр еще не вернулся, родители спят. Я поднимаюсь к себе, падаю на кровать. Смотрю в потолок. Трещина-змея извивается надо мной. Браслет на запястье будто пульсирует в такт сердцу.

Завтра новый день и снова врать. Но сегодня я был счастлив и плевать, что это счастье краденое.

Глава 11. Лидия

***

Дверь машины захлопывается с мягким, тяжелым звуком.

Я стою на тротуаре, сжимая в руках рюкзак, смотрю на Петра через стекло, и не могу поверить, что это вообще происходит со мной. Он сидит за рулем, освещенный тусклым светом приборной панели. Смотрит на меня и улыбается.

Надо идти. Нельзя стоять и пялиться, как дура. Он же подумает...

Разворачиваюсь и почти бегу к подъезду, потому что если я останусь стоять еще хоть секунду, то просто растворюсь в этом странном, щемящем счастье, которое распирает грудную клетку изнутри. Снег скрипит под ногами, рюкзак подпрыгивает на спине, и каждый шаг отдается в висках радостным стуком.

Влетаю в подъезд, захлопываю за собой дверь и прислоняюсь к стене спиной, потому что ноги вдруг становятся ватными и отказываются держать. Сердце колотится, как сумасшедшее, в ушах шумит кровь, и я стою в этом пропахшем сыростью подъезде с вечно моргающей лампочкой и грязным полом, и мне кажется, что я в самом прекрасном месте на земле.

Потому что только что меня высадил из своей машины Петр Греховцев.

Залетаю на пятый этаж, не касаясь ступенек. Ключи дрожат в руках, никак не попадают в замок, и я тихо смеюсь вслух, надеясь, что соседи не услышат.

Наконец дверь поддается, я вваливаюсь в прихожую, скидываю ботинки, даже не развязывая шнурки, вешаю куртку куда-то мимо вешалки. В коридоре темно, из кухни пробивается теплый свет и запах чая с бергамотом, который любит Светка.

Но сначала я иду к окну. Подбегаю к подоконнику, выглядываю во двор, осторожно, чтобы не выдать себя силуэтом. Машина Греховцева все еще стоит на том же месте. Он сидит и смотрит на мои окна.

Включаю свет в комнате и через несколько секунд машина медленно уезжает, исчезая за поворотом, увозя с собой часть меня, которую я, кажется, только что подарила.

Падаю на кровать лицом в подушку. Хочется визжать, дрыгать ногами, кричать в голос, кататься по кровати и бить подушку кулаками от переполняющего, разрывающего изнутри счастья.

Зажимаю рот ладонью и тихонько пищу в подушку, потому что Светка на кухне, и она не поймет, а объяснять что-то сейчас выше моих сил. Достаю телефон, пальцы дрожат, когда набираю сообщение. Хочется написать что-то важное, значительное, но слова рассыпаются, и получается простое, честное, то, что внутри:

Лида: Спасибо за сегодня. Я давно так не смеялась. Ты очень… искренний. Спокойной ночи

И сердечко. Просто маленькое красное сердечко, в котором помещается все, что я не могу сказать словами.

Почти сразу приходит ответ, будто Петр ждал, держал телефон в руках.

Петр Греховцев: Спокойной ночи, Лида. Ты тоже… И это прекрасно

Сердце замирает, а потом разгоняется с новой силой. Я перечитываю эти несколько слов раз, два, десять, двадцать, вглядываюсь в каждую букву, провожу пальцем по экрану, будто могу дотронуться до его рук, до его голоса, запертого в этих строчках.

«Ты тоже… И это прекрасно».

Улыбка растягивает губы до ушей, и я ничего не могу с этим поделать. Прижимаю телефон к груди, чувствуя, как он греет кожу через тонкую футболку, и кажется, что это греет не телефон, а его слова, его внимание, адресованное лично мне.

— Лид! Я чай наливаю, ты идешь? — голос Светки врывается в мою эйфорию, разрезает ее на куски, возвращая в реальность, где придется делать вид, что ничего особенного не произошло.

— Иду! — кричу в ответ, и через силу заставляю себя встать с кровати, спрятать улыбку глубоко внутрь и выйти в коридор.

Захожу на кухню, стараясь выглядеть максимально обычно и буднично, как будто сегодня самый рядовой день в моей жизни. Светка сидит за столом, обхватив ладонями большую кружку с россыпью мелких цветочков, и смотрит в телефон.

Напротив нее стоит вторая кружка, пустая, дожидается меня.

— О, привет, — говорит она, даже не поднимая головы. — Чего так долго? Практика же до пяти должна была быть.

— Ну… — тяну я, плюхаясь на стул и пододвигая к себе чайник. — Практика как обычно. Очередь, Галина Сергеевна гоняла по полной, пациентам вечно все объяснять по десять раз. Потом… немного прогулялась.

— Прогулялась? — Светка наконец отрывается от экрана и впивается в меня взглядом, подозрительным и цепким. — По такому холоду? Там же минус пятнадцать, ты с ума сошла?

— Морозный воздух полезен, — пожимаю плечами с максимально возможным равнодушием и отвожу глаза, делая вид, что очень занята процессом заваривания чая. Заливаю кипяток в кружку, погружаю пакетик, наблюдаю, как вода окрашивается в янтарный цвет, только бы не смотреть на подругу.

Светка молчит, но я физически ощущаю ее взгляд кожей, каждым миллиметром лица, которое предательски продолжает хранить следы моей дурацкой счастливой улыбки.

— Раскраснелась и сияешь вся, — произносит она наконец, и в голосе звучит неподдельное любопытство. — Прямо светишься изнутри.

— Домой пришла, — бормочу я, делая глоток обжигающего чая и морщась. — С мороза, а тут чай горячий, тепло. Вот и сияю. Организм так реагирует.

— Чего-то ты темнишь, подруга, — Светка склоняет голову набок, разглядывая меня так, будто я подозрительный экспонат в музее. — Я тебя сто лет знаю, когда ты так сияешь, значит, случилось что-то.

— Да нет же, — тяну я со всем возможным равнодушием, на которое способна, хотя внутри все дрожит от желания рассказать, выплеснуть, поделиться этим огромным, невыносимым счастьем. — Ничего интересного. Обычный день. Практика, дорога, чай. Все, как всегда.

Светка хмыкает, экран ее телефона вспыхивает новым уведомлением, и уголки ее губ ползут вверх.

— Ладно, не хочешь — не рассказывай, — бросает она уже рассеянно, быстро печатая ответ.

Я выдыхаю так, что, кажется, воздух в комнате слегка колышется. Поднимаю кружку, делаю глоток, обжигаю губы, но не чувствую боли, мысли все там, в кофейне, за столиком у окна, напротив Петра. Вспоминаю, как он смотрел, как слушал, когда я рассказывала про Мишу и наклейки. Вспоминаю его голос, низкий и чуть хрипловатый, когда он сказал, что не хочет со мной общаться, как с фанаткой.

Сердце снова заходится в пляс, и я сжимаю кружку сильнее, пытаясь унять противную, сладкую дрожь в пальцах.

— Вкусный чай, — говорю в пустоту, лишь бы что-то сказать, лишь бы не молчать слишком многозначительно.

Светка хмыкает, но даже не поднимает головы. Там, в телефоне, видимо, что-то интересное.

Я допиваю быстро и не чувствуя вкуса, мою кружку и ухожу в комнату, пока Светка снова не начала задавать вопросы.

Снова ложусь на кровать. Смотрю в потолок, где играют тени от проезжающих мимо машин. Где-то наверху топают соседи, за стенкой лает собака.

Достаю телефон из кармана, открываю переписку, последнее сообщение:

Петр Греховцев: Спокойной ночи, Лида. Ты тоже… И это прекрасно

Улыбаюсь. Глаза слипаются. Сегодня был длинный, бесконечно долгий и бесконечно прекрасный день. Я проваливаюсь в сон, медленно, как в теплую воду, и последняя мысль о глазах Греховцева.

— Ли-ид! Иди скорей сюда! — громкий, почти истеричный крик Светки вышвыривает меня из сладкой полудремы, разрывает сон на куски, и я подскакиваю на кровати с бешено колотящимся сердцем.

— Чего тебе? — ору в ответ, пытаясь сообразить, сколько времени прошло и что вообще случилось.

— Иди быстрее! — орет она так, будто в квартире пожар или хотя бы прорвало трубу.

Я вскакиваю, натыкаюсь ногой на угол кровати, шиплю от боли, но все равно вылетаю в коридор и влетаю на кухню.