Фанатка брата. Любовь по ошибке

Ага, знаю я их девчонок.

— Отвалите, — бурчу я, вжимаясь в сиденье. — Мне бы до кровати доползти.

— Слаба-а-ак, — тянет Рафаэль.

— Я не вы, — закрываю глаза.

Машина несется по заснеженным улицам. Музыка долбит по ушам, друзья горланят на все лады, а я сжимаю в руке телефон и думаю о Лиде. О том, что она сейчас, наверное, спит. Примерная девочка видит сны. Может быть, обо мне. То есть о моем брате. Какая разница.

Улыбаюсь своим мыслям, как идиот.

— Паш, ты как? Не укачало? — ржут друзья, резко останавливаясь напротив калитки моего дома.

Желудок опасно дергается вместе со мной, но содержимое остается на месте.

— Норм, — выдыхаю я и почти вываливаюсь из душной машины на свежий воздух.

В очередной раз потусили знатно, до сих пор в себя прийти не могу. Все же не надо было столько пить.

— Дойдешь? — уточняет Туз с многозначительно играет бровями. — Или помочь? Заодно и подарок отдашь.

Этот урод все-таки выиграл наш спор, теперь я, ко всему прочему, еще и торчу ему подарок от предков. Который сам еще в глаза не видел.

— Справлюсь, — отмахиваюсь и, подхватив пригоршню снега, растираю по лицу.

— Ладно, звони, как очухаешься, — перекрикивает музыку Янис. — У нас обширная программа на каникулы.

— Добро, — взмахиваю рукой, и машина друзей уезжает, оставляя меня одного в колючей тишине зимнего вечера.

Голова гудит, внутри все ноет тупой, размытой тяжестью. Хорошо отметили. Слишком хорошо. Плетусь к дому. Желание одно — упасть на кровать. Отрубиться на пару суток, чтобы никто не кантовал. Еще бы женское тело под бок и горловой минет в придачу, чтоб аж в ушах звенело от удовольствия.

Открываю дверь и сразу наваливается волна тепла и запахов. Ваниль и корица. Этот аромат, как физический удар по лицу, мамин любимый пирог и готовит его только один человек. Можно не надо!

В прихожей идеальный порядок, ботинки стоят ровно, на вешалке висит новая куртка брата. Скидываю ботинки и, не раздеваясь, падаю на мягкий пуфик. Опираюсь спиной на стену и прикрываю глаза. Меня рубит, хочется, чтобы мир сузился до темноты под веками и пульсации в висках.

Слышу шаги. Быстрые, легкие, уверенные. Знакомый до тошноты ритм.

— О, братан.

Только вспомнил вот и появился. Моя личная карма в виде брата-близнеца. Открываю один глаз. Петр стоит в проеме, ведущем в кухню, вытирает руки кухонным полотенцем. Свежий и отдохнувший. У него режим.

— Хреново выглядишь, — констатирует он, а в его голосе нет и тени сочувствия. Только легкое, снисходительное веселье.

Внутри что-то сжимается, холодное и острое. Старший я, на целых три минуты, а выпендривается вечно он. Потому что у него видите ли талант. Петр у нас самородок-хоккеист, подающий большие надежды, не то, что я ущербный рудимент, погрязший в тусовках с друзьями.

— Отвали, — бормочу я, снова закрывая глаза. Хочу, чтобы брат испарился и забрал с собой этот пахнущий корицей мир.

Но Петр не собирается подчиняться, а наоборот идет ко мне. Физически ощущаю, как он нависает надо мной.

— Да брось, братишка, давай обнимемся, — в его тоне сквозит та же дежурная бравада, с которой он общается с болельщиками. Искренне? Неискренне? Черт его знает. Пит как хамелеон. Со мной одно, с родителями другое, с телками третье.

— Отстань, я сказал, — огрызаюсь, не двигаясь.

Но у него свои планы. Брат делает свой коронный ход. Отводит руку, запрокидывает голову и орет на весь дом.

— Ма-ам! Пашка вернулся!

Тихий, едкий гнев пронзает похмельную апатию.

— Идиот, — цежу сквозь стиснутые зубы и распахиваю веки.

Мгновенно отталкиваюсь от стены, встаю. Голова кружится, но я выпрямляюсь. Нельзя чтобы мама застала меня таким помятым. Из гостиной слышны быстрые шаги. Мамины. Легкая тревога, прикрытая радостью.

— Все нормально?

Петр смотрит на меня снисходительно и складывает руки на груди. Он — солнце, вокруг которого все вращаются. Просто включает свет, не задумываясь, что кого-то может ослепить.

— Все в порядке, мам! — кричу я.

— Просто немного перебрал, — добавляет брат.

Нарочно говорит громко, чтобы мама услышала и контекст был установлен сразу

— Паш? Ты это? Ой, сынок…

Появляется мама. Во взгляде смесь облегчения и того самого, привычного разочарования. Она смотрит на меня, потом на Петра. Сравнивает, как всегда. Один сын эталон, второй — непутевый.

— Ну вот, — говорит брат, хлопая меня по плечу. — Живой-здоровый, всего лишь немного помятый.

Мама качает головой и скрывается в кухне. Пит улыбается мне так, будто мы только что разыграли милую шутку.

— Иди умывайся, — говорит уже тише, по-дружески. — Пирог с корицей еще теплый. Я сам испек.

— Пошел ты нахрен со своим пирогом, — выплевываю я, скидываю куртку и прохожу мимо него к лестнице.

Поднимаюсь к себе в комнату и захлопываю дверь с грохотом, который болезненным эхом отдается в висках. Падаю на кровать лицом в подушку, закрываю глаза и слышу настойчивую вибрацию телефона. Входящее сообщение.

Нехотя вытаскиваю из кармана и приоткрываю один глаз, чтобы прочитать.

Лида: «Доброе утро, Петр. Надеюсь, ты все-таки поспал хоть чуть-чуть?»

Читаю и зубы сами собой сжимаются до скрежета. В груди вспыхивает пламя, от которого плавятся внутренности. Петр! Мать твою! Небрежно откидываю от себя гаджет, накрываю голову второй подушкой и закрываю глаза, желая провалиться в спасительную глубину сна.

Глава 8. Лидия

* * *

Телефон вибрирует в семь утра.

Я уже не сплю. Мне кажется, что я вообще не спала. Ворочалась, смотрела в потолок, перечитывала переписку, снова откладывала, снова брала. В голове густая каша из слов Петра.

Встаю рывком, хотя тело требует еще хотя бы час. Нельзя. Галина Сергеевна опозданий не прощает, а субботняя практика в травматологии — это не шутки. Там люди с реальной болью, а не с моими выдуманными бабочками в животе.

Светка уже крутится в коридоре, слышно, как гремит дверцей шкафа.

— Лид, ты скоро? — орет из прихожей. — Я в душ первой!

— Нет, я! — подскакиваю, натягивая спортивки. — Я на практику опаздываю!

Вылетаю в коридор, сталкиваюсь с ней нос к носу. Светка в махровом халате, с полотенцем на плече, смотрит на меня с прищуром.

— О, проснулась. А я уж думала, ты там с Греховцевым своим всю ночь мысленно переписываешься.

Щеки вспыхивают мгновенно. Я отвожу взгляд, но поздно, она все видит.

— Чего молчишь? — тянет насмешливо. — Опять всю ночь в потолок смотрела и страдала?

— Свет, отстань, — бурчу я, пытаясь протиснуться в ванную. — Мне правда надо.

— Ага, беги. — Она ловко перегораживает проход. — Только признайся: он тебе хоть приснился?

Выдыхаю. Хорошо, что она не знает и телефон не пытается выдать мою тайну.

— Свет, я опаздываю.

Подруга смотрит на меня пару секунд, потом вздыхает и отступает.

— Ладно. Но вечером мы с тобой устроим посиделки.

— Договорились.

Захлопываю дверь ванной и прижимаюсь лбом к холодному кафелю. Она думает, я сумасшедшая фанатка, которая придумала себе любовь. Возможно так и есть, только Петр Греховцев уже реальный.

Сердце колотится. Смотрю на себя в зеркало глаза блестят, под ними тени, волосы торчат в разные стороны. Дура. Счастливая дура.

Душ вышибает остатки сна ледяной водой. Я специально делаю холоднее, чтобы прийти в себя, чтобы перестать улыбаться как ненормальная. Вода стекает по спине, по лицу, а я все равно думаю о Петре.

Вылетаю из ванной через десять минут, хватаю со стола бутерброд и жую его на ходу. Светка уже ушла в свою комнату, оттуда доносится музыка. Я быстро собираю рюкзак: тетрадь, сменка, вода. Телефон на секунду зависает в руке.

Ни одного сообщения. Ну и ладно. Греховцев спит, наверное. У него отпуск, имеет право. Я не буду навязчивой.

Прячу телефон в карман и выбегаю на улицу.

Мороз щиплет щеки, под ногами скрипит снег. Я почти бегу к остановке, но внутри тепло, от которого не хочется избавляться.

В травматологию я вхожу ровно в девять, как велела Галина Сергеевна.

Тяжелый, стерильный запах бьет в нос сразу, въевшаяся в стены смесь хлорки и антисептика. Я здесь уже почти месяц, каждую субботу. Кто-то из группы ныл, просился в платное отделение или хотя бы в регистратуру, где чисто, тихо и пациенты не истекают кровью. Я, наоборот, выбрала травму.

Здесь не до сантиментов. Гипс, слезы, сломанные кости, только хардкор, но мне нравится, хотя бы понятно, что болит и почему.

Галина Сергеевна — женщина лет пятидесяти с собранными в тугой пучок волосами и руками, которые помнят тысячи переломов. Говорят, она может определить вывих на ощупь, даже не глядя. Она смотрит на меня поверх очков.

— Опоздали на минуту.

— Я исправлюсь, — киваю.

— Переодевайтесь, мойте руки. Сегодня много народу.

Вешаю куртку в шкафчик, натягиваю халат. Мою руки с мылом — тщательно, как учили, между пальцев, запястья, вращательными движениями. Холодная вода чуть успокаивает. Прячет румянец, который до сих пор не сошел со щек.

В коридоре очередь. Старушка с замотанным бинтом запястьем, мужчина с подозрительно выгнутой рукой, мальчик лет семи с мамой. Мальчик хнычет, уткнувшись в материнскую куртку. У него, судя по карточке, ушиб пальца, дверью прищемил. Пустяк, но для ребенка трагедия.

— Не хочу к врачу! — ноет он. — Больно!

Мама беспомощно оглядывается, переминается с ноги на ногу. Галина Сергеевна заполняет бумаги, даже головы не поднимает, не ее зона ответственности, пока не войдут в кабинет.

Я приседаю на корточки рядом с мальчиком.

— Привет. Как тебя зовут?

Он смотрит исподлобья, шмыгает носом. Глаза красные, мокрые.

— Миша…

— Миша, знаешь, у меня тоже палец болел недавно. — Я протягиваю руку, показываю едва заметный шрам на подушечке. — Видишь? Ножом порезала, когда подарок делала. Сначала было больно, а потом зажило. И у тебя заживет.

— А больно будет? — шепчет он. В голосе уже не истерика, а любопытство, смешанное со страхом.

— Немножко. Но ты же смелый, да? Смелые могут потерпеть немножко.

Он сопит, вытирает нос рукавом. Смотрит на меня, потом на дверь кабинета, потом снова на меня.

— А там страшно?

— Там тетя добрая. Немножко строгая, но добрая. И знаешь что? Если ты потерпишь и не будешь плакать, у меня есть наклейки с собачками. Я тебе потом дам самую лучшую.

У меня правда есть наклейки. Купила когда-то, стоили копейки, лежат в боковом кармане. Даже не помню, зачем брала. Но сейчас очень пригодятся.

Миша шмыгает носом в последний раз и решительно кивает:

— Я потерплю.

Мама смотрит на меня с такой благодарностью, будто я ребенка от смерти спасла, а не просто поговорила. Я поднимаюсь, отхожу к окну.

Галина Сергеевна, не отрываясь от бумаг, говорит:

— Неплохо.

Я не знаю, что ответить, поэтому просто киваю.

Смотрю в окно на заснеженный двор, на людей, которые спешат по своим делам. Внутри странное чувство. Я умею говорить с людьми, успокаивать, находить нужные слова. В травматологии я не мечтательница, не фанатка, не девушка, которая ждет сообщений от звезды. Я собранная, четкая, нужная.

Здесь нет места Петру Греховцеву. Или?.. Достаю из кармана телефон. Украдкой перечитываю переписку с Петром и все же решаюсь написать первой.

Лида: «Доброе утро, Петр. Надеюсь, ты все-таки поспал хоть чуть-чуть?»

Сообщение доставлено и прочитано почти мгновенно. Но ответ не приходит. Неприятный озноб проходит по телу, вздыбливая крошечные волоски на коже.

Почему он не отвечает? Не хочу сейчас об этом думать, но думаю только об этом и нервно кусаю губы.

— Лида, — зовет Галина Сергеевна. — Зовите следующего.

Я вздрагиваю от неожиданности, будто меня поймали с поличным, убираю телефон в карман и иду к двери.

Миша с мамой уже заходят в кабинет. Он оглядывается на меня и машет замотанным пальцем. Я подмигиваю ему и ощущаю, как телефон в кармане вибрирует. Это он… Греховцев… ответил, а я не могу прочитать.

Глава 9. Павел

* * *

Телефон так и лежит на кровати, куда я его швырнул. Экран погас, и это хорошо. Не вижу значит не думаю.

Лежу лицом в подушку, пытаясь провалиться в сон. В висках стучит, во рту пустыня, внутри пустота. Идеальное состояние, чтобы отрубиться на пару часов.

Не получается.

Ворочаюсь с боку на бок, подушка сбивается, одеяло сползает. Глаза закрыты, но перед ними не темнота, а слова сообщения.

«Доброе утро, Петр. Надеюсь, ты все-таки поспал хоть чуть-чуть?»

Петр. Блядь.

Переворачиваюсь на спину, смотрю в потолок. Там трещина, давно уже, еще с детства. Мы с Петром в детстве любили лежать вот так и придумывать, на что она похожа. Он видел хоккейную клюшку. Я змею.

Сейчас трещина похожа на удавку. Глупость какая.

Рука сама тянется к гаджету. Нашариваю телефон, подношу к лицу. Экран от яркости режет глаза.

Сообщение от Лиды. Смотрю на имя и чувствую, как внутри дергается что-то незнакомое. То самое, что заставило надеть этот дурацкий браслет и не снимать.

Ломка.

Чистой воды ломка.

Я усмехаюсь своим мыслям, но усмешка выходит кривая. Потому что это правда. Я подсел. На ее наивность, на ее сообщения, на этот дурацкий образ, который сам же и создал.

Отвечать или нет?

Разум орет: «Не надо! Хватит! Откажись, пока не поздно!»

А внутри пустота, которую может заполнить только она. Только ее слова. Только этот дурацкий, ванильный, приторный диалог.

Пальцы сами набирают.

Павел (Петр): «Поспал пару часов. Этого достаточно. А ты чего не спишь? Выходной же»

Отправляю и замираю. Смотрю на экран, жду. Три точки не появляются.

Минута. Две. Пять. Ничего. Лида не читает.

В груди начинает разрастаться что-то липкое и злое. Нервы натягиваются до звона. Я сжимаю телефон так, что, кажется, стекло сейчас треснет.

Что за херня? Почему она молчит? Занята? Спит еще? Или поняла, что я не тот, кто ей нужен? Или просто решила, что наигралась?

Кидаю телефон на кровать. Он падает, подпрыгивает. Я смотрю на него, как на врага.

Не выдерживаю. Бью кулаком по постели. Матрас глушит удар, но в плече отдается болью. Хорошо. Боль отвлекает.

Вскакиваю, начинаю ходить по комнате. Туда-сюда. Как зверь в клетке. Мысли скачут, путаются, сменяют друг друга.

Зачем тебе это?
Ты же сам не хотел ничего серьезного.
Это просто игра.
Игра, блядь.

Останавливаюсь у окна. Смотрю на заснеженный сад. Там, внизу, на лавке, Лида сидела. Дрожала. Ждала Петра.

Телефон вибрирует.

Я подлетаю к кровати, хватаю его, как спасение.

Лида: «Я на учебе»

Я выдыхаю. Воздух выходит со свистом, и я даже не замечал, что задерживал дыхание.

Учеба. Точно. Она же студентка. Примерная девочка, живущая по расписанию.

Сажусь на край кровати, печатаю быстро, пока передумал.

Павел (Петр): «Учишься на кого?»

Лида: «Практика. В травматологии. Тут, как всегда, очередь и всякие ужастики. Но я люблю это.»

Выдыхаю. Воздух выходит со свистом, и я только сейчас замечаю, что все это время сидел напряженный, как струна.

Травматология. Она проходит практику в травматологии. Интересно.

Павел (Петр): «А чего там любить? Крики, кровища, сломанные кости, свернутые челюсти.»

Лида: «Зато там все по-настоящему. И помогать людям — это… приятно. Ты же тоже радость людям даришь, когда шайбы забрасываешь.»

Я смотрю на экран и чувствую, как внутри все переворачивается. Она сравнивает меня с собой. Думает, что мы похожи. Что я тоже «дарю радость».

Если бы она знала.

Лида: «Только что успокоила мальчика, который плакал. Сказала, что подарю наклейку, если потерпит. Он перестал плакать. Такое счастье, ты не представляешь!»

Я читаю и чувствую, как уголки губ сами ползут вверх.

Мальчик. Наклейка. Она там, в своей травматологии находит время, чтобы успокоить ребенка.

Таких не бывает. В моем мире таких не бывает.

Павел (Петр): «Представляю. Ты молодец»

Лида: «Спасибо. А ты чем занят?»

Павел (Петр): «Лежу. Думаю о тебе»

Отправляю и сам фигею от своей честности. Слишком откровенно.

Но ответ приходит быстро.

Лида: «Правда?»

Павел (Петр): «Правда»

Долгая пауза. Потом:

Лида: «Я тоже о тебе думаю. Глупо, да? Мы виделись один раз, а я…»

Не дописывает. Но я и так понимаю.

Павел (Петр): «Не глупо. Я тоже»

Ложь. Чистая ложь. Потому что она думает о Петре. А я о ней не просто думаю, а еще и представляю во всяких кайфовых позах.

Но, собственно какая разница?

Павел (Петр): «Ты там до скольки?»

Лида: «До пяти. А что?»

Сердце пропускает удар.

Павел (Петр): «Давай встретимся после. Посидим где-нибудь»

Отправляю и замираю. Три точки появляются сразу. Исчезают. Появляются снова. Исчезают.

Она печатает. Стирает. Думает.

Я начинаю звереть. Что там думать? Просто «да» или «нет».

Пишу еще одно, пока не передумал:

Павел (Петр): «Если занята так и скажи. Не буду мешать»

Провокация. Чистая провокация. Давлю на жалость.

Ответ приходит почти сразу.

Лида: «Нет, не занята. Просто… неожиданно. Ты правда хочешь?»

Начинаю раздражаться.

Павел (Петр): «Правда»

Лида: «Тогда давай. Я скину адрес и когда освобожусь»

Я откидываюсь на подушку. Потолок плывет перед глазами. В груди — странное, щемящее чувство. Радость? Страх? Азарт?

Все вместе.

В дверь стучат. Не дожидаясь ответа, входит Петр. В шортах, с мокрыми после душа волосами, пахнет своим гелем для душа свежим, цитрусовым. Я ненавижу этот запах. Потому что он всегда пахнет победителем.

— Чего такой хмурый? — спрашивает, плюхаясь в кресло.

— Нормальный, — бурчу, пряча телефон под подушку.

Он смотрит по сторонам. Взгляд цепляется за мою руку, которая лежит поверх одеяла, а на ней браслет.

— О, — Петр приподнимает бровь. — А это что за херня?

Внутри все сжимается. Поздно убирать руку, брат уже заметил. Тянется, хватает меня за запястье, крутит перед глазами.

— Волчья лапа, — усмехается. — Детский сад какой-то. Ты где это взял?

Выдергиваю руку. Злость закипает мгновенно и ошпаривает горячей волной.

— Отвали. Не твое дело.

— Да ладно тебе, — он все еще улыбается, но в глазах любопытство. — Просто странно. Ты никогда ничего такого не носил. Откуда?

— Подарили, — цежу сквозь зубы.

— Кто? — Петр прищуривается. — Какая-нибудь поклонница? Прогресс.

В его голосе сквозит насмешка, но не злая. Скорее снисходительная, как у старшего брата, который наблюдает за успехами младшего.

— А что, не может быть?

— Может, конечно, — он пожимает плечами. — Просто удивительно. Обычно шлюхи на вечер, а тут девчачие цацки.

— Может, я просто людям нравлюсь, — говорю как можно равнодушнее.

Петр смеется. Громко, искренне. Его смех режет хуже ножа.

— Пашка, ты серьезно? — он встает, хлопает меня по плечу. — Ладно, брат, радуйся своей популярности. Носи свой браслетик, если нравится. Хотя, если честно, выглядит как поделка из детского сада. Но тебе идет.

— Пошел ты, — огрызаюсь.

Брат показывает фак и скрывается за дверью. И зачем приходил? Я сжимаю зубы так, что скулы сводит. Для него это детский сад. Поделка.

А для Лиды целый мир, который она вырезала своими руками. Думая о нем. Ношу его я.

Смотрю на браслет. Волчья лапа смотрит в ответ. Как будто спрашивает: «Ну что, самозванец? Долго еще будешь терпеть?»

Долго. Сколько придется. Детский сад. Ну и пусть. Это мой детский сад.

Глава 10. Павел

* * *

Время тянется бесконечно. Я перечитываю переписку раз сто. Смотрю на часы каждые пять минут. Петр уходит по своим делам, мама зовет к столу, я отмахиваюсь. Пора.

Одеваюсь быстро. Джинсы, свитер, куртка. Без понтов. Как есть. Спускаюсь вниз. Петра уже нет, уехал к своим спонсорам. Родители на кухне, пахнет ужином.

— Я ненадолго, — бросаю. — Встречусь с друзьями.

— Хорошо, сынок, — мама улыбается. — Возвращайся пораньше.

Киваю и выхожу.

Сажусь в машину. Завожу двигатель. Смотрю на пустое пассажирский сиденье.

Сорок минут езды. Сорок минут, чтобы придумать, как не облажаться.

Врубаю музыку погромче, чтобы заглушить мысли. Не заглушает.

Лида будет там. Будет смотреть на меня своими огромными глазами. Будет улыбаться. Будет верить. А я буду врать. Плевать!

Паркуюсь у сквера. Пишу:

Павел (Петр): «Освободилась?»

Лида: «Да!. Устала ужасно, но держусь.»

Павел (Петр): «Жду. Выходи»

Выхожу из машины, опираюсь на капот. Смотрю на двери травмпункта.

Сердце колотится как бешеное. Черт, надо было цветы, наверное, купить. Не додумался… косяк.

Из дверей выходят две девушки. Одна из них Лида. Она слушает свою спутницу, кивает, потом оборачивается и видит меня.

И даже отсюда я замечаю, как ее лицо озаряется. Той самой улыбкой. Чистой. Счастливой. Доверчивой.

Она что-то говорит второй девушке, та нехотя кивает, но продолжает пялиться на меня. Потом Лида отделяется и идет ко мне. Легко, почти бежит.

Короткая куртка, джинсы, шапка с помпоном. Такая простая и красивая. Моя.

Подходит. Останавливается в паре шагов. Запыхалась, щеки красные.

— Привет, — выдыхает.

— Привет, — говорю я. — Замерзла?

— Немного. — Улыбается. — Но это ничего.

Я открываю перед ней дверь машины. Она садится.

Черт. Черт. Черт. Удавка затягивается вокруг шеи и обратно уже не отмотать. Значит придется получать удовольствие здесь и сейчас. А что будет потом… будет потом!

Я в игре. В ее игре. В своей игре. И выиграть здесь можно только одним способом, никогда не рассказывать правду.

Сажусь за руль. Поворачиваюсь к ней.

— Куда поедем?

— Тут недалеко есть маленькая кофейня. Мы с подругой иногда ходим. Там уютно.

— Веди.

Лида показывает дорогу. Я еду и краем глаза смотрю на нее. Она сидит, пристегнутая, сжимает рюкзак на коленях. Смотрит вперед, но я вижу, как она улыбается своим мыслям.

Браслет под рукавом жжет запястье. Напоминает. Но я уже не хочу помнить.

Кофейня и правда маленькая. Уютная. С венскими стульями и диванчиками, с запахом свежемолотых зерен. Мы садимся у окна. Лида заказывает капучино, я — американо.

Сидим молча. Неловко.

— Ты волнуешься? — спрашивает вдруг.