Билет до конечной. Поезд в Собибор

— Живи пока, — и уже уходя, через плечо: — Но очередь твоя не пропала. Очередь твоя за мной.

Печерский находит меня в тени будки сам. Подходит, встаёт рядом, не глядя, мы оба смотрим на состав, на людей, на костерок, который кто-то уже развёл у штабеля шпал вопреки всякой маскировке, но гасить его ни у него, ни у меня не поднимается рука.

— Спрашивать, кто ты, надо полагать, без толку, — говорит он.

— Пока — да, — соглашаюсь я. — Ни к чему вообще. Мундир я не сниму, так надо. Приставь ко мне двоих своих.

Он кивает, не соглашаясь, а пока откладывая, я вижу разницу, данный вопрос у него никуда не денется, он просто убран в вещмешок до лучших времён. Некоторое время стоим молча. У костерка кто-то из освобождённых заводит вполголоса песню — не нашу и не здешнюю, старую, тягучую. Но её тут же, на втором такте, гасят соседи, тихо ты, лес кругом. Печерский слушает оборванный такт с таким лицом, что я решаюсь на вопрос сам:

— Твои — из какого лагеря?

— Минск, лесной лагерь, — отвечает он ровно. — Кадровые, почти все с сорок первого в плену.

— Возили нас, — он усмехается без веселья, — как особо ценный груз, отдельный вагон, пересчёт дважды в день. Немцы народ хозяйственный, зря ничего не возят. Мы всю дорогу гадали, на какую работу. Теперь понимаю, что работа предполагалась короткая.

— А остальной эшелон?

— Гражданские. Минское гетто, кого ещё не… — он не договаривает, и не надо. — Старики, женщины, дети. Мы их через стенку слышали двое суток.

— Знаешь, что самое тяжёлое в плену, командир? Не голод. Слышать через стенку детей и сидеть смирно, — он поворачивается. — Поэтому не спрашивай, почему я тебе поверил за семь секунд. Я не тебе поверил, я поверил, что хуже, чем по имеющему для нас всех расписанию, уже не будет.

— Хорошо, что поверил. Пока эти люди спасены. Сейчас бы уже задыхались в газовой камере, — благодарю его я.

— Тогда говорим по делу, — он поворачивается, я вижу, что решение у него уже готово, он пришёл не советоваться, а распределять работу. — Здесь почти две тысячи людей. Треть никуда не дойдёт и до утра, потому что старики, дети и больные. Идти им некуда, есть просто нечего, оружия — всего двадцать стволов с ограниченным боекомплектом. Правда, есть пулемет и к нему шесть сотен патронов. К рассвету нас хватятся из лагеря, к полудню здесь будет всё, что у них есть в округе. Ты знаешь местность, ты знал мою фамилию, ты знал про пулемёт.

Я киваю головой, что все знал.

— Значит, знаешь, что делать дальше. Говори.

И я говорю, потому что знаю. Полтора часа назад, в купе, листая бумаги Ниманна, я нашёл среди накладных документ, от которого у меня, старого архивного грызуна, дрогнуло сердце. Требование на довольствие, станция снабжения, шесть километров по этой самой ветке. Там есть склад. Продовольствие, вещевое имущество, аптечный пункт, гарнизон — два десятка тыловиков при одном обер-фельдфебеле.

— В шести километрах отсюда — немецкий склад, — говорю я. — Хлеб, консервы, шинели, медикаменты. Охрана — двадцать человек писарской команды. К рассвету он должен быть наш, брать его будем красиво. Я подъеду туда с эшелоном и приму объект под карантин, а ты войдёшь с тыла и объяснишь гарнизону новую санитарную обстановку.

Печерский смотрит на меня долго. Потом впервые за эту ночь у него шевелится угол рта. Не улыбка ещё, но уже черновик улыбки.

— Из чего выбирать, — говорит он. — Теперь есть из чего. Хотя бы накормим всех еще один раз досыта. И на двадцать фашистов станет меньше.

— На двадцать уже стало меньше, пусть не все они были немцами, — напоминаю ему я.

— У нас трое пленных. Что с ними делать? — еще вопрос, который меня немного удивляет.

— Прощать нельзя, перевоспитывать нет смысла, отпускать тоже. Если украинцы, которые «травники», тех повесить. Лучше бы на длинной веревке, но времени нет. Если нет — просто на колени и пулю в затылок, — подумав, отвечаю я. — И всем на грудь бумагу, что исполняли преступные приказы нацистских преступников.

— Хорошо, так будет правильно, — соглашается Печерский. — Только бумаги нет.

— У меня есть. Я напишу и повешу, — обещаю ему.

И уходит распоряжаться, а я смотрю ему в спину, впервые понимаю по-настоящему, что я наделал этой ночью. В моей истории этот человек за три недели поднял восстание в аду с шестью сотнями измученных людей, изнутри проволоки, без единого шанса. Я украл у него те три недели. Взамен я, сам того не планируя, выдал ему задачу, за которую не взялся бы ни один штаб. Провести две тысячи гражданских, стариков, женщин, детей, больных через оккупированную страну, через облавы, через наступающую зиму, провести туда, где их примут и спрячут.

Восстание пока длится всего один час. Это спасение будет длиться месяцы. Историки, если доживём, пусть сами решают, какой из двух подвигов больше. Я для себя уже решил.

За спиной у нас, у всего состава, кто-то из бывших пленных вслух пересчитывает трофейное оружие. Но тут второй человек во мне, который не отдыхает никогда, дёргает меня за рукав и заставляет проделать собственную арифметику. По ведомости при эшелоне двадцать один. Считаю, как учили, по местам, у вагона легли трое, ефрейтор и двое вахманов, расчёт у пулемёта — двое, у паровоза — двое; на переезде — двое, ещё четверо из хвостового оцепления, выбежавшие на выстрелы прямо под собственный трофейный пулемёт. Тринадцать убитых. Сдались трое, двое молодых с котелками у будки и один с переезда, бросивший карабин раньше, чем его о том попросили. Четверо ушли в лес на восток — их видели. Тринадцать, трое, четверо, всего двадцать. Машинист с кочегаром не в счёт.

Двадцать один по ведомости, но всего двадцать по счёту.

Ищу глазами по насыпи, по теням, по вагонным чёрным проёмам и не нахожу того, кого недосчитался первым, ещё до всякой арифметики, просто по холоду между лопаток.

Среди убитых нет Грота. И в лес на восток уходили четверо, а он нырял под вагон на запад.

Если на запад — тогда это к лагерю.