На грани мира

По усмешке видно, что никуда он не пойдёт. Но в тот вечер о море говорят все наперебой — кто что слышал, кто что выдумал, — и даже Веслан говорит, что глянул бы разок. По дороге домой.

И эти вечера у костра делаются мне почти домом. Даран роняет скупые байки из своих бесконечных дорог, Орьен слушает с открытым ртом, Веслан строгает лошадку, кто-то заводит тягучую песню, кто-то ворчит, чтоб замолчали. Майра сидит рядом, и я вижу, что и ей тут легче. Мы идём через мёртвую степь, где нас могут убить за один воз соли, — а у огня об этом не думается. Вокруг нас живые люди, и уже за одно это держишься.

На третий или четвёртый день со мной снова случается то, чего я боюсь и не понимаю. Мы бредём по дороге, и я вдруг знаю — ясно, наверняка, — что за ближним подъёмом пойдёт спуск, к сухому руслу, и там будет колодец, а рядом три старые ивы, кривые и полуголые, единственные деревья на всю степь. Я вижу их так, будто уже стоял под ними. И к вечеру всё сходится: подъём, спуск, сухое русло, колодец, три ивы. Возчики радуются воде, поят коней, наполняют бочки, — а я стою в стороне, и меня колотит. В этой степи я первый раз в жизни. Я не мог этого видеть — и всё-таки видел. Что-то во мне знает дорогу, по которой я не шёл, и с каждым днём знает всё больше.

Майра находит меня в стороне, встаёт рядом. Я молчу, и она не спрашивает. У нас с ней давно так повелось: есть вещи, которые каждый несёт молча.

Дни идут, а степь не меняется: трава, ветер, пустая даль. Разбойников нет, и охрана мало-помалу теряет бдительность, у костра смеются громче. Один Даран не расслабляется — всё оглядывает степь, всё пересчитывает возы, будто чует то, чего не видно.

А на меня в последний вечер наваливается тяжесть, какой раньше не бывало. Не то знание дороги, что напугало меня у колодца, — другое. Глухая тревога, как перед грозой, когда воздух густеет и птицы разом смолкают. Только небо чистое, ни облачка, — а тяжесть всё равно густеет, где-то во мне самом. Я сижу у костра, смотрю на лица вокруг — и не могу отделаться от чувства, что гляжу на всё это откуда-то издалека, будто уже вспоминаю, а не вижу. Веслан ловит мой взгляд. «Ты чего приуныл, кузнец?» Я через силу улыбаюсь и отворачиваюсь. Мне хочется их предупредить. А о чём — я и сам не знаю.

Ложусь я в ту ночь с камнем на сердце. Майра ложится рядом. Первую половину ночи спать выпало мне — так у нас повелось ещё с большой дороги. Тревога долго не пускает в сон: я смотрю в чёрное небо, слушаю, как переступают и всхрапывают кони, как ветер шуршит в траве, — а потом всё-таки проваливаюсь, будто в тёмную воду.

И мне снится сон.

Снится, что я лежу у погасшего костра, а вокруг всё спит — возы, кони, люди. Ночь тихая, звёздная. И вдруг я вижу, как от края, из травы, из темноты, отделяются тени. Их много, и они не крадутся, а идут спокойно и неслышно, будто спешить некуда, и я понимаю, что шли они к нам давно, всю дорогу, и вот нагнали. Я хочу крикнуть, поднять людей, но крика нет, и тела нет — я только смотрю.

Тени входят в лагерь и расходятся между спящими. Они не борются и не бьются, а работают тихо и споро, как жнецы на поле. Одна склоняется над крайним возчиком, и он больше не дышит, за ним другой. Я вижу Дарана — он спит, положив руку на нож, и лицо у него во сне спокойное, помолодевшее; тень наклоняется к нему, и я знаю, что человека, который пережил столько дорог, стрел и ножей, сейчас убьют во сне, спящего, и он даже не проснётся. Я вижу Орьена — он свернулся, как щенок, и губы его чуть шевелятся, будто снится ему верховой конь и серебро за морем. И не будет уже ни коня, ни моря, ни драки, которой он так ждал. Я вижу Веслана — он лежит на боку, и в кулаке у него та деревянная лошадка; рука разжимается, лошадка выскальзывает в траву, и одна из теней, проходя, наступает на неё — не со зла, просто не глядя. И я знаю, что там, далеко на западе, трое детей будут ждать отца, который не вернётся, и никто им об этом не скажет.